Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 61 страниц)

Глава 39
Долг

Церемония была назначена на полдень.

Сергей настоял на том, чтобы провести её в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца. Власик возражал – слишком пышно для награждения охраны, привлечёт внимание. Но Сергей был непреклонен.

– Эти люди защищали меня ценой своей жизни. Они заслужили большее, чем тихая церемония в кабинете.

Георгиевский зал сиял. Белые стены с золотыми орденскими звёздами, мраморные колонны, огромные люстры. Зал воинской славы – здесь награждали героев ещё при царях.

Теперь – будут награждать тех, кого не замечают. Охрану. Людей, которые стоят за спиной, следят, защищают. О которых не пишут в газетах, не снимают фильмов.

Людей, одиннадцать из которых погибли три недели назад.

Они выстроились в две шеренги – сорок три человека.

Сергей вошёл в зал и на мгновение остановился у дверей.

Форма – парадная, отутюженная. Сапоги блестят. Лица – серьёзные, напряжённые. Но на некоторых – следы недавних боёв: забинтованная рука у одного, шрам на щеке у другого, третий – на костылях, левая нога в гипсе.

Власик шёл рядом, тоже в парадном мундире. Голова всё ещё забинтована – рана от того боя.

– Смирно! – скомандовал капитан Круглов, командир роты.

Строй замер.

Сергей медленно пошёл вдоль шеренги.

Лица. Молодые и не очень. Русские, украинцы, грузины, татары – вся страна в одном строю. Люди, которые три недели назад стояли между ним и смертью.

Он останавливался у каждого, смотрел в глаза. Некоторые выдерживали взгляд, другие – отводили.

У одного – совсем молодого, лет двадцати – на груди темнело пятно крови, проступившее сквозь повязку под гимнастёркой.

– Как тебя зовут? – спросил Сергей.

– Красноармеец Петренко, товарищ Сталин!

– Ранение?

– Сквозное, товарищ Сталин! В грудь, навылет! Врачи говорят – повезло, лёгкое не задето!

– Болит?

Петренко замялся.

– Терпимо, товарищ Сталин.

– Почему в строю? Мог остаться в госпитале.

– Никак нет, товарищ Сталин! Не мог! Все наши здесь, и я – тоже!

Сергей кивнул, пошёл дальше.

Следующий – тот, что на костылях. Старшина Демченко, судя по нашивкам.

– Нога?

– Осколок, товарищ Сталин. Граната рядом рванула. Врачи хотели отнять, но я не дал.

– Как это – не дал?

– Сказал – лучше умру, чем без ноги. Они – поругались, но спасли.

Сергей посмотрел на него – немолодой уже, лет сорок пять. Седина в висках, морщины.

– Сколько служишь?

– Двадцать два года, товарищ Сталин. С Гражданской.

– Семья?

– Жена, двое детей. Сын – в армии, дочь – в школе.

– Они знают, что случилось?

Демченко помедлил.

– Нет, товарищ Сталин. Нам сказали – не говорить.

– Правильно сказали. Но когда-нибудь – узнают. И будут гордиться.

Он пошёл дальше.

В конце второй шеренги – пустое место. Вернее, не пустое – там стоял табурет с фотографией.

Сергей остановился.

На фотографии – молодое лицо. Улыбающееся, открытое. Младший сержант Воронов, как гласила подпись.

– Кто это? – спросил он, хотя уже знал.

– Младший сержант Воронов, товарищ Сталин, – ответил Власик. – Погиб в бою. Закрыл собой пролом в воротах, дал время подтянуть подкрепление.

– Сколько лет?

– Двадцать один, товарищ Сталин. Не женат. Мать – в Рязани.

Двадцать один год. Ребёнок. Погиб, чтобы другие могли жить.

Сергей стоял перед фотографией молча. Целую минуту – долгую, тяжёлую.

Потом – повернулся к строю.

– Товарищи.

Голос его был негромким, но в тишине зала – слышен каждому.

– Три недели назад вы выполнили свой долг. Не на фронте, не в далёкой стране – здесь, под Москвой. Вы защищали… – он помедлил, – меня. Одного человека. И одиннадцать из вас за это погибли.

Он обвёл взглядом строй.

– Я знаю, что вы думаете. Зачем? Зачем умирать за одного человека, когда в стране – миллионы? Что такого особенного в этом человеке?

Молчание.

