Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 61 страниц)

Глава 27
Зоопарк

Кортеж из трёх чёрных «Паккардов» выехал из Спасских ворот в половине второго.

Сергей сидел на заднем сиденье, Светлана – рядом, прижавшись к окну. Глаза горели от предвкушения. Для неё это было приключение. Для охраны – операция уровня государственной важности.

Власик ехал в головной машине, координируя по рации. Ещё утром, когда Сергей объявил о поездке, начальник охраны побледнел.

– Товарищ Сталин, зоопарк – открытая территория. Много людей, сложно контролировать…

– Справишься, – отрезал Сергей.

И Власик справился. За три часа его люди прочесали территорию, проверили сотрудников, расставили посты. Зоопарк закрыли «на санитарный день» – посетителей вежливо, но твёрдо вывели за ворота.

Когда кортеж остановился у главного входа, там уже ждала делегация. Директор зоопарка – полный мужчина в очках, с каплями пота на лысине – вытянулся по стойке смирно. Рядом – заместители, научные сотрудники, кто-то из партийного руководства Москвы.

Сергей вышел из машины, подал руку Светлане. Девочка выпорхнула – в лёгком платье, с бантом в волосах. Огляделась.

– Папа, а где все люди?

– Санитарный день, – сказал Сергей. – У нас будет личная экскурсия.

Светлана нахмурилась – она была умной девочкой и понимала больше, чем положено в её возрасте. Но промолчала.

Директор шагнул вперёд, вытирая платком лоб.

– Товарищ Сталин! Какая честь! Московский зоопарк счастлив приветствовать…

– Как тебя зовут? – перебил Сергей.

– Тре… Требиновский, товарищ Сталин. Александр Фёдорович. Директор зоопарка с тридцать четвёртого года.

– Хорошо, Александр Фёдорович. Веди. Только без официоза – мы здесь ради ребёнка.

Требиновский моргнул, явно не ожидая такого. Потом – кивнул, чуть расслабившись.

– Конечно, товарищ Сталин. Позвольте, я покажу самое интересное…

Они двинулись по аллее. Охрана рассредоточилась – двое впереди, двое сзади, ещё несколько на флангах. Власик шёл в пяти шагах, цепким взглядом обшаривая каждый куст.

– Наш зоопарк – один из старейших в Европе, – начал Требиновский. – Основан в тысяча восемьсот шестьдесят четвёртом году. Сейчас у нас более пяти тысяч животных, триста видов…

– Папа, смотри! Слоны!

Светлана потянула его за руку. Впереди, за оградой, стояла огромная серая туша – индийская слониха, меланхолично жующая сено.

– Это Молли, – сказал директор. – Поступила к нам в двадцать седьмом году из Гамбурга. Очень умная, знает несколько команд.

– Можно её покормить? – Светлана смотрела с надеждой.

Требиновский замялся, посмотрел на Сергея.

– Можно, – сказал тот.

Директор махнул рукой, и откуда-то появился служитель с ведром яблок. Светлана взяла одно, протянула через ограду. Слониха вытянула хобот – длинный, гибкий, удивительно нежный – и аккуратно взяла угощение.

– Она щекотная! – Светлана засмеялась.

Сергей смотрел на неё – на эту радость, на эту нормальность – и чувствовал что-то похожее на боль. Через несколько лет эта девочка станет свидетельницей войны. Увидит бомбёжки, эвакуацию, смерть. Потеряет друзей, знакомых, может быть – близких.

Если он не сумеет изменить историю.

– Товарищ Сталин, – голос Требиновского вернул его к реальности. – Позвольте показать нашу гордость – площадку молодняка. Там сейчас львята, тигрята, медвежата…

– Медвежата! – Светлана подпрыгнула. – Папа, пойдём!

Они шли по пустым аллеям – странное зрелище, если подумать. Огромный зоопарк, и в нём – только вождь с дочерью, свита и охрана. Животные в клетках смотрели на них с равнодушием или любопытством.

У вольера с обезьянами Светлана остановилась надолго. Шимпанзе по кличке Микки корчил рожи, прыгал по веткам, требовал внимания.

