355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Семен Бабаевский » Семен Бабаевский. Собрание сочинений в 5 томах. Том 4 » Текст книги (страница 11)
Семен Бабаевский. Собрание сочинений в 5 томах. Том 4
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 03:04

Текст книги "Семен Бабаевский. Собрание сочинений в 5 томах. Том 4"


Автор книги: Семен Бабаевский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 48 страниц)

Думал Антон и не мог понять. Или сердце у Кубани такое любвеобильное, щедрое, доброе – не может без того, чтобы не выручить из беды какую-нибудь степную речку? Или пришла пора, и умные люди, явившись на ее берега, сказали: «Вот что, красавица, погуляла в горах, и хватит! Поворачивай на Каспий, там давненько поджидают тебя чабаны и гуртоправы…»

Эх, Кубань, Кубань! Край родимый, сторона речная, привольная! Помню тебя, с твоими станицами и хуторами, с твоими буйными садами, когда ветви, кланяясь тебе, роняют краснобокие яблоки, и они плывут, плывут, краснея и подпрыгивая на бурунах. На что ни взгляни, о чем ни подумай, и уже роятся мысли и встают перед глазами картины, люди, словно бы виденные только вчера… Прошумели, как ветры, годы, и твое прошлое смешалось с настоящим, растворилось в нем, и казачья старина-старинушка сохранилась лишь в песнях, что звенели в станицах тихими вечерами. Не узнать казачьи поселения, разрослись и обзавелись то заводом, сахарным или консервным, то парком на площади, где в праздничные вечера играет самодеятельный духовой оркестр, то Домом культуры и библиотекой, то фонарями и тротуарами на улицах. Посмотри на иную станицу – не станица, а город в степи! Щедра Кубань дарами земли, а еще более щедра людьми. Куда ни заявись, в какое отдаленное местечко ни загляни, и всюду встретишь такие удивительные характеры, таких старательных да прилежных в труде молодцов, что диву даешься, откуда они появились на кубанской земле! И ничего, что не встретишь ни всадника, гарцующего на коне, ни казачьего бешмета со строчкой пуговиц на груди, ни кинжала на поясе в ножнах чеканного серебра. И ничего, что лишь изредка попадаются кубанки с малиновым верхом, надвинутые на жесткие брови, или синие и красные башлыки, птицами взлетающие за плечами, – все это отживает, уходит от нас. Зато всюду есть свои механизаторы в спецовках, люди, влюбленные в машины, свои знатные животноводы, свои химики, свои кукурузоводы и свекловоды. И всегда встреча с людьми новыми, незнакомыми навевает воспоминания, и мысленно снова видится далекое прошлое. Тут и парубоцкие вечера, и песни под двухрядку, и девушка Таисия, с туго заплетенной косой до колен, спускается к реке с коромыслом на плечах и боится взглянуть на хуторских парней. Тут и лихие скачки на коне без седла, и ночное на острове, и огненные столбы от костров потрескивают, полыхают до утра. Тут и отблеск рассвета на умытой росой листве, и юношеский сон слаще меда. Тут и кочубеевская конница, заночевавшая на хуторе, и орудийные залпы с Казачьей горы, и убитый, застрявший на перекате оседланный конь. Вспоминаются и кубанские весны памятных тридцатых годов, и путиловский трактор, что несмело входил в увитую флажками и цветами высоченную арку на краю хутора. Вспоминаются и первая изба-читальня с горсткой книг, и комсомольская ячейка из трех пареньков, и хлебопекарня коммуны, и сверкающий экран кинопередвижки посреди темной хуторской улицы. Были и первые колхозные борозды, и голод, и кулацкое восстание в Эльбрусском ущелье, и выстрелы из-за плетня. Были и плач и слезы тех, кого сажали на брички и увозили далеко-далеко, разлучая с родной землей, были и разоренные станицы, и испепеленные войной поля… Все было, все видела Кубань и все испытала и пережила. Как сын твой, склоняю голову, люблю и не перестану любить твои чистые, как слеза, истоки, что бьют из ледниковых расщелин, словно из-под пресса, твои говорливые ручьи и речки, что спешат, бегут из ущелий к твоим берегам. Помню и никогда не забуду твои тихие лиманы, шорох камыша и осоки, всплеск рыбы на утренней зорьке и разноголосую, тягучую лягушачью музыку душным летним вечером. Да и как же можно не любить то, что вошло в жизнь, и как же можно забыть то, что прильнуло к сердцу и теперь, издали и с годами, становится еще милее и роднее!..

