Текст книги "История моей матери"
Автор книги: Семен Бронин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 51 страниц)
– Это и писать нужно? – удивилась она.
– А ты как думала? Все в этой жизни должно быть занесено на бумагу и изображено в виде буковок – никак вы эти прописные истины не поймете,– и залучился в прежней, сияющей, чуть-чуть маслянистой улыбке, которая настолько выделяла его среди прочих, что было совершенно непонятно, как его до сих пор не поймали сыщики...
С Огюстом она встретилась еще раз. Он сам вызвал ее в Марсель, куда его, как он писал, сослали на галеры – на небольшой сухогруз, совершающий каботажные рейсы вдоль берега Франции. Устроили его туда по знакомству его прежние морские товарищи – может быть, из того списка, который стал теперь яблоком раздора и гулял по столам заговорщиков. Центр, словно в издевку, поздравил его с этим устройством, сообщил, что продолжает считать его своим боевым товарищем, и поручил следить за береговой линией: отмечать свершающиеся в ней перемены.
Письмо от него привез его брат Роберт. Звали его так, потому что он вел торговые дела в Южной Америке и там его имя в английском переложении звучало солиднее и убедительнее. Он пока что был коммивояжером, но мечтал о собственном деле. Он приехал к ней из Марселя: съездил к Огюсту и захотел поговорить о нем; судьба брата его волновала – особенно теперь, когда он был на другом конце земного шара и не мог ни помочь ему, ни как-то повлиять на его положение. Не будь этого разговора, она, может быть, и не поехала к Огюсту, потому что была на него сердита, но Роберт растрогал ее своей братней заботливостью.
– Я был у него только что – он мне про вас рассказывал,– сообщил он, как бы невзначай посматривая на Рене и прощупывая ее взглядом.– Он просил, чтоб вы приехали к нему и взяли кой-какие письма, которых он не мог мне доверить... Что за странную жизнь вы ведете? – и снова ненароком глянул на нее, сверяя свои впечатления с рассказом о ней Огюста.– Вы, правда, еще молоды, а ему сорок три – ему скоро на пенсию идти по морским правилам, а он всего-навсего мичман. Что это за пенсия будет, мичманская? Я про такую даже не слышал. Съездите к нему, пожалуйста. Я еще и денег ему недодал: сказал, что нет, а на самом деле пожадничал. Вы же знаете, мы, французы, народ прижимистый. Я хорошее дело с аргентинской бараниной провернул,– грустно похвастался он.– Перспективный рынок – хочу им заняться,– и подал ей деньги, свернутые в рулончик.– Извините – в таком виде, походном. Нам приходится верхом ездить: засовываем в сумки – привыкли.– Лицо его было не по-здешнему загорелым и обветренным.– Не хотите к нам? Здесь скучно – по сравнению с нашими просторами. Тут все замызгано, заезжено – поэтому, наверно, и беситесь: развернуться негде. Я ему то же самое сказал, а он мне: я здесь останусь, докажу им свою правоту. А мне кажется, он работать не хочет – вот в чем беда... Поедете? У вас с ним вроде любовь была? Короткая?
– Он и это рассказал? – Она недовольно качнула головой, но пообещала: Поеду – для вас хотя бы.
– Правда? Если будете в Аргентине, приезжайте,– приободрился он.– Вот моя карточка.
– Если буду, непременно заеду,– пообещала она и поехала в Марсель к Огюсту: как-никак, первый любовник – почти что родственник...
Огюст встретил ее на дебаркадере, у которого стоял сухогруз. Немногочисленная команда разошлась, он один ждал ее: она сообщила ему время приезда. Она не обрадовалась встрече, да и он, хоть и изобразил на лице противоположные чувства, оставался раздраженным и злым, каким был до ее появления.
