Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 61 страниц)

В кабинете ждала гора бумаг – накопившееся за день. На столе – шифровка из Валенсии: Малиновский докладывал, что первая группа испанских специалистов готова к отправке. Восемьдесят два человека. Механики, радисты, оружейники. Корабль выйдёт через три дня.

Сергей сделал пометку: «Встретить. Разместить. Обеспечить работой немедленно».

Потом достал блокнот и начал писать список задач. Он рос и рос – танки, самолёты, радио, конструкторы, заводы, люди.

За окном темнело. Кремлёвские куранты пробили десять.

Сергей отложил блокнот, потёр уставшие глаза.

Завтра – новый день. Совещание с авиаконструкторами, доклад Берии по испанским специалистам, проверка моторного завода, где гонят брак.

Тысяча дел. Тысяча дней до войны.

Он встал, подошёл к окну. Москва светилась огнями – спокойная, тёплая, живая.

Ради этого – стоило работать.

Глава 21
Дети Испании

17 июня 1938 года

Пароход «Сантай» входил в ленинградский порт на рассвете.

Сергей стоял на причале, смотрел, как громада корабля медленно приближается к берегу. Рядом – Жданов, первый секретарь ленинградского обкома, и несколько чиновников из Наркомпроса. Поодаль – санитарные машины, автобусы, группа врачей в белых халатах.

Всё готово. Осталось только дождаться.

На палубе «Сантая» толпились люди – маленькие фигурки, едва различимые в утренней дымке. Дети. Первая группа – около пятисот испанских детей, вывезенных из‑под бомб. Ещё несколько кораблей придут следом.

Сергей знал про эти эвакуации из своей прошлой жизни – читал где‑то, краем глаза. Тогда это была просто история, строчка в учебнике. Теперь – реальность. Живые дети на палубе корабля, который он приказал отправить.

Корабль пришвартовался. Загрохотали сходни. И они пошли – один за другим, цепочкой, как муравьи.

Маленькие. Господи, какие же они маленькие.

Сергей смотрел, как они спускаются по трапу. Старшие – лет двенадцать‑тринадцать – вели за руки младших. Пятилетние, шестилетние, некоторые совсем крохи. Бледные лица, огромные глаза, дешёвые чемоданчики в руках. На шее у каждого – картонная бирка с номером и именем.

Как скот на продажу, подумал он. И тут же одёрнул себя: нет, как спасённые. Как те, кому повезло.

К нему подошёл человек в штатском – представитель «Международной солидарности», организации, которая занималась эвакуацией.

– Товарищ Сталин, четыреста восемьдесят семь детей. Возраст – от четырёх до пятнадцати лет. Все здоровы, документы в порядке.

– Откуда они?

– В основном из Страны Басков. Бильбао, Сантандер, Хихон. Есть из Астурии, есть из Мадрида. Большинство – сироты или дети родителей, воюющих на фронте.

Сироты. Дети, у которых больше нет дома. Нет мамы, которая уложит спать. Нет отца, который защитит от страшного.

Первые дети уже спустились на причал. Стояли кучками, озирались. Некоторые плакали – тихо, без звука, просто слёзы по щекам. Другие смотрели пустыми глазами, словно уже разучились чувствовать.

Одна девочка – лет семи, с чёрными косичками – вдруг отделилась от группы и подошла к Сергею. Остановилась в двух шагах, подняла голову.

– Señor, – сказала она, – ¿dónde está mi mamá?

Где моя мама.

Сергей присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Девочка смотрела на него без страха – просто ждала ответа.

Последние месяцы он учил испанский – урывками, по ночам, когда оставалось время. Читал донесения из Испании в оригинале, не доверяя переводам. Запоминал слова, фразы, обороты. Не бог весть какой уровень, но для простого разговора – хватало.

– ¿Cómo te llamas? – спросил он. Как тебя зовут?

– María. María García López.

– Tu mamá sabe que estás aquí, María. Ella quería que estuvieras a salvo.

Твоя мама знает, что ты здесь. Она хотела, чтобы ты была в безопасности.

Девочка кивнула. Не поверила – но приняла.

Подбежала воспитательница, охая и извиняясь, увела Марию обратно к группе. Сергей выпрямился.

Жданов смотрел на него с удивлением.

– Не знал, что вы говорите по‑испански, товарищ Сталин.