– Отвечу. Ничего. Я – такой же, как вы. Человек со своими слабостями, ошибками, страхами. Я не заслуживаю вашей смерти. Никто не заслуживает.

Он сделал паузу.

– Но вы защищали не меня. Вы защищали то, что я представляю. Государство. Порядок. Страну, в которой живут ваши семьи. Если бы тем ночью мятежники победили – что было бы дальше? Хаос. Борьба за власть. Кровь – не одиннадцать человек, а тысячи, может, десятки тысяч.

Он подошёл к строю ближе.

– Вы этого не допустили. Вы стояли на посту, когда другие – спали. Вы стреляли, когда можно было бежать. Вы умирали, чтобы другие жили.

Голос его дрогнул – почти незаметно.

– За это – спасибо. От меня лично. И от страны, которую вы защитили.

После речи – награждение.

Власик подносил ордена на красных подушечках. Сергей брал каждый, сам прикалывал к груди награждаемого.

Орден Красного Знамени – высшая боевая награда. Её получили все сорок три человека.

Плюс – одиннадцать посмертно. Эти ордена лежали отдельно, на столе под портретами погибших.

Сергей вручал награды молча. Пожимал руку каждому, смотрел в глаза. Некоторые – отвечали твёрдым взглядом. Другие – отводили глаза, смущённые.

Красноармеец Петренко – тот, с ранением в грудь – когда Сергей приколол орден, вдруг покачнулся.

– Держись, – Сергей поддержал его за локоть. – Может, сядешь?

– Никак нет, товарищ Сталин. Достою.

– Уверен?

– Так точно.

Он достоял. Бледный как мел, с испариной на лбу – но достоял.

Старшина Демченко на костылях – когда Сергей прикалывал орден, тихо сказал:

– Спасибо, товарищ Сталин. За ребят – спасибо.

– Это вам спасибо.

– Мы просто делали свою работу.

– Не просто. Вы могли сдаться, открыть ворота, сказать – их больше, нам не справиться. Но вы этого не сделали.

Демченко помолчал.

– Нельзя было, товарищ Сталин. Мы – присягу давали. А присяга – это не слова.

Посмертные награды Сергей вручал последними.

Одиннадцать орденов. Одиннадцать фотографий на столе.

Воронов – двадцать один год. Закрыл собой пролом в воротах.

Сидоренко – двадцать семь лет. Вынес раненого товарища под огнём, был убит на обратном пути.

Ахметов – тридцать два года. Пулемётчик на вышке. Стрелял до последнего патрона, потом – до последнего вздоха.

Иванов, Петров, Коваленко, Мамедов, Григорьев, Шевченко, Козлов, Яковлев.

Одиннадцать имён. Одиннадцать жизней, отданных за него.

Сергей брал каждый орден, держал в руках. Смотрел на фотографию. Пытался запомнить лицо.

Это было меньшее, что он мог сделать.

– Эти награды, – сказал он, – будут переданы семьям погибших. Вместе с пенсиями, квартирами, помощью. Государство не забудет тех, кто отдал за него жизнь.

Он помолчал.

– И я – не забуду.

После церемонии – неформальная часть.

Накрытые столы в соседнем зале. Еда, напитки. Сергей настоял – пусть люди поедят, отдохнут. Заслужили.

Он сам ходил между столами, разговаривал с бойцами. Не официально – просто. Как человек с человеком.

– Откуда родом?

– Как семья?

– Чего не хватает на службе?

Ответы были разными. Кто-то – из деревни под Смоленском, кто-то – из Баку. Семьи – у большинства были, дети – тоже. Не хватало – многого: жилья, денег, отпусков.

Сергей слушал, запоминал. Некоторые вещи – можно было исправить сразу. Другие – требовали времени.

К нему подошёл капитан Круглов – командир роты.

– Товарищ Сталин, разрешите обратиться?

– Давай, капитан.

– Ребята просили передать… мы… мы благодарны. За церемонию, за награды. Но главное – за то, что вы помните. Про тех, кто погиб.

– Как я могу не помнить?

Круглов замялся.

– Раньше… раньше было иначе, товарищ Сталин. Если кто-то из охраны погибал – тихо хоронили, семье – пенсию, и всё. Никто не знал, никто не помнил.

– А теперь?

– А теперь – Георгиевский зал. Ордена. Вы лично. Это… это много значит.

Сергей посмотрел на него – молодой ещё, лет тридцать. Но глаза – усталые, видевшие смерть.