– Смотри, в какую дыру засунули! – с места в карьер начал жаловаться он, показывая ей одно за другим помещеньица пароходика, стоявшего без груза.– Знаешь, что они мне в вину вменили?! Не догадаешься! Что я ввел в заблуждение партию, когда написал, что ушел из флота лейтенантом, а на деле был мичманом! Ты можешь это себе представить?! Андре Марти, этот матрос, который офицеров терпеть не может, мне за это выговаривал! Он был председатель комиссии! Вот дрянь, а?! А это каюта?! Можно ночевать в ней?..-Каюта и вправду представляла собой щелястую дощатую кабину с деревянными нарами и откидным столиком в качестве единственной мебели.– Вот за этим столом я пишу письма и прошения. Которые ты отвезешь в Париж, потому что по почте они не доходят.
– Почему?
– А я почем знаю? Потому что брать не хотят. Я их даже Роберту не дал. Он был у тебя?
– Был и деньги передал.– Она отдала ему походный сверток.
Он чуть повеселел:
– Хоть это. Платят-то гроши. Все те же двести франков. Проклятие какое-то!.. Нары не хочешь опробовать?
Она не сразу поняла, что он имеет в виду:
– Что?.. Ах это?.. Нет. Не в настроении.
– Я б тоже был не в настроении. Не та обстановка. Тогда не будем тянуть резину – вот тебе мои письма, отдай их, пожалуйста, по известному тебе адресу. И если можно, не читай их. Ты к этому должна уже привыкнуть.
– К кому они?
– К Марсель Кашен,– неохотно отвечал он.
– И какого они рода?
– Смешанного. Любовные, с одной стороны.– Он решил не стесняться.– У меня с ней был непродолжительный роман. Когда я на гребне волны был.
– Такой же непродолжительный, как со мной?
– Нет, чуть подольше. Но все-таки... Может, по старой памяти похлопочет. Отец вроде снова в почете. Во всяком случае, на виду остается. Какая-то вечная непотопляемая фигура.
Она помешкала.
– Возьму, но вряд ли она захочет со мной встретиться,– и рассказала ему о своем последнем свидании или, скорее, столкновении с подругой.
Он выругался.
– Вот шлюхи! Думают только о себе! Сами исподтишка во всем участвуют, а как до дела доходит, невинны, как кролики! Не может, видите ли, сидеть с тобой рядом – это ж надо придумать!
– Ты думаешь, Кашен может помочь тебе?
– Если захочет? Уверен! Он продался русским еще тогда, когда поехал туда в первый раз. Зачем, ты думаешь, он приглашал тебя в газету?
– Познакомиться с юным секретарем района.
– Да жди! Он уже смотрел на тебя вполне определенным глазом: чтоб составить мнение! И передать кому надо, если спросят.
– А Марсель? – Рене не хотелось бы, чтобы и ее подруга, пусть бывшая, тоже участвовала в заговоре.
– А это вечная при отце секретарша. Ему приглашать неудобно – она за него это делает. Это ж высший свет – тут все имеет смысл, ничего просто не делается. Ты с ней училась?
– Училась короткое время.
– Она окружена была всякой модной швалью – так ведь?
– А ты откуда знаешь?
– Это все знают. И это тоже объясняют высшими соображениями. Все ясно как день. Вот я и пишу ей: может, захочет снова увидеть, попросит отца вызволить меня отсюда. Мы с ней недоспали,– совсем уже цинично прибавил он.
– Ты с ней или она с тобой? – Рене вынуждена была спрашивать в том же духе.
– Это обычно обоюдно. Значит, наотрез отказываешься?
Она опять не сразу поняла, что он имеет в виду, поэтому помедлила.
– Наотрез.
– А говорила, до первого несчастья,– напомнил он.
– Значит, только свои несчастья имела в виду. Слушай,– и Рене, прежде чем уйти, спросила (добрый ли ангел это ей напомнил или злой – это как смотреть на вещи): – Тебя сослали сюда, ты съехал, но обо мне ты мог бы подумать?
– Я о тебе только и думал,– напыщенно сказал он, полагая, что она имеет в виду их интимные отношения.
– Я не о том, что ты думаешь. Через тебя я должна была связываться с Казимиром. Если ты это еще помнишь... Ты уехал, канал c тобой закрылся. А вдруг понадобится.