– Он как в цирке! – девочка хлопала в ладоши.

– Микки – наша звезда, – Требиновский немного расслабился, увлёкшись рассказом. – Очень контактный, любит людей. Мы думаем использовать его в научных экспериментах – изучение интеллекта высших приматов.

– Какие эксперименты? – спросил Сергей.

– Задачи на сообразительность, товарищ Сталин. Использование орудий, решение головоломок. Результаты удивительные – обезьяны гораздо умнее, чем принято считать.

Сергей кивнул. В его времени это было общеизвестно. Здесь – ещё открытие.

– Продолжайте работу. Если нужно финансирование – напишите докладную.

Требиновский расцвёл.

– Благодарю, товарищ Сталин! Это… это огромная поддержка для нашей науки!

Площадка молодняка была огорожена низким заборчиком. За ним, на траве, резвились детёныши – два львёнка, медвежонок, несколько волчат. Служители в белых халатах присматривали за ними.

– Можно погладить? – Светлана уже перелезала через ограду.

– Светлана! – Сергей дёрнулся было остановить, но директор поднял руку.

– Ничего страшного, товарищ Сталин. Они ручные, выращены с рождения. Не причинят вреда.

Охрана напряглась, но Сергей кивнул – пусть.

Светлана подошла к медвежонку – чёрному, мохнатому, размером с крупную собаку. Тот обнюхал её, ткнулся носом в ладонь.

– Он холодный! И мокрый! – девочка засмеялась, обнимая зверя.

Сергей смотрел и не мог отвести глаз. Его дочь – нет, дочь Сталина, но теперь его тоже – играла с медвежонком. Простая детская радость. То, ради чего стоило жить.

И то, что он должен был защитить.

– Товарищ Сталин, – Требиновский подошёл ближе, понизив голос. – Разрешите вопрос?

– Давай.

– У нас… сложности. С кадрами. За последний год арестованы трое научных сотрудников. Обвинения – связи с заграницей, вредительство. Но они… они просто переписывались с коллегами из европейских зоопарков. Обменивались опытом. Это нормальная практика…

Он замолчал, испугавшись собственной смелости.

Сергей смотрел на него. Полный человек в очках, директор зоопарка. Рискует всем – карьерой, свободой, может быть жизнью – чтобы заступиться за сотрудников.

– Имена, – сказал Сергей.

– Что?

– Имена арестованных. Напиши и передай Поскрёбышеву. Я посмотрю дела.

Требиновский моргнул. Не верил своим ушам.

– Товарищ Сталин, я… спасибо. Большое спасибо.

– Не благодари. Пока ничего не обещаю.

Но он знал, что посмотрит. И, скорее всего, освободит – если обвинения такие же липовые, как в сотнях других дел.

Ещё три человека. Капля в море. Но капли складываются в ручьи.

К львам Светлану не пустили – взрослые особи были опасны даже для охраны. Но смотреть можно было сколько угодно.

Огромный самец лежал на камнях, щурясь на солнце. Грива – рыжая, густая – колыхалась на ветру.

– Его зовут Цезарь, – сказал Требиновский. – Привезён из Африки в двадцать девятом. Один из крупнейших львов в неволе.

– Он похож на тебя, папа, – вдруг сказала Светлана.

Сергей повернулся к ней.

– Почему?

– Он… главный. Все его слушаются. Но ему грустно.

Девочка смотрела серьёзно, без улыбки. В одиннадцать лет она видела больше, чем многие взрослые.

– Почему ты думаешь, что ему грустно?

– Потому что он один. Остальные львы – в другом вольере. А он – один.

Сергей посмотрел на льва. Цезарь лежал неподвижно, глядя в пространство. Царь зверей в клетке. Властелин, лишённый царства.

– Иногда, – сказал он тихо, – те, кто наверху, самые одинокие.

Светлана взяла его за руку.

– Но у тебя есть я, папа.

– Да, – Сергей сжал её ладонь. – У меня есть ты.

Мороженое купили у специально открытого ларька – единственного работающего на всей территории. Продавщица, молодая женщина, тряслась от волнения, выдавая эскимо.