– Капитан, я скажу тебе кое-что. Один раз.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Те одиннадцать человек – они погибли из-за меня. Не за меня – из-за меня. Потому что я не сумел предотвратить мятеж раньше. Потому что позволил Ежову зайти слишком далеко.

Круглов молчал.

– Это – моя вина. И я буду нести её до конца жизни. Награды, церемонии – это не искупление. Искупления – нет. Есть только память. И обещание – что такое не повторится.

Он помолчал.

– Ты понимаешь?

– Понимаю, товарищ Сталин.

– Хорошо. Иди к своим людям.

В конце вечера – ещё один разговор.

Сергей нашёл Власика у окна, одного. Начальник охраны стоял, глядя на закат.

– Николай Сидорович.

– Товарищ Сталин.

– Как голова?

Власик коснулся повязки.

– Заживает. Врачи говорят – через неделю снимут швы.

– Хорошо.

Они стояли рядом, молча глядя на заходящее солнце.

– Товарищ Сталин, – Власик первым нарушил молчание. – Разрешите вопрос?

– Давай.

– Зачем всё это? Церемония, речи, награды? Раньше вы… раньше было иначе.

– Раньше было неправильно.

– Но почему изменилось?

Сергей молчал, обдумывая ответ.

– Потому что я понял кое-что, Николай Сидорович. Понял – слишком поздно, но понял.

– Что именно?

– Что государство – это не я. Не кабинеты, не приказы, не власть. Государство – это люди. Вот эти, – он кивнул в сторону зала, где сидели бойцы. – И миллионы других. Они – страна. А я – только тот, кому они доверили.

– Товарищ Сталин, я служу вам пятнадцать лет. Защищал вас, охранял, рисковал жизнью. И никогда не спрашивал – зачем. Это была моя работа. Я буду защищать вас до конца, товарищ Сталин.

Сергей протянул руку. Власик пожал её – крепко, по-мужски.

– Спасибо, Николай Сидорович.

– Служу Советскому Союзу.

Церемония закончилась к вечеру. Сергей стоял у окна, смотрел, как уходят машины.

Глава 40. Крылья.

19 июля 1937 года

Поликарпов приехал в Кремль по вызову – уже не первый раз за последние месяцы.

С апреля, когда Сергей впервые побывал на авиазаводе и увидел работу конструкторского бюро, они встречались трижды. Обсуждали И-180, проблемы с двигателем, сроки. Поликарпов постепенно привыкал к странному новому Сталину – тому, который не требовал невозможного, а спрашивал, слушал, пытался понять.

Сегодняшний вызов был связан с Испанией. Сергей хотел услышать мнение конструктора о том, как его машины показывают себя в реальном бою.

В приёмной Поликарпов ждал недолго – секретарь провёл его почти сразу.

– Николай Николаевич, проходи. Садись.

Поликарпов сел, положил на колени папку с документами. Уже не так нервничал, как в первый раз – но всё равно напряжён. Привычка, выработанная годами.

– Чай?

– Благодарю, товарищ Сталин.

Сергей налил ему сам – простой жест, который каждый раз заставлял конструктора удивляться.

– Николай Николаевич, я получил новые отчёты из Испании. По нашим истребителям. Хочу обсудить.

– Слушаю, товарищ Сталин.

Сергей достал папку, разложил на столе листы с донесениями.

– Вот последние данные. Бои под Брунете, июль. Наши И-16 против немецких «Мессершмиттов».

Поликарпов взял листы, пробежал глазами.

– Потери высокие, – констатировал он. – Выше, чем весной.

– Почему?

– Немцы получили новые машины, товарищ Сталин. Bf-109B – улучшенная модификация. Мощнее мотор, лучше скороподъёмность.

– А наши И-16?

– Наши – те же, что и год назад. Тип 5, тип 6. Модернизация идёт, но медленно.

Сергей откинулся в кресле.

– Расскажи подробнее. Что происходит в воздухе?

Поликарпов достал из своей папки схемы – он явно готовился к разговору.

– Вот смотрите, товарищ Сталин. И-16, последняя модификация в Испании – тип 10. Скорость – четыреста сорок километров в час на высоте три тысячи метров. Вооружение – четыре пулемёта ШКАС. Время виража – семнадцать секунд.

Он положил рядом другой лист.

– А вот Bf-109B. Скорость – четыреста семьдесят километров в час. Вооружение – два пулемёта и одна двадцатимиллиметровая пушка. Время виража – двадцать две секунды.