– Учу. Раз уж отправляем людей в Испанию – нужно понимать, что они там видят и слышат.

Размещение заняло весь день.

Детей погрузили в автобусы и повезли в детские дома, подготовленные заранее. Два в Ленинграде, один в пригороде. Здания ремонтировали последний месяц – свежая краска, новая мебель, игрушки.

Сергей проехал с первой группой до ленинградского детского дома на Кировском проспекте. Хотел видеть своими глазами.

Дом оказался старым особняком, перестроенным под нужды детей. Просторные спальни, светлые классы, столовая с длинными столами. На стенах – картинки, вырезанные из журналов: корабли, самолёты, весёлые зверюшки.

Дети входили молча, озирались. Некоторые трогали стены – словно проверяли, настоящие ли. Одна девочка постарше – лет двенадцати – подошла к окну и долго смотрела на улицу. Потом повернулась к воспитательнице:

– ¿Aquí no bombardean?

Здесь не бомбят?

– Нет, – ответила та через переводчика. – Здесь безопасно.

Девочка кивнула. Но глаза остались настороженными.

Директор детского дома – полная женщина с добрым лицом – подошла к Сергею.

– Товарищ Сталин, мы готовы. Персонал укомплектован, есть переводчики с испанского. Врачи будут дежурить круглосуточно первую неделю.

– Питание?

– Усиленное. Многие дети истощены, нужно откармливать.

– Учёба?

– Начнём с русского языка и адаптационных занятий. Через два‑три месяца – обычная школьная программа.

Сергей кивнул. Потом спросил:

– Как думаете, они привыкнут?

Директор помолчала.

– Дети привыкают ко всему, товарищ Сталин. Это и хорошо, и страшно. Через год будут говорить по‑русски, через два – почти забудут испанский. Но война… – она покачала головой. – Война из них никуда не денется. Будет сниться, будет болеть. Мы можем только смягчить.

Он смотрел на детей, которые рассаживались за столами в столовой. Им раздавали хлеб с маслом и тёплое молоко – для многих, наверное, первая нормальная еда за недели.

Война из них никуда не денется.

А через три года – другая война. Здесь, на этой земле. И эти дети, уже привыкшие к русским именам и русской речи, снова услышат бомбы.

Если не предотвратить. Если не подготовиться.

– Делайте всё, что нужно, – сказал он директору. – Ресурсы будут. Эти дети – наши теперь.

Вечером того же дня – Москва. Кремль.

В кабинете ждал Малиновский. После возвращения из Испании в марте он работал над учебными программами, готовил курсы для командиров, писал методички. Сергей видел его регулярно – раз в неделю, иногда чаще. Сегодня – разговор о новом этапе.

– Садись, – Сергей указал на стул. – Чай?

– Благодарю, товарищ Сталин.

Поскрёбышев принёс чай в стаканах с подстаканниками. Малиновский взял стакан, но пить не стал – держал в руках, грея ладони.

– Как продвигается работа над пособием?

– Закончил, товарищ Сталин. Двести страниц. Каждый бой, каждую операцию, каждую ошибку – всё изложил.

– Ошибки – это хорошо. Ошибки – это то, чему можно научиться.

Он взял со стола толстую папку – тот самый отчёт.

– Вот что меня интересует. Ты пишешь, что главная проблема – не техника. Не численность. А командиры. Объясни подробнее.

Малиновский поставил стакан на стол.

– Техника у нас неплохая, товарищ Сталин. Т‑26 – не лучший танк в мире, но воевать можно. И‑16 – уступает мессершмитту, но в умелых руках опасен. Проблема в том, как эту технику используют.

– Конкретнее.

– Пример. Бой под Брунете, июль прошлого года. У нас – пятьдесят танков, у противника – двадцать. Преимущество очевидное. Результат – потеряли тридцать машин, прорыва не добились.

– Почему?

– Потому что танки пошли в атаку без пехоты. Пехота отстала – командир танкового батальона не стал ждать, решил, что справится сам. Немецкие противотанкисты расстреляли машины с флангов. Пехота подошла через час – к горящим танкам.

– Командир батальона?

– Погиб. В первом же танке.

Сергей кивнул. Знакомая история. Лихость вместо расчёта. Храбрость вместо тактики.

– Это можно исправить?