– С-спасибо за визит, т-товарищ Сталин, – пролепетала она.

– Вкусное мороженое, – сказал Сергей. – Благодарю.

Женщина чуть не упала в обморок от счастья.

Они сидели на скамейке у пруда с лебедями. Охрана держалась на расстоянии – достаточно близко, чтобы защитить, достаточно далеко, чтобы не мешать.

– Папа, – Светлана лизнула мороженое, – почему ты стал другим?

– Другим?

– Раньше ты был… строже. А теперь – добрее. И грустнее.

Сергей молчал. Что ответить? Правду – что он не её настоящий отец? Что настоящий умер или исчез, а на его месте – контуженный сержант из будущего?

– Люди меняются, – сказал он наконец. – С возрастом. С опытом.

– А что случилось? Почему ты изменился?

– Я… – он помедлил. – Я понял кое-что важное.

– Что?

– Что есть вещи важнее власти. Важнее работы. Важнее всего.

– Какие?

Сергей посмотрел на неё – на это серьёзное детское лицо, на эти умные глаза.

– Такие, как ты.

Светлана улыбнулась – широко, искренне. Обняла его, испачкав мороженым рукав кителя.

– Я тебя люблю, папа.

– И я тебя, – сказал Сергей.

И понял, что не врёт.

На обратном пути Светлана заснула, положив голову ему на плечо. Сергей сидел неподвижно, боясь её разбудить.

За окном проплывала Москва – широкие улицы, новые здания, толпы людей. Столица империи, которую он должен был спасти.

В кармане лежал список – имена трёх сотрудников зоопарка, арестованных за «связи с заграницей». Завтра он затребует их дела. Послезавтра – скорее всего – освободит.

Три человека. Из сотен тысяч.

Но с чего-то надо начинать.

Машина въехала в Кремль. Светлана проснулась, сонно моргая.

– Уже приехали?

– Приехали.

– Папа, давай ещё куда-нибудь сходим? В цирк? Или в театр?

– Обязательно, – Сергей погладил её по голове. – Скоро.

Он помог ей выйти, передал няне. Светлана помахала на прощание и убежала в апартаменты.

Сергей остался стоять во дворе. Вечернее солнце золотило купола соборов, тени удлинялись.

Три часа нормальной жизни. Слоны, медвежата, мороженое. Дочь, которая его любит.

Глава 28
Заговор?

Артузов работал трое суток почти без сна.

Сергей выделил ему комнату на Ближней даче – подальше от Лубянки, подальше от Ежова. Туда же доставили оригиналы немецких документов, образцы для сравнения, справочники, лупы, реактивы.

Седьмого мая бывший начальник иностранного отдела положил на стол заключение – двенадцать страниц убористого текста.

– Читай, – сказал Сергей.

Артузов откашлялся. Выглядел он ещё хуже, чем три дня назад – красные глаза, трясущиеся руки. Но голос был твёрдым.

– Краткие выводы, товарищ Сталин. Первое: бумага подлинная, немецкого производства, соответствует периоду тридцать пятого – тридцать седьмого годов. Второе: печатные машинки – две разные, одна действительно использовалась в германском генштабе, вторая – неизвестного происхождения. Третье: печати и штампы – качественные копии, но с ошибками.

– Какими?

– Штамп абвера датирован февралём тридцать седьмого года. Но в феврале тридцать седьмого абвер уже использовал новый формат – с орлом и свастикой. Здесь – старый формат, отменённый в декабре тридцать шестого.

Сергей кивнул. Мелочь, которую заметит только специалист. Но мелочь – решающая.

– Дальше.

– Четвёртое: подписи. Я сравнил с образцами из нашего архива. Подпись фон Секта – грубая подделка, даже наклон букв другой. Подпись Бломберга – лучше, но тоже не подлинная. И главное – фон Сект умер двадцать седьмого декабря тридцать шестого года. Документ с его подписью датирован пятнадцатым января тридцать седьмого.

– Мёртвый генерал подписывает приказы, – сказал Сергей. – Талантливо.