Глава 24

Как раз в тот предрассветный час, когда мать попрощалась с сыном и знакомая нам «Волга», миновав мост, скрылась в Кубанском ущелье, в Прискорбном случилось то, что и должно было случиться: Илья Голубков освободил Стешу из плена. Правда, Илья не придерживался старинного горского обычая: у него не было ни отважных кунаков, готовых в любую минуту прийти на помощь другу, ни скакуна в надежном укрытии, который чутко поводил ушами, поджидая смелого седока. Свою любовь Илья не заворачивал в бурку и не увозил на коне, удирая от погони. Все было обыденно, буднично. Раздобыв с помощью Зойки ключ, Илья часа два гнулся под плетнем, поджидал удобную минуту. И когда Зойка сказала, что Василий Васильевич крепко спит, а потом, охотно помогая будущему зятю, заманила в закут злющего цепного кобеля, Илья подкрался к чулану и снял замок. Обнял зябко дрожавшую Стешу и увел ее не в ворота, а на огород, и потом уже, обогнув хутор, завернул к Кубани.

Чулан опустел. Над Прискорбным стыла тишина.

Лодка заблаговременно, еще днем, была переправлена на островок и укрыта там в лозняке. Как мы уже знаем, чтобы попасть на островок, нужно было перейти глубокую протоку. Илья поднял Стешу. Она обвила ручками его упругую шею, как это в страхе делают дети, и он смело побрел через протоку. Стеша показалась ему такой невесомой, будто он держал ее на руках в космосе, и Илья, шагая по быстрой воде, скользил на камнях и не чувствовал никакой тяжести.

– Стеша, ты как перышко, – шепнул он ей на ухо, ставя в лодку.

Рассвет чуть только тронул восточный склон неба, а Илья и Стеша уже переплыли Кубань и вошли в лесок. Посидели в густых зарослях, отдышались. Видели, как огни фар рассекли Прискорбный и умчались по берегу к Трактовой. Охрипшим голосом Стеша спросила:

– Чего это твой брат так рано уехал?

– Не знаю… У него же свои дела.

Смотрели друг другу в горящие тревогой глаза и молчали. Ни к чему тут слова, и без них все понятно. Прислушивались к шуму Кубани. Шум воды казался им песней, и звучали в этой песне, как припев, слова: «Милые Илюша и Стеша, а знаете ли вы, что вас ждет впереди? Не знаете. А известно ли вам, чем еще любовь ваша порадует и огорчит вас? Неизвестно».

Под этот припев, «знаете ли вы» и «известно ли вам», Илья поведал Стеше о своих планах. Они были просты, сперва влюбленные направятся в аул Псауче Дахе, к Хусину. Хусин – парень и смелый и отзывчивый, к тому же влюблен в сестру Ильи. Хусин в беде не оставит. Стеша кивала, соглашалась. К ночи они доберутся до Надеждинской. В Надеждинской и завершится нехитрый план Ильи: они распишутся в загсе, станут мужем и женой, и тогда можно будет спокойно вернуться в Прискорбный. Стеша снова кивала, и по тому, как она смотрела на него, Илья понимал ее взгляд так: молодец, Илюша, такой у тебя хороший план, что лучшего и придумать нельзя. Обнимая свою беглянку, Илья спросил (тут без слов не обойтись), взяла ли она хоть какой-нибудь документ, чтобы там, в загсе, не подумали, что она еще несовершеннолетняя. И опять Стеша лишь утвердительно кивнула, вынула из-за пазухи платочек, в который догадливая Зойка завернула метрику и аттестат зрелости, и передала Илье. При слабом свете зари Илья развернул платочек, посмотрел на бумаги, снова завернул и сунул в карман. Улыбнулся Стеше, и она так поняла его улыбку: ну вот, Стеша, теперь я спокоен, документы у меня, ты рядом, так что дело за маленьким: расписаться в любви…