– То есть наш маневреннее, но медленнее?

– Именно так. На горизонтали И-16 превосходит «мессера». Наши лётчики это используют – навязывают ближний бой, крутят виражи.

– Но?

Поликарпов потёр переносицу – жест усталого человека, который слишком долго смотрит на чертежи.

– Но немцы изменили тактику. Они больше не лезут в «собачью свалку».

Он взял карандаш, начал рисовать на чистом листе.

– Раньше истребители воевали так: увидел противника – сошёлся, закрутился в манёвренном бою. Кто ловчее – тот победил.

Нарисовал два самолёта, кружащих друг вокруг друга.

– Теперь немцы делают иначе. Набирают высоту – пять, шесть тысяч метров. Оттуда пикируют на наши машины. Бьют сверху, на большой скорости. Один заход – и уходят вверх, снова набирают высоту.

Новый рисунок – самолёт, падающий сверху на другой.

– Наши не успевают реагировать. Пока развернёшься, пока наберёшь высоту – немец уже далеко. И снова пикирует.

Сергей смотрел на рисунки. Всё это он знал – из книг, из будущего. Но одно дело читать, другое – слышать от человека, который создаёт машины.

– То есть дело не только в самолёте, но и в тактике?

– И в том, и в другом, товарищ Сталин. Тактику немцы освоили лучше – они учатся быстро. Но и самолёт играет роль. «Мессер» быстрее на пикировании, лучше набирает высоту. Догнать его на И-16 – невозможно.

Сергей встал, прошёлся по кабинету.

– Николай Николаевич, в апреле мы говорили об И-180. Как продвигается работа?

Поликарпов оживился – это была его любимая тема.

– Работа идёт, товарищ Сталин. После вашего визита на завод дело сдвинулось. Швецов обещает М-88 к сентябрю – не серийный, но рабочий образец для испытаний.

– Успеваете к концу года?

– Прототип – да. Если мотор придёт вовремя.

– А серия?

– Серия – это следующий год. Минимум полгода на доводку после первого полёта.

Он знал это – из другой жизни. Только здесь, возможно, сроки удастся сократить.

– Какие характеристики ожидаете?

– Скорость – пятьсот двадцать, может, пятьсот тридцать километров в час. Это уже выше, чем у нынешних «мессеров». Вооружение – четыре пулемёта ШКАС или два ШКАСа и два БС крупнокалиберных.

– А пушки?

Поликарпов замялся.

– С пушками сложнее, товарищ Сталин. Синхронизация, отдача, вес. Работаем над этим, но пока – не готово.

– Немцы ставят пушки.

– Немцы ставят одну пушку, через втулку винта. Это – отдельная конструкция мотора, у нас такой нет.

Сергей сделал пометку в блокноте.

– Хорошо. Что ещё нужно, чтобы ускорить работу?

– То же, что и в апреле, товарищ Сталин. Люди, станки, материалы. И… – он замолчал.

– И?

– И защита, товарищ Сталин. Мои инженеры боятся. После того, что было при Ежове…

Сергей посмотрел на него.

– Николай Николаевич, мы это обсуждали. Я дал слово – твоих людей не тронут.

– Я знаю. И ценю. Но страх не уходит за один день. Люди помнят, как забирали коллег. Как исчезали те, кто работал рядом.

– Кто-то из твоих пострадал?

– Трое. В прошлом году. Двоих – освободили после вашего указания в апреле. Третий… – Поликарпов опустил глаза. – Третий не дождался.

Молчание.

– Как его звали?

– Томашевич. Дмитрий Людвигович. Мой заместитель по прочности. Талантливый инженер.

– Что с ним случилось?

– Расстрелян в марте. За «вредительство».

Сергей стиснул зубы. Март – ещё при Ежове. Ещё до того, как он успел остановить машину.

– Мне жаль, Николай Николаевич.

Поликарпов поднял глаза – в них было что-то похожее на удивление.

– Вы… вы первый, кто это говорит, товарищ Сталин.

После паузы – продолжение разговора.

– Вернёмся к Испании, – сказал Сергей. – Что нужно нашим лётчикам прямо сейчас? Не через год, не когда появится И-180 – сейчас.

Поликарпов помолчал, постукивая карандашом по столу.

– Модернизация И-16. Новые модификации – тип 17, тип 18. Более мощный мотор М-62, усиленное вооружение.