– Это не всё, товарищ Сталин. Пятое: содержание. В документах упоминается встреча Тухачевского с представителями рейхсвера в Берлине в ноябре тридцать шестого. Я проверил – в ноябре тридцать шестого Тухачевский был в Лондоне, на похоронах короля Георга. Это официальный визит, есть фотографии, газетные публикации.

Сергей откинулся в кресле. Картина складывалась.

– Твой вывод?

Артузов помолчал, собираясь с духом.

– Документы – фальшивка, товарищ Сталин. Изготовлены либо германской разведкой с целью дезинформации, либо… – он замялся.

– Договаривай.

– Либо нашими органами. Техническая база позволяет. Мотив – очевиден.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом – майское утро, зелень, птицы. Мирная картина, за которой скрывалась бездна.

– Если немцы, – сказал он, не оборачиваясь, – зачем им это?

– Ослабить нашу армию, товарищ Сталин. Тухачевский – один из лучших военных теоретиков. Его концепция глубокой операции опасна для вермахта. Убрать его руками НКВД – идеальный вариант.

– А если наши?

Артузов молчал. Ответ был очевиден, но произнести его вслух – значило подписать себе приговор.

– Можешь не отвечать, – Сергей обернулся. – Я и так знаю.

Он взял заключение, пролистал. Всё задокументировано, всё с доказательствами. Теперь у него было оружие против Ежова.

– Артур Христианович, ты хорошо поработал. Что хочешь в награду?

Артузов поднял глаза – измученные, но с проблеском надежды.

– Жизнь, товарищ Сталин. Свою и семьи.

– Будет. Что ещё?

– Работу. Настоящую работу, не… – он махнул рукой. – Не то, чем я занимался последние месяцы.

– Какую работу?

– Разведку, товарищ Сталин. Я знаю немцев, знаю их методы. Могу быть полезен.

Сергей думал. Артузов – ценный кадр, один из создателей советской разведки. В реальной истории – расстрелян в августе тридцать седьмого. Здесь – можно спасти.

– Хорошо. Пока останешься здесь, на даче. Позже – найдём применение. Но о нашем разговоре – никому. Это понятно?

– Понятно, товарищ Сталин.

– Иди отдыхай.

Артузов вышел. Сергей остался с заключением в руках.

Теперь – самое сложное. Убедить Политбюро. Остановить Ежова. Спасти Тухачевского.

И не погубить себя.

Восьмого мая Сергей вызвал Ворошилова.

Нарком обороны явился встревоженный – знал, зачем вызывают. Последние недели слухи о «военном заговоре» ползли по Москве, и Ворошилов, при всей своей ограниченности, понимал: если посыплются головы генералов, его голова – следующая.

– Садись, Климент Ефремович, – Сергей указал на кресло. – Разговор будет серьёзный.

Ворошилов сел – на краешек, готовый вскочить в любую секунду.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Что ты знаешь о деле Тухачевского?

Нарком побледнел.

– Ежов докладывал… есть материалы… немецкие источники…

– Я спрашиваю, что ты знаешь. Не что тебе докладывали.

Ворошилов замялся. Он был храбрым человеком – в бою. Но здесь, в кабинете Сталина, храбрость не помогала.

– Товарищ Сталин, я… мне трудно судить. Если органы говорят, что есть заговор…

– Органы говорят то, что им выгодно. Я спрашиваю тебя – ты веришь, что Тухачевский готовит переворот?

Пауза. Длинная, мучительная.

– Нет, – сказал Ворошилов наконец. – Не верю.

– Почему?

– Потому что он… он военный до мозга костей. Он думает о танках, о самолётах, о тактике. Не о политике. Я знаю его двадцать лет, товарищ Сталин. Он может быть высокомерным, может спорить, может раздражать. Но предатель… нет, не верю.

Сергей кивнул. Это было то, что он хотел услышать.

– А Якир? Уборевич?

– То же самое. Они – командиры. Хорошие командиры. Якир вывел округ в передовые, Уборевич – тактический гений. Зачем им заговор? Что они получат?

– Власть?

Ворошилов покачал головой.