В аул пошли не по дороге, а напрямик, через густой карагачевый лес. Пробирались сквозь заросли, по высокой, в цветах траве. Илья впереди, Стеша следом. Илья раздвигал руками ветки, оглядывался, не отстала ли Стеша. Она поспешала за ним, улыбалась ему, и снова без слов, а лишь по ее робкой улыбке, по светящимся радостью глазам он понимал, что она не отстанет, что пусть Илья не тревожится: отныне все будет так, как он пожелает.

Солнце взобралось на высокие горы, на цветах и на траве зарябили блики. Беглецы прошли еще метров сто и неожиданно набрели на родник. Между камнями блестело озерцо величиной с корыто. От него убегала в траву, подпрыгивая на камешках и шелестя, узенькая стежка воды. Грудью, как это делают пастухи, Илья надавил камни, окунул в корыто чубатую голову. Фыркал и пил жадно, крупными глотками. Набрал в ладони, как в черпак, воды и напоил Стешу. Она тоже смогла бы по-пастушьи, как и он, припасть к роднику, ничего тут трудного не было. Не пожелала. Напиться из рук Ильи ей было приятно. Она пила, а Илья, не подобрав мокрый взлохмаченный чуб, смотрел на ее худенькие плечи, на тонкую шею, на разорванное платье.

– Это я за ветку зацепилась, – заметив его взгляд, виновато сказала Стеша. – Нечаянно…

– Беда! – Илья рассмеялся. – Подвенечное платье совсем порвалось…

Илья снял с ее головы косынку и прикрыл ею голое Стешино плечо. Негнущимися, привыкшими к железу пальцами подобрал ее вьющиеся, залитые солнцем волосы, светлые и мягкие, и все смотрел и смотрел на грустные, со следами высохших слез глаза. Не верил, что они вдвоем в лесу и что так, вместе, они теперь будут всегда. Они забрались в кусты и сели отдохнуть на мягкой, как войлок, траве. Говорили вполголоса, и все о том, как они придут в Надеждинскую и станут там мужем и женой, как вернутся в хутор и как Евдокия Ильинична, увидев их, обрадуется и скажет: «Детки мои, хорошие мои, да где же вы так долго пропадали?» Говорили и о том, как у них начнется жизнь своя, новая, радостная и неизведанная, как Стеша уедет учиться в институт, а Илья начнет уборку кукурузы, а затем приедет и навестит ее, как они переедут на Щуровую улицу… Мечты, мечты, отчего вы такие радужные, как сияние весеннего дня? Отчего Илье было приятно похвалиться, а Стеше слушать, что на ста гектарах кукурузы он заработает много денег? Сколько? Илья не сказал, наверное, и сам еще не знал. Важно то, как уверял Илья, что деньги будут и что он купит Стеше самые нарядные платья, каких еще не видали ни в Прискорбном, ни в Трактовой, а туфли непременно на высоком каблуке и шаль, всю укрытую цветами.

– Илюша, у меня наряды есть…

– Знаю, знаю… Но твои платья не в счет, – мечтательно говорил Илья. – Вот я сам тебе куплю…

На тонких, вытянутых на траве Стешиных ногах Илья увидел туфли со стоптанными задниками и разбитыми каблуками. Снял туфлю, повертел в руках, тяжело вздохнул и снова надел на маленькую Стешину ногу.

– Как же в таком затрапезном виде мы явимся в загс? Эх, Стеша! Нарядить бы тебя во все белое! А на голову – цветы, да такие яркие!