– Сколько времени?

– Тип 17 уже в производстве. Небольшими партиями. Если дать приоритет – через два-три месяца можно отправить в Испанию.

– Это существенно изменит расклад?

Поликарпов наклонил голову, признавая:

– Честно, товарищ Сталин? Нет. Тип 17 лучше типа 10, но не настолько, чтобы переломить ситуацию. Немцы тоже не стоят на месте. Разведка докладывает – они готовят новую модификацию, Bf-109E. Ещё быстрее, ещё мощнее.

– И когда она появится?

– Через год. Может – полтора.

– А наш И-180?

– Примерно тогда же. Если всё пойдёт по плану.

Сергей помолчал.

– То есть мы идём вровень?

– Идём вровень, товарищ Сталин. Не отстаём, но и не опережаем. Гонка.

– А можно вырваться вперёд?

Поликарпов посмотрел на него – долго, внимательно.

– Можно, товарищ Сталин. Но для этого нужен не один самолёт. Нужна система – конструкторские бюро, заводы, лётные школы, тактика. Немцы строят именно систему. Мы – тоже должны.

Разговор продолжался ещё час.

Обсуждали организацию работы, конкуренцию между КБ, подготовку пилотов. Поликарпов рассказывал о молодых конструкторах – Яковлеве, Лавочкине, Микояне и Гуревиче. Каждый шёл своим путём, у каждого – свои идеи.

– Это хорошо или плохо? – спросил Сергей. – Что столько людей работают над похожими задачами?

– И то, и другое, товарищ Сталин. Конкуренция – двигатель. Но иногда – и тормоз. Ресурсы распыляются, люди дублируют друг друга.

– Что предлагаешь?

– Координацию. Не отменять конкуренцию – направлять её. Определить приоритеты: кто делает лёгкий истребитель, кто – тяжёлый, кто – высотный перехватчик.

– Кто должен координировать?

Поликарпов замялся.

– Не знаю, товарищ Сталин. Наркомат, наверное. Или… специальный орган. Кто-то, кто понимает и в технике, и в организации.

Мысль была правильной. Без координации каждое КБ тянуло одеяло на себя – и результатом был хаос, когда заводы выпускали устаревшие машины, а новые не могли запустить в серию.

– Подготовь предложения, – сказал он. – Письменно, с конкретикой. Как организовать работу, чтобы не мешать друг другу, а помогать.

– Сделаю, товарищ Сталин.

На прощание Сергей сказал:

– Николай Николаевич, последний вопрос. Личный.

– Слушаю.

– Ты веришь, что мы успеем? Что к войне – а она будет – у нас будут самолёты лучше немецких?

Поликарпов долго молчал.

– Верю, товарищ Сталин, – сказал он наконец. – Потому что должен верить. Иначе – зачем работать?

– Хороший ответ.

– Это единственный ответ, который у меня есть.

Он встал, собрал бумаги.

– Товарищ Сталин, разрешите вопрос?

– Давай.

– Вы стали другим. Не таким, как год назад. Раньше – приказы. Теперь – вопросы. Раньше – было страшно приходить сюда. Теперь – нет. Откуда это?

Сергей смотрел на него – на этого талантливого человека, который дважды сидел в тюрьме и всё равно продолжал работать.

– Потому что понял кое-что, Николай Николаевич. Понял – слишком поздно, но понял.

– Что именно?

– Что страхом ничего не построишь. Можно заставить человека работать из страха. Но нельзя заставить его творить. А мне нужны не работники – творцы.

Поликарпов смотрел на него – странным взглядом.

– Спасибо, товарищ Сталин.

– Не благодари. Работай. Это – лучшая благодарность.

Глава 41. Сталь.

28 июля 1937 года

В Харьков Сергей собирался ещё в апреле – после того, как пришёл отчёт о первых испытаниях прототипа. Но тогда помешали события: мятеж Ежова, реорганизация НКВД, тысяча других дел.

Теперь, три месяца спустя, он наконец ехал.

Поезд шёл ночью – Сергей почти не спал, просматривал документы. Отчёты из Харькова приходили регулярно: Кошкин работал, машина совершенствовалась. Но одно дело – читать бумаги, другое – видеть своими глазами.

Утром – Харьков. Жаркий, пыльный, гудящий заводскими гудками.