– Господи, вот ты о чем. Был где-то. Подожди, кажется, в записной книжке,– и полез в китель, висевший на стуле в его каюте.
– Ты такие вещи в записной книжке держишь?! – изумилась она.
– А где же?.. Вот. Перепишешь?
– Дай мне эту страничку: я ее уничтожу... Все, Огюст. Телефон я запомнила, письма Марсель взяла, деньги тебе отдала, давай прощаться.
– Давай. Извини, если что не так. Все-таки я был первый мужчина в твоей жизни. Тебе не очень плохо со мной было?
– Не очень.
– Я рад этому,– и, сентиментальный, растрогался...
Она не остановилась в гостинице, хотя имела на это право. Ей исполнилось восемнадцать: это было далеко до французского, в двадцать один год, совершеннолетия, но она могла уже путешествовать без родителей. Вот вступить в армию без их обоюдного согласия она могла только в двадцать, но Красная Армия не учла этого при вербовке. В гостиницу она не пошла, потому что теперь, когда она могла свободно жить в них, они стали казаться ей подозрительны. И метрдотели при входе и дежурные на этажах – все глядели на въезжающих пристальными, въедливыми глазами, распределяя их по известным и немногочисленным разрядам путешествующих, и те, кто не попадал в эти узкие категории, становился предметом любопытства, что до добра, как известно, не доводит. И за гостиницу ей бы не заплатили: ее поездка не была санкционирована. Поэтому она пошла на вокзал и села в парижский поезд.
По дороге, вопреки обыкновению, она прочла письма Огюста. Чужой, незнакомый ей человек глядел на нее из этих писем, и она не знала, чему в них верить, чему нет. Они относились к разному времени и менялись в зависимости от настроения пишущего.
"Спасибо приятелям, которые пусть несправедливо, но вывели меня из рядов активистов (!),– писал он в одном из них, и это были его знаки препинания.– Наконец-то я не хожу больше на эти собрания рядовых членов партии, на эти коллективные мастурбации бойцов, где поступки прячутся за дискуссиями. Великая нищета нашего великого движения! Теперь я снова в действии. Я на борту, я доволен сделанной мной работой, меня радует доверие парней, мне легко от самой грубости и первозданности нашего судна, от свинцового сна, который овладевает нами, несмотря на клацание дверей наверху и танец книг между полкой и умывальником..."
Потом начинал жаловаться:
"В узкой, как наша, клетке способности к наблюдению, чувствованию усиливаются невероятно и начинают беспокоить мозг, возрастая вместе со скоростью наших суден, с шумом машин, которые начинают петь какую-то монотонную песнь с изменчивым ритмом, но кажется, произносят одни и те же фразы,– это ужасно! Я отчетливо слышу в течение всей ночи слово да-кти-ло! да-кти-ло! – прекрасно оркестрованное и артикулированное!.."
Она нашла и себя в них. Он сочувствовал ей и писал Марсель о том, с каким восхищением она к нему относится:
"Я вспоминаю со светлым чувством о днях, проведенных мною с моею монголочкой в Медоне. Это было прекрасно! Так живите же, Марсель! У вас у обеих примерно один возраст – пользуйтесь счастьем маленьких вещей, тем счастьем, которым она пренебрегла в первый год нашего знакомства и которое открыла для себя с первых дней нашей связи..."
Тут Рене разозлилась и читать перестала. Письма можно было выбросить, но она обязалась доставить их по адресу. В отношении надежности доставки корреспонденции ей не было равных и среди почтовых профессионалов.
Она вышла на Лионском вокзале. Было 7-е мая 1932 года. Вокруг царило странное возбуждение – не обычная суета и сутолока вокзала, а нечто предгрозовое, нервное и порывистое: почти паника.
– Что случилось? – спросила она первого попавшегося ей прохожего, торопившегося к выходу.
– А вы не знаете?! Война! Россия напала на Францию!