И белое платье, и яркие цветы – хорошо! Цветов можно набрать в лесу – сколько их тут! А где взять платье? Рядом шелестел, о чем-то таинственном нашептывал родник. Воздух наполнен теплом и устоявшимися запахами трав. Пестрели цветы, красные, голубые, оранжевые. Протяни руку и бери. Илья сорвал лесные колокольчики, голубенькие, как и глаза Стеши, вплел их в светлые Стешины волосы и улыбнулся: красиво! Стеша поняла его улыбку и пожалела, что не было зеркала. Она положила Илье на колени свою увитую колокольчиками голову, сквозь кружева веток смотрела в высокое, синее небо, и в голубых, полных небесного отблеска глазах показались слезы, потекли по щекам сверкающие капельки.

– А плакать, Стеша, не надо…

– Я и не плачу…

– Отчего же слезы?

– Я маму вспомнила…

– Маму не вернешь. – Илья неумело, согнутым пальцем вытер Стешины щеки. – И не надо плакать… Мы пойдем к Хусину… У Хусина отдохнем. Хусин – парень что надо, настоящий джигит!

Что и говорить, наездник Хусин лихой. На полном скаку пролезть у коня под животом – это сумеет не всякий. А какие выделывает номера в седле! Страшно смотреть! Особенно Хусин старается, когда джигитует вблизи Прискорбного и когда на него, весело смеясь, смотрит Елизавета. Так что слова «настоящий джигит» весьма точно определяют горячую натуру черкесского юноши. Но рядом с отвагой и бесшабашным ухарством в нем жили врожденная потребность дружбы и товарищества. Он умел дружить и доверяться дружбе, беречь ее. Отзывчив, чуток к чужой беде, Хусин всегда готов постоять за обиженного, а если нужно, то и вступить в драку или оказать дружескую поддержку. Поэтому нежданное появление Ильи и Стеши вызвало на худощавом, энергичном лице Хусина удивленную улыбку, а в горячем сердце – желание действовать, и действовать решительно, смело и немедленно, сию же минуту. Но как действовать? Он еще не знал…

Кулицы, матери Хусина, дома не было, ушла на ферму. Отец дневал и ночевал с табуном. Один дедушка Абубекир сидел возле хаты и грелся на солнце. Но что дедусь? Ни посоветоваться с ним, ни поддержки от него. Как же Хусин удивился, когда старый горец поманил внука пальцем и спросил:

– Хусин, этот русский парень заявился к нам с невестой или с женой?

– С невестой, дедусь, с невестой.

– Скажи ему, Хусин, скажи: вот когда я был молодым…

– Ладно, ладно, дедусь, сидите себе молча, – ответил Хусин и хотел уйти.

– Погоди, Хусин! – остановил внука Абубекир. – Беги на конюшню, седлай коней. Увозите невесту в горы и упрячьте ее там понадежнее от погони… Эх, когда я был молодым…

– Хорошо, дедусь… И не надо вам беспокоиться.

Жаль, что Илья и Стеша не понимали, о чем говорили дед и внук. Хусин оставил Абубекира, сказал Илье, что дедушка интересуется, кто они и почему здесь, и проводил гостей не в дом, а в пристройку к дому, сделанную из плетней и обмазанную глиной.

– Кунацкая и мое жилье, – сказал Хусин. – Илья, Стеша, будьте как дома!

Кунацкая – хатенка чистенькая, с двумя подслеповатыми оконцами, с кроватью и столиком. Земляной пол устлан сухой травой. В углу темнела закопченная широкая труба, похожая на перевернутую вверх дном корзину. С потолка спускалась цепь, и на ней висел казанок. В корзину, вставленную в крышу, смотрело небо, слабо освещая и казанок, и холодные угли. В комнате хорошо прижился застаревший запах дыма и погасшего костра. Хусин усадил друзей на лавку и спросил, какая им нужна на помощь. Краснея и поглядывая на потупившую глаза Стешу, Илья сбивчиво, коротко рассказал, почему они здесь. Хусин не стал ни о чем спрашивать, насупил брови и не говорил, а диктовал твердым голосом:

– По обычаю черкесов, запомни, Илья, невесты пешком не ходят. Это первое. Поэтому в Надеждинскую мы поедем на машине, А еще бы лучше верхами! Как, Стеша, насчет седла? Сумеешь? Жаль, что в школе у нас не было уроков верховой езды. Ну ничего, увезем тебя на «Победе». И с гармошкой! Возьмем лучшую гармонистку, есть у нас такая – Лейла! В ее руках гармошка и смеется и плачет! Нет, нет, Илья, помолчи! Ты мой гость, и твое дело – сидеть и молча слушать… Второе: невеста должна быть красиво одета. Такой обычай у всех людей. Эту заботу беру на себя. Я мигом проскочу в Прискорбный. Елизавета что-нибудь сообразит…

– Ты с ума сошел, Хусин! – сказал Илья. – Хочешь, чтобы отец Стеши узнал, где мы?

– Будьте спокойны! Ни одна живая душа ничего не узнает! И третье: вы, черти, наверное, голодные? Сейчас накормлю.

На столе появились кувшин с молоком, стаканы, хлеб, а в тарелке – яйца, еще теплые, сваренные вкрутую и уже очищенные. Илья и Стеша завтракали. Хусин тем временем подседлал на колхозной конюшне застоявшегося, просившего дорогу, неспокойного гнедого жеребца и птицей улетел к мосту. Пыль, вспыхивая из-под копыт, длинной строчкой протянулась по узкой аульской улочке.

– Охо-хо-хо… И чего один ускакал? – бурчал дед Абубекир, подслеповатыми глазами провожая внука. – В ущелье надо спешить, в ущелье… Вот когда я был молодым…

Часа через два гнедой скакун, екая селезенкой и гоняя боками, появился во дворе. Хусин сбил к затылку державшуюся на шнурке войлочную шляпу и соскочил с седла. Быстрыми шагами, как человек, исполнивший очень важное и трудное поручение, вошел в кунацкую, неся узел, перехваченный веревкой. Улыбнулся Илье и Стеше, и его горящие глаза и улыбка говорили: «Вот видите, как все просто! А вы беспокоились, думали, что нельзя ничего сделать, а я сел на коня и все сделал!» Бросил на лавку узел и сказал:

– От Лизы вам посылка! Молодец твоя сестренка, Илюша! Мигом все сообразила. И о брате тоже побеспокоилась! Костюм и рубашку тебе передала!

– Что в хуторе? – спросил Илья.

– Спокойно! – Хусин был взволнован и несказанно рад, что сумел помочь друзьям. – Только в Стешином доме переполох! – И к Стеше: – Твой папаша на мотоцикле бегает, в милицию ездил, все вас разыскивает. – Хусин рассмеялся. – Пусть поищет! У черкесов есть поговорка: ищи ветра в горах!

– Не в горах, а в поле, – поправил Илья.

– Ну, пусть в поле! Какая разница! – со смехом ответил Хусин. – Сейчас ни в горах, ни в поле вас уже не изловить. Верно я говорю?

Илья посмотрел на узел и на грустно молчавшую Стешу.

– Хусин, теперь можно ехать?

– Чудак! Зачем уезжать на ночь? – Хусину стало жарко, он сорвал шляпу и вытер ею мокрый лоб. – Переночуете, а на рассвете поедем. Надо же нам как следует подготовиться! Да и потанцевать охота… А как же? Свадьба и без танцев?

Желая показать, что у него еще много всяких забот и хлопот и что все, что еще нужно сделать до отъезда, он сделает, Хусин теми же быстрыми, решительными шагами вышел из кунацкой, сел в седло и уехал. Снова наши беглецы остались одни. Но зная, как скоротать время и чем заняться, они прошли в садок. В листьях прятались еще не зрелые, но уже красневшие ягоды, мелкие, как горошинки. День был жаркий, над аулом палило солнце. Где-то далеко звенела наковальня и часто, как молот, постукивал, наверное на мельнице, однопоршневой двигатель.