– Можно. Но не приказами. Нужно менять систему подготовки. Учить командиров думать, а не просто выполнять приказы. Учить взаимодействию родов войск – чтобы танкист знал, что делает пехота, а пехотинец понимал, как работает авиация.

– Сколько времени?

– Годы, товарищ Сталин. Полностью переучить командный состав – пять‑семь лет. Но можно начать с верхушки – командиры дивизий, корпусов. Они будут учить остальных.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом – вечерняя Москва, огни, шум улиц.

– У нас нет пяти‑семи лет. Есть три. Может, меньше.

– Я понимаю, товарищ Сталин.

– Тогда скажи – что можно сделать за три года?

Малиновский задумался. Потом заговорил – медленно, подбирая слова.

– Первое – штабные учения. Регулярные, жёсткие, с разбором ошибок. Заставить командиров думать в мирное время, чтобы не учились на крови в военное.

– Уже делаем. Дальше.

– Второе – обмен опытом. Каждый командир, вернувшийся из Испании, должен провести занятия. Рассказать, что видел, что понял. Не доклады для галочки – настоящие разборы.

– Это можно организовать. Ещё?

– Третье – и самое трудное. Изменить отношение к инициативе. Сейчас командир боится сделать шаг без приказа сверху. Боится, что накажут за самовольство. Нужно, чтобы боялся другого – бездействия. Чтобы знал: за упущенную возможность спросят строже, чем за ошибку.

Сергей обернулся.

– Это – вопрос ко мне. Так?

Малиновский выдержал его взгляд.

– Так, товарищ Сталин. Командиры смотрят наверх. Если сверху поощряют инициативу – они рискуют. Если наказывают – прячутся за приказы.

Пауза. Тяжёлая, долгая.

Сергей знал, что Малиновский прав. Страх – главный враг армии. Не немцы, не финны – страх собственного начальства. Страх НКВД. Страх ошибиться и оказаться «врагом народа».

Он создал этот страх – вернее, Сталин создал, а он унаследовал. И теперь пытался с ним бороться.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я подумаю над этим. А ты – готовь программу. Курсы для командиров высшего звена. Месяц интенсива – штабные игры, разбор испанского опыта, тактика немцев. Первый поток – осенью.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– И ещё. Пособие, которое ты написал, – Сергей взял со стола брошюру, отпечатанную на серой бумаге. – Это должен прочитать каждый командир от комбата и выше. Каждый. Организуй тираж, организуй распространение.

– Будет сделано.

После ухода Малиновского Сергей долго сидел в кабинете.

На столе – фотография, привезённая из Ленинграда. Дети на причале, спускаются с корабля. Маленькие фигурки с чемоданами. Будущее, которое он пытался спасти.

Мария Гарсия Лопес. Семь лет. Чёрные косички, огромные глаза.

«Señor, ¿dónde está mi mamá?»

Где моя мама.

Он не знал, где её мама. Может, погибла под бомбами в Бильбао. Может, умерла от голода в осаждённом Мадриде. Может, ещё жива – воюет где‑то на республиканском фронте, надеясь, что дочь в безопасности.

Почти пятьсот детей с этого корабля. Ещё тысячи – на подходе. Тысячи историй, тысячи разбитых семей.

А через три года – сколько будет таких историй здесь? Миллионы. Десятки миллионов. Дети, потерявшие родителей. Родители, потерявшие детей. Сожжённые деревни, разрушенные города, братские могилы от Бреста до Сталинграда.

Если не предотвратить. Если не подготовиться.

Он убрал фотографию в ящик стола. Взял следующую папку – донесения из Карелии. Полигон строился, первые учения намечены на июль.

Через три дня – воскресенье. Редкий выходной.

Сергей сидел на террасе Ближней дачи, смотрел, как Светлана играет в саду. Девочка бегала между деревьями, ловила бабочек сачком – обычное детское занятие, мирное и беззаботное.

Рядом с ней бегала другая девочка – чуть младше, черноволосая, смуглая. Кармен, одна из испанских детей. Сергей распорядился привезти несколько ребят из московского детского дома – познакомить со Светланой. Подумал: пусть видит, что мир больше, чем Кремль и дача.

Светлана подбежала к террасе, раскрасневшаяся, запыхавшаяся.