24
Шестого мая 1932 года белоэмигрант Горгулов убил выстрелом из пистолета Президента Франции Думера – при посещении последним выставки. Причины и мотивы этого террористического акта остались не выяснены, но в таких случаях важны не сами действия, а их истолкование людьми и вытекающие из него последствия. Горгулов сразу же после задержания заявил, что убил "Отца Республики", чтобы подвигнуть Францию к действиям против Страны Советов. Председатель совета министров Тардье, главная фигура в тогдашнем политическом мире Франции, обвинил убийцу во лжи и объявил его красным агентом, а доказательством тому привел абзац из "Юманите", которая в первый день после случившегося, не имея времени в чем-либо разобраться, назвала Горгулова белогвардейцем: газета по меньшей мере знала о том, что должно было случиться,– таков был вывод многоопытного политика. Красная пресса доказывала, что Горгулов – бывший офицер Шкуро и Деникина, мелкий помещик или, скорее, хуторянин с Кубани: мать опознала его по фотографиям, присланным из Франции – но это простое объяснение никого не устраивало. Горгулов был еще и помощником Савинкова и генерала Миллера, стало быть, был причастен к разведкам,– он мог быть двойным агентом и тогда дело пахло провокацией: с чьей стороны, это нужно было еще выяснить, но каждый уже судил, как ему нравилось. Может быть, это была просто безумная выходка человека, уставшего жить в чужой стране и имевшего оружие для осуществления своих бредней, но в любом случае поступком его воспользовались те, кому он был выгоден. Сразу же, тоже без подготовки (полиция всегда была готова к этому), началась охота за коммунистами. Жандармы совершали плановые облавы, обыски в домах подозрительных, превентивные аресты активистов. Рене поехала после вокзала домой – мать, ждавшая ее на пороге, выбежала ей навстречу и на улице, перепуганная насмерть, сбившимся голосом зашептала, чтоб она немедленно уходила, потому что ночью были полицейские и забрали ее бумаги. В лице Жоржетты был страх, который всегда жил в ней в последнее время: страх за семью и за будущее, но в этот день безудержный, панический, не допускавший ни малейшего промедления: Рене не могла даже зайти в дом, где грозившая ей опасность могла перекинуться на других членов семейства. Впрочем, ее не нужно было молить и упрашивать: она сама меньше всего на свете хотела попасть в тюрьму, в лапы полиции.
Она вернулась в Париж и попыталась связаться с Шаей. Все его телефоны молчали, лишь в одном неизвестный женский голос начал допытываться, откуда она звонит и что передать Шае. Она постаралась забыть этот номер и позвонила Казимиру, чей телефон она так удачно, как ей сейчас казалось, в последний момент выведала у Огюста. Этот оказался на месте. Сам он не смог с ней встретиться: на это не было времени, но направил ее в семью парижского товарища, согласившегося принять на время преследуемую активистку и укрыть ее от полиции.
Она прожила в этой семье две недели. Хозяин, в прошлом профсоюзный деятель, жил на покое с женой и сыном, которого, слава богу, дома не было. Встретили ее настороженно, но поначалу сносно: даже угостили праздничным обедом, как это было принято в семье человека, приглашавшего в прошлом коллег из других регионов и отраслей промышленности. На ужине тактично не говорили о делах и положении невольной гостьи, но много – о стране и ее видах на будущее. Тон разговору задавал хозяин: он если и слушал мнение Рене, то продолжал затем говорить так, как если бы она его не высказывала. Он пострадал в свое время от сектантских нападок, не мог забыть их, ругал почем зря Трента, теперешнего Барбе и многих других, и суть его речей состояла в том, что партия слишком увлеклась подпольной и международной деятельностью – в ущерб экономической и общенародной (тут он с особым смыслом глядел на Рене, а та старалась не видеть этого). В конце обеда он все-таки спросил ее, довольно хмуро и неприветливо, что такого она натворила, что ей приходится скрываться. Рене не долго думая сказала, что была связным с Коминтерном, перевозила его депеши и протоколы.