Хусин привел парня по имени Анзор. У парня курчавая голова, не чуприна, а добрая черная папаха. Брови густые, слитые на переносье, не брови, а черная стежка. Хусин сказал, что Анзор недавно вернулся из армии и является лучшим шофером в ауле; что его грузовик готов отправиться в самую трудную дорогу; что и знамя, и цветы, и кумачовые ленты приготовлены; что гармонистка Лейла скоро придет сюда, чтобы показать Илье и Стеше, как она умеет играть на гармошке. Стыдливо потупив взгляд, Хусин голосом тихим, виноватым добавил:

– В легковой машине, как на беду, председатель уехал в Черкесск и вернется только завтра к вечеру… Да оно в грузовике и лучше! – уверенно заключил он. – На грузовике и знамя пристроим так, что оно будет видно за десять верст, и гостей увезем побольше, и вообще наглядно…

Хусин и Анзор о чем-то горячо спорили на своем языке. Хусин злился, покрикивал. Анзор что-то сердито отвечал, сжимал на переносье брови-стежечки, а потом тряхнул чубом и быстро, не оглядываясь, ушел со двора.

– И что за человек этот Анзор! – сказал Хусин. – Я попросил поставить грузовик во дворе, чтобы все было готово, а Анзор обиделся… Ведь надо же все подготовить с вечера…

В конце дня с работы пришла Кулица. Еще у ворот, робея и стесняясь, Хусин что-то негромко говорил матери. Илья не понимал черкесских слов, но догадывался, что речь шла о нем и о Стеше. Кулица не стала слушать сына, поставила у порога ведро и подошла к гостям. Приветливо улыбнулась, и в ее ласковых, в мелких морщинках глазах Илья читал: вы меня не бойтесь, я ведь тоже была молодая, и я все понимаю… Обняла Стешу, прижала к груди, как это делают только черкешенки, когда хотят пожалеть, приголубить дочь. Хусин осмелел и весело сказал:

– Мамо! Это Илья, брат Лизы… А это Стеша, невеста Ильи, она тоже из Прискорбного…

Илья ждал расспросов, думал, что мать Хусина станет говорить никому не нужные нравоучения, спросит, почему они избрали для своего убежища именно ее двор, или начнет выказывать жалость, сочувствие. Кулица озабоченно смотрела на молодых людей и молчала. Как женщина уже немолодая, многое повидавшая в жизни, а более всего как мать, Кулица без слов, без расспросов понимала, какая важная причина заставила явиться сюда и эту белокурую, милую и совсем еще молоденькую русскую девушку, и этого рослого парня, сына Евдокии Ильиничны. Она лишь осведомилась, хорошо ли в ее доме чувствуют себя гости, не голодны ли, и, не дожидаясь ответа, начала готовить обед. И за столом была приветлива, обходительна, ни о чем не спрашивала. Все так же ласково поглядывала и на Хусина, и на Илью, и особенно на Стешу, будто все трое были ее детьми, и одно в своем сердце хранила желание: быть матерью своих детей, помогать им, если в ее помощи они нуждаются.

Когда начало смеркаться и ближние к аулу горы укрыли сумерки, во дворе появились парни и девушки. Пришел и Анзор, все еще хмурый, в войлочной шляпе, нависшей над его смолистым чубом, в армейских бриджах и в сапогах с узкими голенищами. Узкий поясок туго подхватывал его тонкую талию. Среди девушек нетрудно было узнать Лейлу, и не потому, что она была с гармошкой, а потому, что это была смуглолицая, красивая черкешенка. Кажется, сама природа понимала, что гармонистка в ауле должна быть красавицей, и наградила Лейлу такими чистыми, приятными чертами лица, подарила ей такие выразительные, с блеском глаза и такие тончайшие брови, что без удивления на нее невозможно было смотреть.