– Какую власть, товарищ Сталин? Они и так командуют армиями. Что им ещё нужно? Кремль? Смешно. Они не политики, они солдаты.

Сергей встал, прошёлся по кабинету.

– Климент Ефремович, я покажу тебе кое-что. Но это – между нами. Ясно?

– Так точно, товарищ Сталин.

– И никому ни слова. Даже жене.

Ворошилов кивнул, подавшись вперёд.

Сергей положил на стол заключение Артузова. Ворошилов читал долго – шевелил губами, хмурился, возвращался к прочитанному.

Наконец поднял глаза.

– Это… это же значит…

– Это значит, что «немецкое досье» – фальшивка. Либо немцы нас провоцируют, либо кто-то из наших фабрикует дело.

Ворошилов молчал. На лице – смесь облегчения и ужаса. Облегчения – потому что его людей, возможно, не расстреляют. Ужаса – потому что он понял, кто стоит за фальшивкой.

– Ежов? – прошептал он.

– Не знаю, – сказал Сергей. – Пока не знаю. Но намерен выяснить.

– Что вы хотите от меня, товарищ Сталин?

– Поддержки. На Политбюро. Когда придёт время – я выступлю против этих обвинений. Мне нужно, чтобы ты был на моей стороне.

Ворошилов выпрямился.

– Я с вами, товарищ Сталин. Армию не отдам.

– Хорошо. Пока – молчи. Никому ни слова. Даже жене.

Ворошилов ушёл – быстрым шагом, почти бегом. Сергей смотрел ему вслед.

Один союзник есть. Слабый, ненадёжный – но союзник. Теперь – Молотов.

С Молотовым разговор был другим.

Они сидели вечером на даче, пили чай. Охрана – за дверью, Поскрёбышев – отпущен. Только двое.

– Вячеслав, – Сергей отставил чашку. – Нужен честный разговор.

Молотов отложил ложку, сцепил пальцы перед собой – жест, означавший полное внимание.

– О военных?

– О военных.

– Ежов давит. Требует санкции на аресты.

– Знаю. Что думаешь?

Молотов снял очки, протёр платком. Близорукие глаза моргали.

– Думаю, что Ежов зарвался. Думаю, что «заговор» – удобный предлог убрать конкурентов. Думаю, что если мы уничтожим командный состав армии – через несколько лет пожалеем.

– Почему?

– Потому что война будет. С Германией, с Японией – неважно. Будет. И воевать придётся не Ежову, а тем, кого он сейчас хочет расстрелять.

Сергей смотрел на него. Молотов – прагматик, не идеалист. Он не против репрессий как таковых. Он против глупых репрессий, которые вредят государству.

Этого достаточно.

– У меня есть экспертиза, – сказал Сергей. – Немецкие документы – фальшивка.

– Кто делал экспертизу?

– Артузов.

– Артузов сам под следствием.

– Был. Теперь – под моей защитой.

Молотов надел очки, посмотрел внимательно.

– Ты идёшь против Ежова?

– Иду против глупости. Ежов уничтожает армию ради цифр в отчётах. Это недопустимо.

– Он будет сопротивляться.

– Будет. Поэтому мне нужна поддержка. Твоя, Ворошилова, Серго.

– А Каганович?

Сергей покачал головой.

– Каганович – флюгер. Куда ветер подует. Если мы будем сильнее – поддержит нас. Если Ежов – его.

Молотов кивнул.

– Что от меня нужно?

– На Политбюро – голос. Когда я представлю экспертизу, когда поставлю вопрос о проверке обвинений – ты должен поддержать.

– А если не поддержу?

Сергей посмотрел на него – прямо, без улыбки.

– Тогда Ежов победит. Армия будет уничтожена. А через четыре года – немцы дойдут до Москвы.

Пауза.

– Откуда такая уверенность? – спросил Молотов тихо. – Насчёт немцев?

– Знаю, – сказал Сергей. – Не спрашивай откуда. Просто – знаю.

Молотов смотрел на него долго. Потом – кивнул.

– Хорошо, Коба. Я с тобой.

Девятого мая – неожиданный визит.

Поскрёбышев доложил:

– Товарищ Сталин, к вам товарищ Берия. Срочно.

Берия вошёл – мягкой походкой, с папкой под мышкой. Глаза за стёклами пенсне – цепкие, неподвижные, как у ящерицы на солнце.

– Товарищ Сталин, прошу прощения за визит без предупреждения. Есть информация чрезвычайной важности.

– Садись. Рассказывай.

Берия сел, раскрыл папку.

– Мои люди в центральном аппарате НКВД сообщают: Ежов форсирует дело военных. Аресты планируются на ближайшие дни. Список – тридцать человек, включая Тухачевского, Якира, Уборевича.

– У тебя есть этот список?

– Есть, товарищ Сталин, – Берия протянул лист.

Сергей читал. Знакомые имена – те, кого в его истории расстреляли в июне тридцать седьмого. И другие – кого арестовали позже, в тридцать восьмом, тридцать девятом.

Тридцать человек. Цвет армии.

– Откуда информация?

– Фриновский проболтался, товарищ Сталин. В своём кругу – думал, что среди своих. Не учёл, что у меня везде есть уши.

Сергей посмотрел на него. Берия – опасен. Хитёр, жесток, беспринципен. Но сейчас – полезен.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

Берия чуть улыбнулся.

– Потому что считаю, товарищ Сталин, что уничтожение командного состава армии – ошибка. Потому что Ежов вышел из-под контроля. И потому что… – он сделал паузу, – я хочу быть полезен.

Честно. Циничная честность – но честность.

– Что ты хочешь взамен?

– Ничего конкретного, товарищ Сталин. Пока. Просто хочу, чтобы вы знали: я – на вашей стороне. Не на стороне Ежова.

Сергей думал. Берия играл свою игру – это очевидно. Хотел занять место Ежова, использовал любую возможность подставить конкурента.

Но его информация – ценна. Его ресурсы – полезны.

Враг моего врага – ещё не друг. Но временный союзник – вполне.

– Хорошо, Лаврентий Павлович. Продолжай наблюдать. Обо всём важном – докладывай мне лично.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– И помни – я тебя тоже проверяю. Всегда.

Берия кивнул – без обиды, с пониманием.

– Разумеется, товарищ Сталин. Иначе и быть не может.

Берия поднялся, застегнул папку. У двери остановился – коротко наклонил голову и вышел, не дожидаясь разрешения. Знал, что разговор окончен.

Тридцать человек. Тридцать жизней, висящих на волоске.

Времени почти не осталось.

Вечером того же дня – звонок Тухачевскому.

Маршал ответил после первого гудка – видимо, ждал у телефона.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Михаил Николаевич, нужно встретиться. Завтра, на учениях под Алабино. Официально – инспекция. Неофициально – разговор.

Пауза.

– Понял, товарищ Сталин. Буду ждать.

– И, Михаил Николаевич… будь осторожен. В ближайшие дни – особенно.

– Я понимаю, товарищ Сталин.

Он понимал. Тухачевский был умным человеком – понимал, что над ним сгущаются тучи. Что каждый день на свободе – подарок.

Сергей положил трубку.

Завтра – учения. Потом – Политбюро. Потом – решающий бой.

Если проиграет – Тухачевский умрёт. И тысячи других вместе с ним. И в сорок первом…

Нельзя проиграть.

Ночью он снова не спал.

Сидел в кабинете, перечитывал документы. Экспертиза Артузова. Список Берии. Протоколы допросов по другим делам – тем, которые уже закончились расстрелами.

Схема была одинаковой. Арест. Допрос «с пристрастием». Признание. Суд – если это можно назвать судом. Расстрел.

Конвейер смерти, работающий без сбоев.

И он – часть этого конвейера. Подписывает списки, санкционирует аресты. Пытается фильтровать, отсеивать невиновных – но машина слишком велика, слишком быстра.

Можно ли её остановить?

Нет. Сейчас – нет. Можно только замедлить. Направить в другую сторону. Спасти тех, кого можно спасти.

Тухачевского – можно. Если всё пойдёт по плану.