– Знаю я их, в Коминтерне этом! – сказал он так, будто она с ним спорила.– Ничего в них толкового не было, и относились они к нам как раввины к малолетним в хедере: он не любил еще и евреев. Он сидел за столом в рубашке и подтяжках и закончил ужин тогда, когда счел это нужным, сказав, что ему нужно перед сном прочесть "Юманите". Жена его помалкивала, словно не имела ни о чем своего мнения, но это не помешало обоим долго и недовольно препираться из-за нее в ее отсутствие.
Первая встреча не радовала, но хуже было то, что она не знала, чего ждет, и не могла связаться с Казимиром, который сказал, что сам разыщет ее, когда придет время. Обстановка во Франции накалялась, и с ней – атмосфера в благопристойном на вид семействе. В таких случаях все решают мелочи, а их было предостаточно. Хозяин получал "Юманите" на дом, Рене безумно хотела знать, что делается в стране, он видел это, но нарочно не давал ей газету и держал ее за завтраком так, чтоб на Рене смотрела последняя, наименее интересная для нее страница, заголовки же читал вслух на выбор, утаивая самые важные. Дочитав газету, он складывал ее и шел к себе, говоря, что хочет еще раз просмотреть ее, проштудировать отдельные места, прочесть между строк то, что написано не для всех, а лишь для посвященных,– надолго уносил к себе в спальню, а соваться туда ей, конечно, было нельзя, и она не могла взять газету даже тогда, когда он засыпал, о чем она узнавала из храпа, который быстро начинал оттуда раздаваться. Он невзлюбил ее – почему, она не знала: может быть, относился так к новому поколению, которое его выжило и противостояло его сверстникам, или был убежден в том, что она заодно с догматиками и сектантами, попортившими ему крови,– только более умная и образованная, чем они, и, стало быть, более опасная. У его жены было еще меньше оснований любить ее и жаловать, и она пилила ее на другом фронте: учила, что можно брать на кухне и чего нельзя и, главное, куда класть какие вещи после пользования ими; Рене всегда ошибалась – даже тогда, когда все делала правильно. Она не знала, как угодить хозяевам: мыла посуду, чистила овощи, убирала комнату – стала на время их наемной служанкой, ограниченной в правах и в передвижениях.
Во Франции между тем назревали грозные события. Четвертого июня было возбуждено дело против секретаря Коммунистической молодежи, которому предъявили известное обвинение в подстрекательстве военнослужащих к неповиновению. Убийство Думера придало старым наветам новую остроту и грозило, в случае присоединения статей о насильственном свержении власти, длительной каторгой или высшей мерой наказания. 15-го, вопреки полицейским угрозам, состоялся Седьмой съезд молодых коммунистов. Раймон Гюйо, живший на нелегальном положении, выступил на нем, тут же скрылся, но 24-го был арестован. Жаку Дюкло грозило, в общей сложности, 30 лет тюрьмы, он был в розыске, прочие руководители тоже ушли в подполье. Арестовали Шаю. Рене узнала об этом, когда хозяин, просматривавший газету в утреннем одиночестве, проговорился: сказал, что арестовали некоего Фантомаса. Он думал, что заметка носит анекдотический характер, но Рене резко вздрогнула и переменилась в лице – он увидел это, сообразил что к чему, прочел заметку под заголовком, понял наконец, с кем имеет дело, какая птичка залетела в его уютное, благопристойное гнездышко.
На следующий день он отделался от нее – этого надо было ждать, она лишь не знала, в какую форму облечет это многоопытный профсоюзник. Утром он вызвал ее до завтрака в гостиную и объявил, что многое передумал, проанализировал факты и пришел к стопроцентному убеждению, что она не кто иной, как полицейский агент, засланный к нему для провокации и для организации процесса над бывшими профсоюзными деятелями. По этой причине: он не дал ей и слова сказать в свое оправдание – он настаивает на том, чтобы она немедленно покинула их квартиру, на что ей дается не более часу времени.
– Это очень удобно,– сказала она: она была зла на него, но владела собой.– Если товарищи будут возмущаться, вы скажете, что в самом деле решили, что я из полиции. Может быть, даже будете на этом настаивать!..– Но он не соизволил ответить: мели что хочешь – главное, очисти помещение...