– Папа! Кармен не понимает по‑русски почти ничего! Как мне с ней разговаривать?

– А ты попробуй показывать. Жестами. Картинками. Люди всегда находят способ понять друг друга.

– Но это долго!

– Тогда учи испанский.

Светлана задумалась. Потом кивнула с неожиданной серьёзностью.

– Хорошо. Буду учить.

Она убежала обратно к Кармен. Через минуту обе девочки уже хохотали над чем‑то, показывая друг другу руками – международный язык детей.

Сергей смотрел на них и думал.

Светлане двенадцать. К сорок первому году будет пятнадцать – почти взрослая. Что она увидит? Войну? Эвакуацию? Бомбёжки?

В его истории – да. Светлана Сталина пережила войну в Куйбышеве, в эвакуации. Видела мало, страдала меньше, чем миллионы других. Но всё равно – война прошла через её жизнь, как через жизнь каждого.

Можно ли это изменить? Можно ли сделать так, чтобы война – если она будет – прошла быстрее, с меньшими потерями, с меньшей болью?

Он не знал. Но пытался.

Кармен – восьмилетняя испанка – подошла к нему. Молча встала рядом, посмотрела снизу вверх.

– Señor, – сказала она тихо, – gracias.

Спасибо.

Сергей кивнул.

– De nada, – ответил он. Не за что.

Хотя это было неправдой. Было за что. За корабль, который вывез её из‑под бомб. За дом, где её накормили и уложили спать. За страну, которая приняла сотни чужих детей, потому что так было правильно.

Кармен убежала обратно к Светлане. Сергей остался сидеть на террасе, глядя на двух девочек в летнем саду.

Испанка и русская. Две страны, две войны, одно детство.

Через три года – будет другая война. И другие дети будут бежать от бомб, терять родителей, искать спасения.

Но может быть – если он всё сделает правильно – их будет меньше. Боли будет меньше.

Глава 22
Полигон

14 июля 1938 года

Карельский лес пах смолой и сыростью.

Сергей шёл по узкой тропе между соснами, слушая хруст веток под сапогами. Впереди – Карбышев, невысокий, сухощавый, с аккуратной бородкой. За ними – свита: комбриги, военинженеры, охрана.

– Сюда, товарищ Сталин, – Карбышев указал вперёд. – Уже близко.

Тропа вывела на поляну, и Сергей остановился.

Перед ним – бетонная коробка, вросшая в землю. Серая, приземистая, с узкими прорезями амбразур. Поверх – земляная насыпь, поросшая травой. Если не знать, что искать – не заметишь в десяти шагах.

ДОТ. Точная копия финского укрепления с линии Маннергейма.

– Построили за шесть недель, – сказал Карбышев. – Бетон – полтора метра, как у настоящих. Арматура, перекрытия – всё по финским чертежам.

– Откуда чертежи?

– Разведка. Частично – агентурные данные, частично – анализ фотографий. Один из наших инженеров ездил в Финляндию как турист. Много чего разглядел.

Сергей обошёл ДОТ по кругу. Амбразуры смотрели в разные стороны, перекрывая подходы. Поле перед укреплением было расчищено – сектор обстрела метров триста. Дальше – колючая проволока в три ряда, противотанковые надолбы.

– Сколько таких построили?

– Шесть. Два одиночных, как этот. Два спаренных – с перекрёстным огнём. И два в составе опорного пункта, с траншеями и ходами сообщения.

– Достаточно для учений?

– Для начала – да. К осени построим ещё десять.

Сергей кивнул. Подошёл ближе к амбразуре, заглянул внутрь. Темнота, запах сырого бетона. Где‑то в глубине – проблеск света.

– Внутри что?

– Два пулемётных гнезда. Казарма на десять человек. Запас воды и продовольствия на неделю. Аварийный выход – подземный ход в тыл, пятьдесят метров.

Финны знали, что делали. Такой ДОТ мог держаться днями, неделями – пока не кончатся патроны или не подойдёт подкрепление. А за это время защитники успеют выкосить атакующих.

– Чем его взять? – спросил Сергей вслух.

Карбышев помедлил.

– Есть несколько способов. Артиллерией – прямой наводкой, калибром не меньше ста пятидесяти двух миллиметров. Нужно несколько попаданий в одну точку, чтобы разрушить бетон. Сапёрами – подползти ночью, заложить взрывчатку в амбразуру. Огнемётами – выжечь гарнизон изнутри. И штурмом – когда всё остальное не сработало.

– Покажите, как это выглядит на практике.

Учения начались через час.

Сергей наблюдал с командного пункта – замаскированной землянки на холме, откуда открывался вид на весь полигон. Рядом – Карбышев, командир учебной бригады комбриг Фёдоров, несколько офицеров из штаба.

Первый этап – артподготовка.

Две гаубицы калибра сто пятьдесят два миллиметра открыли огонь с позиции в трёх километрах. Снаряды ложились вокруг ДОТа – фонтаны земли, грохот, дым. Сергей считал попадания.

– Мимо. Мимо. Недолёт. Опять мимо.

– Корректировщик работает, – сказал Фёдоров. – Сейчас поправят.

Следующий снаряд ударил ближе – в десяти метрах от амбразуры. Ещё один – в пяти. Потом – прямое попадание в земляную насыпь над ДОТом.

Облако пыли, грохот. Когда дым рассеялся, Сергей увидел: насыпь разворочена, бетон обнажён. Но амбразуры целы.

– Продолжайте.

Ещё двадцать минут обстрела. Ещё три прямых попадания. Бетон трескался, крошился, но держался.

– Хватит, – сказал Сергей. – Результат?

Карбышев посмотрел в бинокль.

– ДОТ повреждён, но боеспособен. Гарнизон условно потерял двух человек от контузии. Остальные могут вести огонь.

Тридцать снарядов. Два часа работы артиллерии. И – нулевой результат.

– Сколько таких ДОТов на линии Маннергейма?

– Около шестидесяти крупных. Плюс полторы сотни малых огневых точек.

Сергей помолчал. Шестьдесят. Умножить на тридцать снарядов – почти две тысячи. А ведь это в идеальных условиях, когда артиллерия работает без помех.

– Дальше. Сапёры.

Второй этап – ночной штурм.

Солнце село, над полигоном повисли сумерки. Сергей остался на командном пункте, наблюдая через стереотрубу.

Штурмовая группа – двадцать человек – выдвинулась с исходных позиций. Белые маскхалаты, хотя снега ещё не было – тренировались на перспективу. Сапёры с зарядами, огнемётчики, стрелки прикрытия.

Они ползли медленно, метр за метром. В полной тишине – ни звука, ни шороха. Хорошо обученные люди. Фёдоров знал своё дело.

Из ДОТа ударил прожектор – узкий луч прошёлся по полю. Штурмовая группа замерла. Луч прошёл мимо, не задев.

Сергей смотрел на часы. Десять минут. Двадцать. Тридцать. Группа преодолела две трети расстояния – осталось сто метров до колючей проволоки.

И тут – вспышка. Ракета осветила поле мертвенно‑белым светом.

– Тревога! – крикнули из ДОТа. – Диверсанты!

Застучали пулемёты – холостыми, но грохот был настоящий. Штурмовая группа рассыпалась, залегла. Посредник на поле зафиксировал: четверо условно убиты, ещё трое ранены.

– Отход, – скомандовал Фёдоров. – Штурм сорван.

Сергей опустил стереотрубу.

– Почему?

– Ракетница. Гарнизон выставил наблюдателя на крыше. Засёк движение, поднял тревогу.

– Можно было его снять?

– Можно. Нужен снайпер с бесшумным оружием. У нас таких – единицы.

Ещё один пункт в список. Бесшумное оружие. Снайперы‑диверсанты. Ночные операции.

– Повторим, – сказал Сергей. – С другой тактикой.

Вторая попытка – через час.

На этот раз штурмовую группу разбили на три части. Первая – отвлекающая – двинулась в лоб, создавая шум. Вторая и третья обходили с флангов, используя складки местности.

Прожектор метался по полю, пытаясь отследить все три группы сразу. Пулемёты били по отвлекающей – та несла условные потери, но продолжала двигаться.

Левая фланговая группа добралась до проволоки. Сапёр – молодой парень с ножницами – резал колючку в темноте, на ощупь. Сергей видел, как он работает – быстро, уверенно, не обращая внимания на грохот вокруг.

Проход готов. Группа скользнула в него, поползла к ДОТу.

Тридцать метров. Двадцать. Десять.

Первый боец добрался до стены, прижался к бетону. Второй – рядом. Огнемётчик приготовил шланг.

– Амбразура! – крикнул командир группы.

Струя огня ударила в прорезь. Даже отсюда, с холма, Сергей видел, как пламя лижет бетон, затекает внутрь. Учебный огнемёт – с уменьшенным зарядом, но картина была ясной.

– ДОТ подавлен! – доложил посредник. – Гарнизон условно уничтожен!

Фёдоров позволил себе улыбку.

– Получилось.

– Потери?

Улыбка погасла.

– Отвлекающая группа – восемь человек из двенадцати. Левый фланг – двое. Итого – десять из двадцати.

Половина. На один ДОТ.

Сергей молчал. Смотрел на поле, где бойцы поднимались с земли, отряхивались, закуривали. Живые – пока. Условно живые.

В настоящем бою половина из них лежала бы мёртвыми в этой карельской траве.

– Нужна другая тактика, – сказал он наконец.

– Какая?

– Пока не знаю. Но такие потери – неприемлемо.

Разбор учений провели в штабном бараке – длинном деревянном строении с картами на стенах и керосиновыми лампами под потолком.

Сергей сидел во главе стола, слушал доклады. Командиры рот и взводов рассказывали, что видели, что делали, что пошло не так. Карбышев записывал, задавал вопросы.

– Главная проблема – координация, – сказал один из комвзводов, молодой лейтенант с перевязанной рукой. Не ранение – ободрался о колючку. – Группы не знали, что происходит у соседей. Отвлекающая могла бы отойти раньше, сохранить людей – но не было сигнала.

– Почему?

– Ракетницы демаскируют. Радиостанций нет. Связные не успевают.

– Дальше.

– Огневая поддержка, – продолжал лейтенант. – Пока штурмовая группа ползла, артиллерия молчала. Боялись накрыть своих.

– Инженерное обеспечение, – добавил Карбышев. – Проволоку резали вручную, под огнём. Нужны удлинённые заряды – бросил в проволоку, взорвал, проход готов. У нас таких нет.

– Почему нет?

– Не разработаны. Не было потребности – никто не думал, что придётся штурмовать укрепления.

Потому что все думали о наступлении. О глубоких операциях, о прорывах в тыл. Никто не думал, что враг может оказаться за бетонными стенами.

А финны – думали. И строили.

– Разработать, – сказал Сергей. – Срок – два месяца. Опытная партия – сюда, на испытания.

– Слушаюсь.

– Что ещё?

Карбышев перебрал бумаги.

– Бетонобойные снаряды. Те, которыми стреляли сегодня – фугасные. Они разрушают земляную насыпь, но бетон почти не берут. Нужны специальные – с замедленным взрывателем, чтобы снаряд успел войти в бетон перед детонацией.

– Такие есть?

– В опытных образцах. На вооружении – нет.

– Сколько нужно?

– На прорыв линии Маннергейма – минимум десять тысяч штук. Сейчас есть около пятисот.

Сергей провёл ладонью по лицу. Цифры не сходились. Времени – полтора года до возможного конфликта. Производство снарядов – процесс долгий, требующий специального оборудования.

– Можно ускорить?

– Можно. Но нужны мощности, сырьё, люди. И решение на самом верху.

– Решение есть. Готовьте докладную – что нужно, сколько, в какие сроки.

Вечером Сергей обошёл полигон пешком.

Солнце садилось, заливая лес красным светом. ДОТы отбрасывали длинные тени – зловещие, угловатые. Пахло порохом, гарью, сосновой смолой.

У одного из укреплений возилась группа бойцов – ремонтировали повреждения после обстрела. Молодые парни, лет по двадцать. Смеялись, переговаривались, травили байки.

Не знали, что через полтора года – может быть – будут штурмовать такие же ДОТы по‑настоящему. Не учебными патронами – боевыми.

Из двадцати человек, которые сегодня ползли по полю, – десять будут убиты. Если ничего не изменить.

А штурмовых групп понадобятся сотни.

Сколько из них вернутся?

Сергей остановился у края поля, смотрел на закат. Небо горело – алое, оранжевое, багровое. Красиво и тревожно.

В его истории Зимняя война стоила сто тридцать тысяч убитых. Молодых парней вроде этих – оставшихся в карельских снегах.

Можно ли это изменить?

Он не знал. Но пытался.

Карбышев подошёл, встал рядом.

– Товарищ Сталин, ужин готов. И ещё – пришла шифровка из Москвы.

– Срочная?

– Поскрёбышев передал – важно.

Сергей кивнул. Пошёл к штабному бараку, на ходу разворачивая бланк.

Шифровка была от разведки. Короткая, сухая.

«Получены новые данные о линии Маннергейма. Агент в Хельсинки передал схемы двух узлов обороны. Подробности – в приложении».

Ещё один кусочек мозаики. Сергей убрал бланк в карман.

К зиме тридцать девятого он хотел знать об этой линии всё. Каждый ДОТ, каждую огневую точку, каждый проход. Чтобы не тыкаться вслепую.

На следующее утро – новые учения.

На этот раз – дневной штурм, с полной артиллерийской поддержкой. Сергей снова стоял на командном пункте, наблюдая.

Гаубицы били по ДОТу прямой наводкой – методично, снаряд за снарядом. Бетон крошился, трещины ползли по стенам. Но амбразуры – по‑прежнему целы.

Штурмовая группа выдвинулась под прикрытием огня. Перебежками, от воронки к воронке. Потери – меньше, чем вчера: артиллерия подавляла пулемёты, не давала гарнизону высунуться.

Сапёры добрались до проволоки. Новая тактика – не резать, а подрывать. Удлинённый заряд – труба, набитая взрывчаткой – полетел в проволочное заграждение. Взрыв, и проход готов.

– Успели сделать опытную партию, – сказал Карбышев с удовлетворением. – Работает.

Штурмовая группа ворвалась в проход. Огнемёты, гранаты, автоматный огонь. Три минуты – и ДОТ подавлен.

Потери – четверо из двадцати. Двадцать процентов.

Лучше. Но всё ещё много.

– Ещё раз, – сказал Сергей. – И ещё. Пока не доведём до десяти процентов.

Фёдоров козырнул.

– Слушаюсь.

К вечеру третьего дня – результат: двенадцать процентов условных потерь. Не десять, но близко.

Сергей собрал командиров на итоговое совещание.

– Что поняли за эти дни?

Отвечал Карбышев:

– Без артиллерии – никуда. Штурм укреплений начинается с огневого поражения. Пока ДОТ не подавлен – пехоту посылать нельзя. Артиллерия, сапёры, штурмовые группы должны работать как единый механизм. Для этого нужна связь. А ещё – специальное оборудование: удлинённые заряды, бетонобойные снаряды, огнемёты, дымовые шашки. Всё это нужно в количествах – не десятки, а тысячи единиц.

Он помедлил.

– И люди. Подготовленные, обученные. Штурм укреплений – не для обычной пехоты. Нужны специальные части – штурмовые батальоны, сапёрные бригады. Их надо формировать уже сейчас.

Сергей кивнул.

– Формируйте. Три штурмовых батальона – к осени. Ещё три – к весне. Полигон работает круглый год, учения – каждую неделю. Пока каждый боец не будет знать своё дело во сне.

– Слушаюсь.

– И ещё. Всё, что здесь отработали – в методички, в учебные пособия. Каждый командир стрелкового полка должен знать, как штурмовать укрепления.

Он встал, прошёлся вдоль стола.

– Товарищи, я скажу прямо. Через полтора года нам придётся прорывать линию Маннергейма. Шестьдесят ДОТов, сотни малых огневых точек, километры проволоки и минных полей. Если не подготовимся – положим там армию. Если подготовимся – прорвём за недели, а не за месяцы.

Он обвёл взглядом лица командиров – серьёзные, сосредоточенные.

– Работайте.

Обратный путь в Москву – самолётом, четыре часа над лесами и озёрами.

Сергей сидел у окна, смотрел на проплывающую внизу землю. Карелия – бескрайняя, зелёная, изрезанная водой. Красивый край. Тяжёлый для войны.

В кармане – блокнот с записями. Бетонобойные снаряды – десять тысяч. Удлинённые заряды – две тысячи. Огнемёты – пятьсот. Штурмовые батальоны – шесть.

Цифры, от которых зависят жизни.

Он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла.

Под крылом самолёта медленно плыли озёра – синие, холодные, бесчисленные. Через полтора года по их берегам пойдут танки.