Парни и девушки знакомились с гостями, протягивали руки, слегка наклоняли головы, и в их веселых глазах светились удивление и любопытство. Хусин поставил низенький стульчик для гармонистки. Красавица Лейла подарила Илье и Стеше улыбку, поставила на стульчик правую ногу и растянула мехи. Полилась, полетела, нарушая тишину вечера, развеселая мелодия черкесского танца кафа. Затем Лейла заиграла свадебный парный танец удж. Как же красив и как же прост танец удж! Своей певучестью, частыми сменами тонов он напоминал то говорливые ручьи, скачущие между скал, то бурную речку на широком перекате, когда вода пенится и поет свою песню, то хор пастушьих свирелей в горах. Парни и девушки переглядывались, понимали, что удж зовет их в круг. Парни осторожно, с левой стороны, брали девушек под руки, поднимали головы и браво выпячивали груди. Выстроившись парами, они поглядывали на гостей, глазами говорили, что вот так они постоят минуту и начнут танцевать. И в такт музыке пары поплыли по кругу, и то расходились и шли врозь, то снова сходились. Видя, что танец начался дружно и без парня остались только Лейла и Стеша, Хусин собрал под поясом рубашку, выпрямился, как солдат перед генералом, улыбнулся и пригласил на танец невесту Ильи. Стеша смутилась и покраснела: не ждала. Взглянула на Илью и смело пошла рядом с Хусином. Шла узкими, спутанными шажками – черкешенка, да и только! Илья не сводил глаз со Стеши, видел, как она семенила ногами рядом с Хусином, то отходила от него, то снова подходила к нему. Илья улыбнулся и подумал: «Ах, Стеша! Ах, молодец! И где и когда ты научилась так хорошо танцевать по-черкесски?» Хусину тоже нравилось, как Стеша, шурша туфлями легко и даже грациозно проходила по кругу, и все же в душе он сознавал и сожалел, что рядом с ним не было Елизаветы… А тут еще этот пристальный и строгий, как упрек, взгляд Ильи. И чего так смотрит? Или ревнует, чудак? И Хусин поспешил подвести Стешу к Илье. «Ну, Илья, ну не смотри на меня таким зверем, – говорили его веселые, блестящие глаза. – Ты же видишь, что со Стешей я прошел всего лишь два круга и только для того, чтобы убедиться, умеет ли она танцевать по-нашему, а теперь бери ее, она твоя, и идите, идите танцевать!»

Сам же Хусин подбежал к Лейле, вытянулся, как струна, чуть наклонив чубатую голову. Казалось, Лейла давно этого ждала. Девушка, не переставая играть, красивая, радостная, пошла рядом с Хусином. Илья, подражая Хусину, прижал своим локтем худенькую левую руку Стеши, и они, переглянувшись, серьезные, сосредоточенные, будто им предстояло выполнить какую-то трудную работу, пошли по кругу. Как и Хусин, Илья делал мелкие шажки, чувствуя, как Стеша подлаживала к нему свой шаг, спешила и не могла подладить. Ему было приятно и танцевать и сознавать, что они идут в одном кругу с аульскими парнями и девушками и что их первый свадебный вечер начался таким веселым хороводом.

В то время, когда молодежь веселилась, заботливая Кулица приготовила две постели, заметьте, две, и в разных комнатах. Для Стеши – у себя в горнице, а для Ильи – в кунацкой. Для Стеши нашлись и мягкая, на панцирной сетке, кровать, и чистая простыня, и напушенная подушка, и байковое одеяло. Для Ильи Кулица расстелила на полу, рядом с холодным очагом, сено, укрыла его буркой – и постель готова. Ложись, казаче, и опочивай.