Она оказалась на улице. Куда деваться и, главное, чего ждать? Полиция это было в газетах, которые она могла теперь купить,– возбудила дела против девяноста лиц, скрывавшихся в подполье. Учитывая ее связи с Шаей и Филипом (о последнем она не знала, арестован он или нет) и при болтливости большинства непрофессионалов в Секретариате партии и возле него, она могла быть в этом списке – тем более, что полиция была у нее дома и забрала бумаги. Она снова позвонила Казимиру. Какая-то уставшая от жизни женщина сказала, что его сейчас нет, что он уехал (по особому тембру ее голоса Рене поняла, что, по всей вероятности, в Москву), но вернется через неделю-другую и тогда с ним можно будет связаться. Она поверила ей: у нее к этому времени появилась способность распознавать ложь и правду и даже определять характер людей по голосу в телефоне и по манере разговаривать. Она позвонила отцу. Того не было дома. И на этот раз, когда он больше всего был нужен, он уехал с новой подругой на лето – знакомиться с ее семьей: затевал новую женитьбу, а квартиру свою и офис сдал на это время за бесценок приезжим из ее мест даже не связался перед этим ни с ней, ни с матерью. Рене узнала это из звонка в Даммари (там поставили телефон, и ей повезло: она попала на Сюзанну, и та рассказала ей все это).
Она стала машинально перебирать содержание сумки: чтобы выбросить то, что в случае ареста могло стать опасным для нее или скомпрометировать кого-то другого, и наткнулась на визитную карточку Роберта, брата ее скоротечного возлюбленного. Адрес на ней был аргентинский, но от руки был приписан телефон парижской конторы. Она поколебалась и позвонила: чем черт не шутит.
Черт пошутил: Роберт чудом оказался на месте и немедленно вызвался приехать. Они встретились на улице. Она не могла рассказать и части того, что произошло,– сказала лишь, что попала в трудности. Он понял без лишних слов:
– Нет проблем! Мне надо уехать на три дня в провинцию, контора в вашем распоряжении. У меня поезд через час.
Он привел ее в двухкомнатный офис, где останавливались по приезде в Париж представители его торгового дома и где сейчас никого, кроме него, не было, показал хозяйство, собрался в дорогу.
– Я скоро вернусь. Это рядом. Договариваться о баранине. Набираю заказы.
– Далеко здесь газетный киоск?
– Вам поближе? – Он глянул вскользь и проницательно.– Попросите консьержку, она купит, сына пошлет. Скажете, что приболели... Пойдемте я вас познакомлю...– и отведя ее к консьержке, объяснил той, что она жена его брата и простудилась в дороге.
– Может, позвать доктора? – предложила она: как всякая консьержка, она боялась заразы в доме.
– Не нужно. Не нужно ведь? – спросил он Рене.
– Я лучше себя чувствую,– отвечала та, и это было правдой: в той мере, в какой лучше чувствуют себя люди, не имевшие крова над головою и только что нежданно его приобретшие.
– Может, надо еще что-нибудь? – спросила консьержка.
– Я все куплю вперед. Газет только не купишь.
– Барышня любит читать газеты?
– Хочет выиграть по лотерее,– соврал вместо нее Роберт.– У нее много билетов. Что вам привезти, мадам, из Аргентины?
Та закокетничала.
– Так много внимания!.. Говорят, там пончо хорошие. Здесь сидеть прохладно.
– Как в прерии: так и дует,– согласился он.– Заказ принят,– и поднялся с Рене на этаж.– Сейчас принесу вам поесть да выпить. Какое вино предпочитаете?
Ей стало совестно.
– Роберт, не утруждайте себя, пожалуйста. Мне неловко. Потом вы сказали, что у вас через час поезд?
– Другой будет. Их много. Невестка для меня – после матери сама близкая родственница,– после чего, усмехаясь, пошел за покупками и вернулся с огромным узлом, который сложил по-походному в угол.– Вы извините: мы в Аргентине так привыкли и не можем и в Европе отвыкнуть,– потом ушел, благопристойный и чинный, как какой-нибудь клерк из провинции, и она заметила, что он не взял с собой саквояжа, приготовленного в дорогу...
О большем и мечтать было нельзя. Квартира с едой, с телефоном и с благожелательной консьержкой, мечтающей о пончо из аргентинской шерсти. Оставался Робер, которого она (она знала это) выставила из дома и который бог знает где сейчас обретался. С Огюстом они были как антиподы, и революция из двух братьев выбрала не лучшего.
Роберт вернулся через три дня, бодрый, деловой, целеустремленный. Он принес ей огромный сверток газет – от "Юманите" до злобно-правого "Intransigeant", взял для приличия что-то из ящика письменного стола и сказал, что едет в новую командировку. На нем была в точности та же одежда, в какой он уехал три дня назад, а так не бывает, когда человек где-нибудь останавливается: что-нибудь да переменит – галстук завяжет иначе или поправит узел.
– Роберт,– сказала она ему,– давайте не ломать комедию. Я в последний год только и делаю, что езжу взад-вперед и кое-что в этом понимаю... Где вы ночевали сегодня? К вашему костюму прилипла соломинка.
– Наверно еще из Аргентины. Вы же знаете, как мы там ночуем.
Она не дала обмануть себя:
– Может, это и любовное приключение, не спорю, но мне кажется, что вы отдали мне квартиру, а сами мыкаетесь где-то,– и чтоб он не врал далее, спросила: – Когда вы должны вернуться в Аргентину?
– Это вопрос,– признал он.– Тот билет, что через час, был в Гавр.
– Чтобы оттуда ехать в Буэнос-Айрес? – Он молча признал это.– Так сказали бы мне. Я б нашла другое место.
Он посмотрел на нее в своей излюбленной ястребиной манере: вскользь и сверху.
– Квартиры у вас, Рене, не было. Это у вас на лице было написано. И как мне было не уйти? Остаться с невесткой под одной крышей? Что б сказала консьержка?
Она смешалась от этого упрека, сказала невпопад:
– Так отдали бы ключи в крайнем случае. Оформили бы договор сделки.
– Оставить вас одну, без прикрытия, тоже было нельзя,– сказал он так, словно уже думал над этим.– Консьержка бы донесла. Я тоже читаю газеты. Кругом полно полицейских. Меня, с моим благонравным видом, три раза останавливали на улице.
– Вы спали где придется?
– Вроде того,– признал он.– Хотя мы в Аргентине привыкли к этому.
– К тому, чтоб на улице спать?.. Знаете что, Роберт?..
– Зовите меня, пожалуйста, Робером.
– Тем более. Либо вы ночуете здесь же, либо я иду искать себе другое место. Не хватает еще, чтоб вас под общую гребенку загребли. Когда вы вообще думаете возвращаться в Буэнос-Айрес?
– Туда я уже отзвонился. Сказал, что у брата неприятности. Они поняли: и у них тоже есть газеты... Давайте так. Я буду спать на кухне, вы – где спали... Пойду в ванную – мечтаю о ней, как конь о конюшне. Вам ванна не нужна?..
Пока он мылся, она дозвонилась до Казимира. Он приехал раньше времени и обещал принять ее на следующий день, на явочной квартире. Она думала, что шум воды заглушит разговор, но Робер все слышал:
– Вы идете куда-то? – Он спросил это почти безразлично, но было заметно, что он насторожился. Ее вдруг взяли сомнения.
– Да. Надо решить кое-что,– сказала она уклончиво, исподтишка следя за ним.
– Поедешь куда-нибудь или здесь останешься? – спросил он, и в голосе его послышалась требовательность и личная заинтересованность.
– Это важно? – так же напрямик спросила она.
– Конечно. И брату... И мне тоже.
– Так кому больше?.. У меня с твоим братом, Робер, считай, ничего не было. Приехала к нему больная до бесчувствия, показалось, что умираю, и испугалась, что никогда любви не узнаю.
– Узнала?
– Отношения эти – да, любви – нет. Что тебе еще сказать?
– Мне это все без разницы,– сказал он довольно грубо и жестко, чего она от него не ожидала.– Мне нужно знать, останешься ты или уедешь.
– Это не только от меня зависит.
– А от кого еще? Мы свободные люди.
– Я связана с другими... Пойду завтра и узнаю, что к чему...– и он отошел от нее, пасмурный и неприветливый, и всю ночь проворочался на кухне: она слышала это, пока не заснула...
Казимир сказал ей, что нужно эмигрировать. Сначала в Германию, потом, когда будут готовы документы, в Россию: ее ждут там в школе особо одаренных разведчиков. Документы нужны и для Германии, но эти проще – ими займутся здешние товарищи. А те, что для России, надо будет ждать довольно долго, потому что для каждого такого паспорта готовится целая легенда.
– А здесь вам оставаться нельзя,– сказал он.– Они не успокоятся, пока всех не пересажают: Хотят уничтожить вас с корнем – об этом у нас прямые сведения из французского правительства.
– Это мне решать или кому-то другому?
Он устало посмотрел на нее.
– Вам – кому еще? Но в случае отказа мы слагаем с себя все обязательства. И вообще ни мы вас не знаем, ни вы нас. Вы понимаете, что я хочу сказать.
– Когда мне дать окончательный ответ? Это все-таки не шутка – оставить родных, родину, товарищей.
– Никто не говорит, что шутка. Нам не до шуток, Рене. Я сам не знаю, когда видел в последний раз своих родителей. Они в Румынии – и что там с ними сигуранца делает, не знаю...– и поглядел на нее с тяжелым спокойствием, почти нечеловеческим в своем бесстрастии.– Тебя за полицейского агента приняли?
– Да. Может, я вправду на него похожа?
– Да похожа! Что ты говоришь? Лишь бы он не был на него похож. Извини меня за него. Черт бы побрал – никогда не знаешь, где поскользнешься... Он не знает, где ты?
– Нет, разумеется.
– Я так и думал. Тебя учить – только портить, как русские говорят. Учи вот русский – пока ждешь поезда. Сейчас сентябрь у нас?
– Сентябрь.
– Уедешь в октябре где-нибудь...
Она вернулась к Роберу. Когда она приближалась к дому, странное чувство овладело ею: она подходила не столько к дому, сколько к находящемуся в нем мужчине. Такого с ней никогда не было.
– Чем кончилось? – спросил он, едва она пришла.
– Не знаю. Думать буду.
– Ну думай! – сказал он враждебно и схватился за шляпу.
– Куда ты?
– Пойду проветрюсь. Не могу дома сидеть.
– Сидел же без меня?
– А теперь раздумал,– и поспешно ушел, сбежал от нее на улицу...
Она постояла в замешательстве, встряхнулась, начала думать, но мысли не шли в голову. Робер пришел поздно вечером и сразу прошел на кухню. Она позвала его.
– Почему ты от меня бегаешь?
– Потому что хочу знать, останешься ты или уедешь,– снова грубо сказал он, но грубость эта почти что шла ему и ее не задевала.
Она прибегла к женскому средству – привлекла его к себе. Он подался ей, но выглядел при этом обиженным и выговорил настоящую дерзость:
– Хочешь сравнить меня с Огюстом?
Она опешила, посмотрела на него, изучая проносящиеся по его лицу чувства, которые были бесконечно далеки от мужского самодовольства и спеси равно как и от желания оскорбить ее и унизить.
– Что с тобой? – спросила она, хотя можно было и не спрашивать.– Обидел меня ни за что ни про что...
– Я хочу жениться на тебе и уехать в Аргентину – вот и все. Что может быть проще?
Она была беззащитна перед такой просьбой, повторила старую отговорку:
– Это не только от меня зависит.
– Неправда! – горячо и сухо возразил он.– Все в тебе, все от тебя зависит! – И это была правда, в которой ей нужно было раз и навсегда разобраться.
– Потом об этом поговорим. Поужинаем сначала. Вина выпьем: ты ж мне принес в прошлый раз всего на год и потом, в другой обстановке, обсудим...