На вокзале встречали: директор завода Бондаренко, секретарь обкома, несколько человек в штатском. И – чуть в стороне, в инженерной куртке – Кошкин.

Сергей узнал его сразу – виделись в прошлый приезд, весной. Но Кошкин изменился: похудел, появилась ранняя седина в тёмных волосах. Только глаза остались прежними – живые, внимательные. Работа выжимала из него всё.

– Товарищ Сталин, – Бондаренко вытянулся, – добро пожаловать на завод номер сто восемьдесят три!

– Здравствуй, товарищ Бондаренко. Поедем сразу на завод. Хочу видеть машину.

Кортеж двинулся по улицам Харькова.

Большой город, промышленный центр. Заводы, фабрики, рабочие кварталы. Завод номер 183 – бывший паровозостроительный – занимал огромную территорию на окраине.

Сергей смотрел в окно, вспоминал. В прошлый раз он видел А-20 на ранней стадии – угловатый, сырой. С тех пор прошло несколько месяцев. Кошкин присылал отчёты, но бумага – не металл.

– Михаил Ильич, – Сергей повернулся к Кошкину, сидевшему в той же машине. – Расскажи, как идут дела. Без официоза.

Кошкин чуть улыбнулся – он и сам предпочитал разговор без формальностей.

– Прототип А-20 проходит испытания с марта, товарищ Сталин. Машина ездит, стреляет, не разваливается. Это – главное.

– Проблемы?

– Много, товарищ Сталин. Трансмиссия – слабое место. Колёсно-гусеничный привод усложняет конструкцию, снижает надёжность. Двигатель – В-2, дизель – хорош, но сыроват. Перегревается, течёт масло.

– Сроки?

– До серии – минимум год. Может – полтора. Нужно довести машину до ума.

Сергей помолчал.

– А по А-32 – как? Я давал разрешение на чисто гусеничный вариант. Работа идёт?

Кошкин посмотрел на него – быстро, остро.

– Идёт, товарищ Сталин. Но… с трудом. Автобронетанковое управление по-прежнему требует колёсно-гусеничный танк. Ваше разрешение – одно, а задание от военных – другое. Каждую неделю приходят комиссии, требуют отчётов по А-20. На А-32 смотрят как на самодеятельность.

– Я с ними поговорю. Ещё раз.

– Было бы хорошо, товарищ Сталин. Без поддержки сверху – задавят.

На заводе – сразу в испытательный цех.

Бондаренко хотел показать производство, провести экскурсию, но Сергей отмахнулся.

– Потом. Сначала – машина.

Испытательный цех – огромный ангар, пропахший маслом и металлом. В центре – танк.

Сергей остановился, разглядывая.

А-20 был похож на БТ – те же обводы, та же компоновка. Но – крупнее, массивнее. И – наклонная броня, тот самый элемент, который сделает Т-34 легендой.

– Разрешите показать, товарищ Сталин? – Кошкин подошёл к машине.

– Показывай.

Кошкин обошёл танк, объясняя.

– Корпус – сварной, из катаной брони. Толщина лобовой части – двадцать миллиметров, но под наклоном в шестьдесят градусов. Эквивалент – около сорока миллиметров по нормали.

– Немецкие пушки пробьют?

– Нынешние тридцатисемимиллиметровые – нет. С пятисот метров – рикошет. Но немцы не стоят на месте.

– Что они готовят?

– По нашим данным – пятидесятимиллиметровое орудие. Оно пробьёт.

– И что тогда?

– Тогда – нужно усиливать броню. А-32, чисто гусеничный вариант, позволит довести толщину до сорока пяти миллиметров без потери подвижности.

Сергей обошёл машину, провёл рукой по броне. Холодный металл, грубые сварные швы.

– Можно внутрь?

Охрана напряглась, но Сергей уже лез на броню.

Внутри – тесно, но просторнее, чем в БТ. Место механика-водителя, рычаги управления, приборы. Запах масла и свежей краски.

– Тесновато, – сказал он, выбираясь обратно.

– Танк, товарищ Сталин, – Кошкин чуть улыбнулся. – Не дворец.

– Но экипажу должно быть удобно работать. Уставший танкист – плохой танкист.

– Учтём. В следующих модификациях – расширим боевое отделение.

После осмотра – разговор в кабинете Кошкина.

Маленькая комната, заваленная чертежами и бумагами. На стене – схемы танков, фотографии испытаний.

– Михаил Ильич, – Сергей сел напротив конструктора. – Говори прямо. Что нужно, чтобы ускорить работу?

Кошкин достал папку.

– Вот список, товарищ Сталин. Я готовил его ещё весной, после вашего звонка.

Сергей взял листы, пробежал глазами.

Люди – нужны инженеры, конструкторы, испытатели. Оборудование – станки для обработки брони, сварочные аппараты. Материалы – специальная сталь, комплектующие.

И – время. Время, которого всегда не хватает.

– Двигатель В-2, – сказал Сергей. – Ты говорил – сырой. Что с ним?

– Харьковский завод делает, что может. Но проблемы – системные. Литьё, точность обработки, качество материалов. Каждый двигатель – ручная работа, почти штучное изделие.

– Для серии – не годится?

– Для серии нужен другой подход. Стандартизация, контроль качества. Сейчас – каждый В-2 немного отличается от другого.

– Что нужно?

– Новое оборудование. Импортное, если честно – наше не справляется. И специалисты, которые умеют работать на таком оборудовании.

Сергей сделал пометки.

– Дальше. По А-32 – покажи, что есть на бумаге.

Кошкин оживился.

– Значительно лучше, чем А-20, товарищ Сталин. Смотрите.

Он достал чертежи, разложил на столе.

– Вот А-20 – колёсно-гусеничный. Масса – восемнадцать тонн. Броня – двадцать миллиметров. Вооружение – сорокапятимиллиметровая пушка.

Рядом – другой чертёж.

– А вот А-32. Масса – девятнадцать тонн. Но броня – тридцать миллиметров, можно довести до сорока пяти. Вооружение – семидесятишестимиллиметровая пушка. Конструкция проще, надёжнее.

– Когда будет прототип?

– Если не мешать – к зиме. Но ресурсов не хватает, всё уходит на А-20 по официальному заданию.

– Строй оба варианта параллельно. А-20 – для отчётности, по заданию. А-32 – для дела. Когда будут готовы прототипы – сравним на испытаниях.

– Это потребует дополнительных ресурсов…

– Ресурсы найдём. Танк важнее ресурсов.

Вечером – ужин в заводской столовой.

Сергей настоял – хотел видеть, как кормят рабочих. Еда оказалась простой, но сытной: борщ, каша с мясом, компот.

За столом – Кошкин, Бондаренко, несколько инженеров. Разговор шёл о заводе, о производстве, о бытовых проблемах.

– Жильё – главная беда, – говорил Бондаренко. – Люди в бараках живут, по три семьи в комнате. Строим новые дома, но медленно.

– Почему медленно?

– Материалов не хватает. Кирпич, цемент – всё идёт на производственные объекты.

Знакомая проблема. Та же, что везде – производство важнее людей.

– Разберёмся, – сказал Сергей. – Напиши докладную, я посмотрю.

После ужина – прогулка по территории завода. Вечер, прохлада, запах металла и машинного масла.

Кошкин шёл рядом, молчал.

– Михаил Ильич, – Сергей остановился у цеха. – Вопрос личный.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Ты веришь, что успеем? Что к войне – а она будет – танк будет готов?

Кошкин смотрел на него – долго, внимательно.

– Верю, товарищ Сталин. Потому что должен верить. Если не верить – зачем работать?

– Тот же ответ, что у Поликарпова.

– Может, это единственный ответ, который имеет смысл?

– Может быть. Работай, Михаил Ильич. И береги себя.

– Постараюсь, товарищ Сталин.

– Не постарайся – сделай. Ты нужен живым. Танк без тебя – просто железо.

Ночью, в поезде обратно в Москву, Сергей смотрел в темноту за окном.

Кошкин. Талантливый человек, преданный делу. Который не доживёт до серийного выпуска своего танка – если не беречь его. Поведёт машины своим ходом из Харькова в Москву, чтобы показать Сталину, – и погибнет от этой преданности.

Здесь – нельзя допустить. Здесь Кошкин должен жить. Должен видеть, как его танки громят врага. Должен дожить до победы.

Но для этого – нужно многое изменить. Ускорить работу, дать ресурсы, защитить от интриг. И – не допустить того безумного пробега.

Впрочем, до сорокового – ещё три года. Много времени.

Или – мало?

Сергей закрыл глаза.

Завтра – Москва. Новые дела, новые проблемы.

Но сегодня – он видел будущее. А-32, который станет Т-34. Машина, которая изменит историю.

Если успеть.