Илья не мог понять, почему Кулица, в житейских делах женщина опытная, приготовила для влюбленных две постели, тогда как им с лихвой хватило бы и одной. К тому же их разделяла стена. Или Кулица сделала это по ошибке? Или она строго соблюдала черкесский обычай? Видно, в предсвадебных делах у черкесов был свой обычай, а у казаков свой. Всем же ясно, что молодые люди переплыли Кубань и явились в аул не ради того, чтобы Илья остался один в пахнущей дымом кунацкой. Илью и Стешу привела сюда любовь, чистая, светлая, какая бывает лишь один раз в жизни. А любовь – это тоже ни для кого не секрет – нуждается в уединении и близости. А тут стена и две постели? Что Кулица, собственно, хотела этим сказать? Ложись, Илья, в кунацкой и мечтай? А кому нужны эти мечтания?

Не найдя ответа, Илья растянулся на бурке, сено под ним шуршало. Он смотрел на чуточку серевшие оконца и не разумом, а сердцем понимал, что и Стеша там, за стеной, тоже не спала. И, может, она с замиранием сердца ждала, что вот откроется дверь и войдет Илья, приблизится к ней и скажет: «Милая Стеша, не могу без тебя…» И ему почудился голос Стеши: «Илюша, не надо… Иди в свою кунацкую и спи… Ладно, Илюша?» Ее голос, он не мог ошибиться. «Спи, Илюша, завтра нам рано вставать… И не надо нарушать черкесский обычай… Мы тут гости…»

Мысленно Илья и подходил к Стеше, и обнимал ее, и говорил ей такие слова, какие она еще никогда не слышала, а встать не решался. Не решался потому, что был счастлив, и то хорошее, сладкое чувство, которое явилось к нему, когда он открыл чулан и обнял Стешу, не покидало его ни в лесу возле родника, ни во время танца, ни теперь, когда он лежал на сене, и ему хотелось, чтобы это чувство длилось вечно. «Илюша… Не надо, не подходи… Иди в свою кунацкую и спи… Мы тут гости». Как же это случилось? И не хотел, а встал? Илья тихонько вышел из кунацкой. За дверью в темноте заметил двух парней с ружьями. Что это? Неужели стража? Ну и чудак Хусин! Стражу придумал! Парни с ружьями, увидев Илью, отошли к воротам. Илья курил, а они стояли там… Вернулся в кунацкую и лег на шуршащее сено. Думал о Стеше: спит ли она или не спит, – и почему-то рядом со Стешей ставил Кулицу, Хусина, Лейлу, этих парней с ружьями – какие, оказывается, душевные люди живут в ауле Псауче Дахе!

И опять Илья мысленно подходил к Стеше, мысленно обнимал, говорил ласковые слова. И снова не то чудилось ему, не то он слышал ее голос, и она говорила ему, чтобы он спокойно спал и чтобы к ней не приходил. А Илья не мог спать спокойно. Вставал и выходил из кунацкой. Стоял, смотрел на парней с ружьями, курил…

Стоял, курил и мечтал. Стража с ружьями то приближалась, то удалялась. Парни не могли понять, почему Илья стоял возле дверей, а спросить не решались. Двор давно опустел. Тишина плыла над аулом. Только где-то и темноте еще таял голосок гармошки. Илье хотелось, чтобы ночь была месячная, чтобы на окнах играли причудливые блики. Но луна, как на беду, не гуляла по небу. Ночь выдалась не то чтобы темная, а до невероятности черная, чернее сажи, летом такие ноченьки бывают только на юге и только в горах. И когда Илья, затоптав папиросу, ушел в кунацкую, густая, как растопленная смола, темень еще усерднее укрыла аул., Ночь как бы говорила: не в том суть, приготовила Кулица одну или две постели, а в том, чтобы понадежнее укрыть жениха и невесту от погони. Так что не будем ни в чем упрекать ни Илью и Стешу, ни Кулицу, а тихонько уйдем со двора и по старому русскому обычаю пожелаем влюбленным беглецам спокойной ночи. И пусть они спят и уважают обычай горцев, и пусть не сегодня, а завтра вдоволь насладятся своим большим счастьем, и пусть продолжится род кубанских казаков…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю