Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 61 страниц)

Глава 10
Альфамбра

7 февраля 1938 года

Телеграмма лежала на столе – смятая, с карандашными пометками. Сергей перечитывал её уже третий раз, хотя знал наизусть каждое слово.

'СРОЧНО. СЕКРЕТНО. ТЕРУЭЛЬСКИЙ ФРОНТ. 6 ФЕВРАЛЯ 23.40.

КАТАСТРОФА. ПРОТИВНИК ПРОРВАЛ ФРОНТ НА УЧАСТКЕ АЛЬФАМБРА. КАВАЛЕРИЙСКАЯ АТАКА СИЛОЙ ДО ДВУХ ТЫСЯЧ САБЕЛЬ. РЕСПУБЛИКАНСКИЕ ПОЗИЦИИ СМЯТЫ. 40‑Я И 84‑Я ДИВИЗИИ РАЗБИТЫ. ПОТЕРИ – ТЫСЯЧИ, ТОЧНЫХ ДАННЫХ НЕТ. ПРОТИВНИК ВЫШЕЛ К РЕКЕ АЛЬФАМБРА. ТЕРУЭЛЬ ПОД УГРОЗОЙ ОКРУЖЕНИЯ.

КУЗНЕЦОВ'.

Кавалерийская атака. Две тысячи сабель.

Сергей встал из‑за стола, подошёл к окну. За стеклом – серое февральское утро, снег, голые деревья. Москва просыпалась, не зная, что происходит на другом конце Европы.

Кавалерия. В тридцать восьмом году. Против армии с танками и самолётами.

И победила.

Он вспомнил разговоры с Ворошиловым о роли конницы в современной войне. Нарком твердил: кавалерия – сила, проверенная веками. Будённый кивал, крутил усы. Тухачевский морщился, но молчал – связываться с «конной мафией» было опасно.

А теперь – вот. Две тысячи всадников генерала Монастерио прорвали фронт там, где не ждали. Не потому, что кавалерия сильнее танков. Потому что ударили в нужное место в нужный момент.

Концентрация сил. Внезапность. Слабое место в обороне.

Всё то, о чём писал Малиновский. Всё то, что немцы отрабатывали в Испании.

В дверь постучали. Поскрёбышев.

– Товарищ Сталин, прибыли товарищи Ворошилов и Шапошников.

– Пусть входят.

Совещание было коротким и мрачным.

Шапошников разложил карту на столе, показывал указкой.

– Удар пришёлся вот сюда, на участок между Вивель‑дель‑Рио и Пералес. Тридцать километров фронта, слабо укреплённый, оборонялся двумя потрёпанными дивизиями. Франкисты сосредоточили против них сто тысяч человек и пятьсот орудий.

– Соотношение сил?

– Примерно пять к одному. Республиканцы были обречены с самого начала.

Сергей смотрел на карту. Тонкая красная линия – республиканский фронт. Синие стрелы – направления ударов. Одна стрела – широкая, жирная – прорывала линию насквозь.

– Что сейчас?

– Республиканцы отступают в беспорядке. Франкисты преследуют. По последним данным, националисты захватили более семи тысяч пленных и вышли к реке Альфамбра по всему фронту.

– Потери?

Шапошников помедлил.

– Республиканские – до двадцати тысяч убитыми, ранеными и пленными. За три дня.

Двадцать тысяч. Сергей закрыл глаза на секунду. Двадцать тысяч человек – целый корпус. Уничтожен за три дня.

– Теруэль?

– Вопрос времени. Неделя, может, две. Коммуникации с Валенсией под угрозой. Командование республиканцев, вероятно, отдаст приказ об эвакуации.

Ворошилов откашлялся.

– Товарищ Сталин, я не понимаю. Как кавалерия смогла прорвать фронт? У республиканцев были танки, пулемёты…

– Были, – согласился Шапошников. – Но растянуты по всему фронту. А противник сконцентрировал силы в одном месте.

– Это же азбука! Почему республиканские командиры…

– Потому что не умеют, – перебил Сергей. – Потому что их никто не учил. Потому что командовать армией – не то же самое, что командовать ротой.

Он встал, прошёлся вдоль стола.

– Это урок, товарищи. Для нас – урок. Смотрите: кавалерия, которую все считали пространством прошлого, прорывает фронт современной армии. Почему? Не потому, что лошади лучше танков. Потому что франкисты знали, куда бить. Знали, когда бить. Знали, как использовать свои преимущества.

Он остановился у карты, ткнул пальцем в синюю стрелу.

– Вот здесь – кавалерийская дивизия Монастерио. Две тысячи сабель, все ветераны. Они не атаковали укреплённые позиции – они ударили там, где обороны почти не было. Прошли через брешь, вышли в тыл, посеяли панику. А за ними – пехота, артиллерия, танки.

– Немецкая тактика, – сказал Шапошников. – Концентрированный удар.

– Именно. То, о чём Малиновский писал ещё в январе. То, что мы обсуждали на совещании. Только теперь – это не теория. Это двадцать тысяч трупов.

После ухода Ворошилова и Шапошникова Сергей остался один.

Он сидел за столом, смотрел на карту. Думал.

Альфамбра. Название, которое ничего не скажет обычному человеку. Маленькая река в испанской глуши, среди голых холмов и каменистых дорог.

А для него – ещё одно подтверждение того, что он и так знал. Война изменилась. Старые правила больше не работают.

Франкисты – точнее, немцы, которые их учили – поняли это. Республиканцы – нет. Красная армия – тоже нет. Пока нет.

Он достал блокнот, начал писать.

'Уроки Альфамбры:

Оборона не может быть равномерной. Враг всегда найдёт слабое место. Нужны резервы – подвижные, готовые затыкать прорывы.

Концентрация сил важнее общего численного превосходства. Сто тысяч против двадцати тысяч на узком участке – это победа. Сто тысяч против двадцати тысяч, растянутых на сто километров, – это поражение.

Кавалерия не мертва. Она изменилась. Быстрое соединение, способное прорваться через брешь и выйти в тыл – это то, что раньше делала конница. Теперь это будут делать танки. Но принцип – тот же.

Паника – оружие. Когда враг появляется там, где его не ждут, – войска бегут. Не потому, что трусы. Потому что не понимают, что происходит. Не имеют приказов, каждый сам за себя.

Связь. Без неё командир слеп, штаб бесполезен'.

Он перечитал написанное. Всё это он знал и раньше – из книг, из фильмов, из разговоров с Малиновским и Тухачевским. Но одно дело знать – другое видеть, как это работает на практике.

Альфамбра была репетицией. Генеральной репетицией перед большой войной.

Через три года немецкие танковые дивизии сделают то же самое – только в тысячу раз масштабнее. Прорвут фронт, выйдут в тылы, окружат армии. Миллионы людей окажутся в котлах.

Можно ли это предотвратить? Да. Если успеть перестроить армию. Если успеть научить командиров. Если успеть создать резервы.

В полдень позвонил Берия.

– Товарищ Сталин, есть новости из Испании. По нашей линии.

– Докладывай.

– «Курск» вышел из Валенсии позавчера вечером. На борту – триста двадцать семь человек, включая сорок одного раненого. И груз – тот, о котором вы спрашивали.

«Мессершмитт». Сергей почувствовал облегчение. Хоть что‑то идёт по плану.

– Когда прибудут?

– Через десять‑двенадцать дней, если без происшествий. Маршрут – через Босфор, в Одессу.

– Хорошо. Держи меня в курсе.

– Слушаюсь. И ещё, товарищ Сталин…

– Да?

– Есть потери. Среди наших.

Сергей замер.

– Сколько?

– Четверо. Два танкиста, связист и переводчик. Находились при штабе 84‑й дивизии в качестве советников. Дивизия попала под удар на Альфамбре. Наши люди пытались вывести штабную колонну – попали под авиаудар.

– Семьи?

– Оповестим. Пенсии назначим. Как обычно.

Как обычно. Люди гибнут в далёкой стране, а их семьям врут про автокатастрофу на учениях. И так – уже полтора года.

– Хорошо, – сказал Сергей. – Что‑то ещё?

– Нет, товарищ Сталин.

– Тогда – всё.

Он положил трубку. Провёл ладонью по лицу.

Четверо. Их могло быть больше. Если бы интербригады не отвели с передовой третьего февраля. Если бы эвакуация не началась неделю назад. Могли погибнуть десятки, сотни.

Четверо – это цена за опыт. За знание о том, как воюют немцы. За «мессершмитт» в трюме «Курска».

Холодный расчёт. Но легче от этого не становилось.

Вечером Сергей вызвал Тухачевского.

Маршал явился в девять – подтянутый, собранный, с папкой под мышкой. Всё ещё настороженный, но уже не такой напряжённый, как в прошлый раз.

– Садись, Михаил Николаевич. Читал сводки из Испании?

– Читал, товарищ Сталин. Альфамбра.

– Твои мысли?

Тухачевский сел, положил папку на колени.

– Мысли простые. Это – прообраз будущей войны. Концентрация сил на узком участке, прорыв, выход в тылы. Немцы называют это «швэрпункт» – точка главного удара.

– И как этому противостоять?

– Глубина обороны. Не одна линия окопов, а несколько эшелонов. Первый – принимает удар, замедляет. Второй – останавливает. Третий – контратакует. И – подвижные резервы. Танки, моторизованная пехота. Которые можно быстро перебросить к месту прорыва.

– У республиканцев ничего этого не было.

– Не было. И не могло быть. Они воевали по правилам Первой мировой – линейная оборона, пехота в окопах. А немцы уже играли по новым правилам.

Сергей кивнул.

– Вот что я хочу, Михаил Николаевич. Подготовь записку – подробную, с расчётами. Как перестроить оборону РККА с учётом испанского опыта. Глубина, эшелонирование, резервы. Конкретные цифры: сколько нужно танков, сколько грузовиков, сколько радиостанций.

– Сроки?

– Две недели.

Тухачевский помедлил.

– Товарищ Сталин, могу я спросить?

– Спрашивай.

– Почему сейчас? Почему именно после Альфамбры?

Сергей посмотрел на него.

– Потому что Альфамбра – это не Испания. Это репетиция. Немцы отрабатывают тактику, которую применят против нас. И если мы не подготовимся…

Он не договорил. Не надо было.

Тухачевский кивнул. В глазах его – понимание.

– Сделаю, товарищ Сталин. Через две недели – записка будет на вашем столе.

– Хорошо. И, Михаил Николаевич…

– Да?

– Привлеки Малиновского. Он вернётся через две недели. Человек видел всё своими глазами. Его опыт – бесценен.

– Понял.

Тухачевский встал, взял папку.

– Разрешите идти?

– Иди.

Маршал вышел. Сергей остался один.

За окном темнело. Февральский вечер – ранний, холодный. Москва зажигала огни, люди шли домой с работы, дети делали уроки.

Обычная жизнь. Мирная жизнь.

А где‑то далеко – в испанских горах, на берегах маленькой реки Альфамбра – лежали тысячи трупов. И среди них – четверо, о которых никто никогда не узнает.

Капитан Соловьёв. Старший лейтенант Демидов. Сержант Орехов. Рядовой Касаткин.

Сергей достал блокнот, записал их имена. Не для отчёта – для себя. Чтобы помнить.

Потом закрыл блокнот и взял следующую папку.

Война уже шла.

Глава 11
Небо над Альфамброй

7 февраля 1938 года, 06:40. Аэродром Эль‑Торо, 45 км к югу от Теруэля

Старший лейтенант Виктор Гаврилов проснулся от грохота – где‑то рядом упала бомба. Или снаряд. Или просто кто‑то уронил железную бочку. В последние дни он перестал различать.

Землянка тряслась. С потолка сыпалась земля, мелкая, противная, забивалась за шиворот. Виктор сел на койке, протёр глаза.

– Подъём, орлы! – голос комэска Серова, хриплый, простуженный. – Тревога!

Виктор натянул сапоги, схватил шлем и планшет. Выскочил наружу.

Рассвет. Серое небо, низкие облака. Холодно – градуса три‑четыре выше нуля. После теруэльских морозов – почти курорт.

На лётном поле – суета. Механики возились у самолётов, заправщик катил бочку с бензином. Где‑то за холмами гремела артиллерия – глухо, непрерывно, как далёкая гроза.

– Что случилось? – спросил Виктор у пробегавшего мимо техника.

– Фронт прорван, товарищ старший лейтенант! Франкисты прут, как черти!

Прорван. Виктор выругался про себя. Вчера говорили – держимся. Позавчера – ситуация сложная, но контролируемая. А теперь – прорван.

Он побежал к командному пункту – приземистому домику на краю поля. Внутри – толпа, дым папирос, карта на стене с красными и синими отметками. Синего было много. Слишком много.

Комэск Серов стоял у карты, водил пальцем по линиям.

– … вот здесь, у Пералеса, и вот здесь, у Лидона. Кавалерия прошла насквозь, пехота – за ней. Наши отступают по всему фронту.

– Какая задача? – спросил кто‑то.

– Прикрытие отхода. Работаем по кавалерии и колоннам на дорогах. Штурмовка. Вылет через двадцать минут.

Виктор протолкался к карте. Посмотрел на синие стрелы, прорезающие красную линию.

– Истребительное прикрытие?

Серов покачал головой.

– Какое там. «Мессеры» висят над всем районом. Сами справляйтесь.

Сами. Значит – без прикрытия, против истребителей и зениток. Обычное дело.

– Состав группы?

– Шесть машин. Ты ведёшь вторую пару. Карлос – третью.

Карлос Ортега – молодой испанец из Валенсии. Хороший парень, весёлый, с вечной улыбкой. До войны работал автомехаником, потом – лётная школа, ускоренный выпуск, фронт. Девять боевых вылетов, один сбитый «фиат». Против «мессеров» – не боец.

– Понял, – сказал Виктор.

– И, Гаврилов…

– Да?

– Береги машины. И людей. У нас осталось двенадцать «ишаков» на всю эскадрилью. Было двадцать четыре.

Двенадцать из двадцати четырёх. Половина – за месяц боёв.

– Понял, – повторил Виктор.

И‑16 стоял на краю поля – маленький, пузатый, с облупившейся краской на крыльях. Бортовой номер 14, красная звезда на фюзеляже. Его машина. Его «ишак».

Механик Педро – пожилой испанец с вечно масляными руками – заканчивал предполётную подготовку.

– Всё готово, товарищ лейтенант. Полный бак, боезапас полный. Мотор проверил – работает как часы.

– Спасибо, Педро.

Виктор обошёл машину, осмотрел. Привычка – ещё с училища. Проверь сам, не доверяй никому.

И‑16. «Ишак». «Моска» – муха, как его называли испанцы. Маленький, вёрткий, злой. Хороший истребитель – был. Год назад.

Сейчас – устаревший. «Мессершмитт» Bf‑109 был быстрее на тридцать километров в час. Выше забирался, быстрее пикировал. В лобовой атаке – ещё можно драться. В манёвренном бою – тоже. Но если «мессер» свалится сверху, из облаков – шансов мало.

Виктор залез в кабину, пристегнулся. Привычные запахи – бензин, масло, кожа. Привычная теснота – кабина «ишака» была крошечной, колени упирались в приборную доску.

Он проверил приборы, пошевелил ручкой управления. Всё в порядке.

– От винта!

Педро отскочил в сторону. Виктор нажал стартёр. Мотор чихнул, дёрнулся – и заработал, ровно, мощно.

Вокруг оживали другие машины. Шесть «ишаков» выруливали на полосу, строились в линию.

Голос Серова в наушниках – хриплый, с помехами:

– Первый – готов. Второй?

– Второй готов, – ответил Виктор.

– Третий готов, – голос Карлоса, с сильным акцентом, но бодрый.

– Взлёт!

Машины покатились по полосе – одна за другой, с интервалом в несколько секунд. Виктор дал газ, «ишак» разогнался, подпрыгнул – и оторвался от земли.

Небо. Серое, холодное, февральское небо.

И где‑то там, впереди – враг.

Летели низко, над самыми холмами. Так безопаснее – сложнее засечь с земли, сложнее атаковать сверху.

Через пятнадцать минут вышли к линии фронта. Вернее – к тому, что от неё осталось.

Виктор смотрел вниз и не верил глазам.

Дорога на Теруэль была забита – грузовики, повозки, люди. Тысячи людей, бегущих на юг. Республиканская армия отступала – нет, бежала. Без строя, без порядка. Каждый сам за себя.

А за ними, с севера – пыль. Много пыли. Колонны франкистской кавалерии, преследующей бегущих.

– Вижу цель, – голос Серова. – Кавалерия на дороге у Альфамбры. Атакуем!

Шестёрка «ишаков» развернулась, пошла на снижение.

Виктор смотрел на приближающуюся землю. На всадников внизу – сотни всадников, в колонне по четыре. Марокканцы – он узнал по форме, по белым бурнусам. Элитные части Франко.

Они не ждали атаки с воздуха. Не успели рассредоточиться. Идеальная цель.

– Огонь!

Виктор нажал на гашетку. Четыре пулемёта ШКАС ударили одновременно – грохот, вибрация, трассы потянулись к земле.

Он видел, как пули вспарывают колонну. Как падают лошади, как разлетаются люди. Видел – и не чувствовал ничего. Только холодное удовлетворение.

Пронёсся над дорогой, ушёл в набор высоты. Оглянулся – колонна смешалась, всадники разбегались в стороны. На дороге – тела, бьющиеся лошади.

– Заходим повторно! – Серов.

Второй заход. Третий. Колонна рассеялась, но появилась новая – дальше по дороге, у моста через Альфамбру.

– Работаем по мосту!

Виктор снизился, прицелился. Мост – деревянный, временный. По нему шла пехота – плотной колонной, без интервалов.

Он нажал на гашетку – и в этот момент увидел вспышки на земле. Зенитки. Мелкокалиберные, скорострельные. Немецкие «эрликоны».

Трассы потянулись навстречу – красные, зловещие. Виктор рванул ручку на себя, ушёл вверх. Что‑то стукнуло по крылу – раз, другой.

– Третий подбит! – голос в наушниках, панический.

Виктор оглянулся. Машина Карлоса – с дымным следом, заваливалась на крыло. Испанец пытался выровнять – не получалось.

– Карлос, прыгай! Прыгай!

Ответа не было. Машина падала – медленно, страшно. Виктор видел, как «ишак» вошёл в пологое пикирование, как нос опустился к земле. Карлос ещё боролся – элероны дёргались, машина рыскала. Но дым становился гуще, чернее.

Потом – удар о землю, вспышка, столб огня и копоти.

Карлос Ортега. Двадцать один год. Девять боевых вылетов.

Десятого не будет.

Виктор стиснул зубы. Некогда горевать. Война.

– «Мессеры» сверху! Четвёрка!

Голос Серова – резкий, тревожный. Виктор задрал голову – и увидел их. Четыре точки, падающие из облаков. Bf‑109, серые, с чёрными крестами на крыльях.

Немцы из «Кондора». Профессионалы.

– Рассредоточиться! Бой на виражах!

Виктор бросил машину в крутой вираж. «Ишак» был манёвреннее «мессера» – это единственное преимущество. На виражах можно зайти в хвост, можно уйти из‑под атаки.

«Мессер» пронёсся мимо – серая тень, рёв мотора. Не попал. Виктор развернулся, попытался зайти ему в хвост – но немец уже ушёл вверх, на вертикаль. Там «ишаку» делать нечего.

Бой распался на отдельные схватки. Пять «ишаков» против четырёх «мессеров» – почти равные силы. Но немцы были опытнее, машины – лучше.

Виктор крутился, уворачивался, пытался поймать врага в прицел. Мир сузился до круга прицела, до рёва мотора, до крови, стучащей в висках. Один раз – почти получилось. «Мессер» мелькнул в перекрестье, Виктор дал очередь – короткую, злую. Видел попадания – искры на фюзеляже, кусок обшивки, сорванный пулями. Но немец ушёл, задымив, потянул к своим.

– Второй сбит! – чей‑то голос, срывающийся.

Ещё один. Виктор не видел, кто – некогда было смотреть. «Мессер» заходил ему в хвост – он чувствовал это спиной, шестым чувством, которое вырабатывается за месяцы боёв. Рванул машину в сторону, проскользнул под трассой, ушёл вниз, к земле.

«Мессеры» не стали преследовать – видимо, тоже кончалось горючее. Ушли на север, растворились в сером небе.

Виктор выдохнул. Руки тряслись на ручке управления. Сердце колотилось так, что казалось – вылетит из груди.

Бензина – на донышке. Стрелка дрожала у красной черты. Патронов тоже почти не осталось.

Внизу – всё та же картина. Дороги, забитые беженцами. Горящие деревни – чёрные столбы дыма, багровые отсветы пожаров. Колонны франкистов, идущие на юг.

Это был разгром. Настоящий, полный разгром.

Виктор воевал уже восемь месяцев. Сбил четырёх – двух «фиатов», «хейнкель» и «мессер». Был сбит сам – дважды. Горел, прыгал с парашютом, лежал в госпитале с ожогами.

Но такого – не видел. Армия, бегущая без оглядки. Тысячи людей, бросающих оружие, технику, раненых. Паника, страх, хаос.

Это нужно запомнить.

«Мессеры» отстали. Наверное, тоже кончалось горючее.

Справа по курсу – аэродром. Их аэродром. Эль‑Торо.

И над ним – столбы дыма. Много дыма.

Они опоздали на пятнадцать минут.

Франкистские бомбардировщики – «хейнкели» и «юнкерсы» – отработали по аэродрому и ушли. Оставили после себя воронки на полосе, горящие машины, разбитые постройки.

Виктор садился на изрытую полосу, лавируя между воронками. Чудом не сломал шасси, не скапотировал. Машина тряслась, прыгала, визжала тормозами – но села.

Выбрался из кабины – ноги не держали. Адреналин отпустил, и навалилась слабость. Присел на крыло, достал папиросу. Руки тряслись так, что не мог прикурить.

Педро подбежал, помог – поднёс зажигалку, прикрыл огонёк ладонями.

– Товарищ лейтенант, вы целы?

– Цел. – Виктор затянулся, закашлялся. – Цел, Педро.

– А остальные?

Виктор посмотрел на поле. Серов садился – криво, с дымом из мотора, но садился. Машина ударилась о землю, подпрыгнула, покатилась. Комэск выбрался из кабины, отбежал – и в ту же секунду «ишак» вспыхнул.

Петренко – уже сел, стоял у машины, держался за голову. Жив.

Трое. Из шести – трое.

– Карлос? – спросил Педро тихо.

Виктор покачал головой.

Педро отвернулся. Плечи его затряслись. Он знал Карлоса – учил его, помогал с мотором, угощал вином из своей деревни. Называл «племянником».

Теперь племянник лежал где‑то там, у моста через Альфамбру. Сгоревший, неузнаваемый.

– Мне жаль, – сказал Виктор. – Правда жаль.

Педро не ответил. Только махнул рукой – иди, мол. Оставь меня.

Виктор пошёл к командному пункту. Вокруг – суета, крики, стоны раненых. Пожарная команда заливала водой горящий барак. Санитары тащили носилки.

Война продолжалась.

К вечеру стало ясно: аэродром придётся эвакуировать.

Франкисты были в двадцати километрах и продвигались быстро. К утру – будут здесь.

Серов собрал остатки эскадрильи в уцелевшем бараке. Девять машин из двенадцати. Три – сгорели при бомбёжке, не успели даже взлететь.

– Перелетаем в Сагунто, – сказал комэск. Голос у него был усталый, севший. – Вылет на рассвете. Машины – в первую очередь. Техники и персонал – на грузовиках, по дороге.

– А раненые? – спросил кто‑то.

– Раненых – тоже на грузовиках. Кто может идти – пешком. Госпитальное имущество – бросаем.

Никто не возразил. Все понимали: не до жиру.

После совещания Виктор вышел на воздух. Стоял, смотрел на закат – красный, кровавый, над чёрными холмами.

К нему подошёл Серов. Молча встал рядом, закурил.

– Сколько у тебя вылетов? – спросил комэск.

– Сто двенадцать.

– Сбитых?

– Четыре подтверждённых. Два вероятных.

Серов кивнул.

– Хороший счёт. Для «ишака» – очень хороший.

– Не помогает.

– Что?

– Не помогает, говорю. Я сбиваю четырёх – а они сбивают двадцать наших. Какой смысл?

Серов затянулся, выпустил дым. Помолчал.

– Смысл – ты жив. И опыт у тебя есть. Настоящий, боевой. Такого – ни в какой академии не получишь.

– И что с этим опытом делать?

– Учить других. Когда вернёшься домой.

Виктор посмотрел на него.

– Думаете, скоро?

– Думаю – да. Нас сворачивают. Приказ из Москвы – эвакуация советских специалистов. Ты в списке.

Виктор не удивился. Слухи ходили уже неделю.

– А вы?

– И я тоже. И Петренко. Все, кто остался из наших.

– Когда?

– Точно не знаю. Неделя, может, две. Как обстановка позволит.

Виктор смотрел на закат. На красное небо, на чёрные силуэты холмов. Где‑то там, за этими холмами, лежал Карлос. И ещё двое – те, кто не вернулся сегодня.

– А испанцы? – спросил он.

– Останутся. Им некуда ехать.

Карлос Ортега. Педро‑механик. Сотни других – лётчиков, техников, солдат. Они останутся. Будут драться до конца. И проиграют.

– Это несправедливо, – сказал Виктор.

– Война вообще несправедлива, – ответил Серов. – Но мы здесь не для справедливости. Мы здесь – чтобы учиться. Чтобы потом, дома, не повторить их ошибок.

Серов бросил окурок, растоптал.

– Иди спать, Гаврилов. Завтра – перелёт. Послезавтра – может, ещё бой. А потом – домой.

Он ушёл. Виктор остался один.

Стоял, смотрел на закат. Думал о Карлосе Ортеге, который больше никогда не увидит такого неба. О тех, кто погиб сегодня на берегах маленькой реки. О войне, которая здесь заканчивалась – и о войне, которая ждала впереди.

Серов был прав. Опыт – бесценен. Уроки – оплачены кровью.

Виктор достал из кармана блокнот – маленький, потрёпанный. Записывал в него всё, что казалось важным. Тактику «мессеров», слабые места «ишака», приёмы, которые работали.

Открыл чистую страницу, написал:

'7 февраля. Альфамбра.

Видел разгром. Армия бежала. Паника.

Запомнить: одна линия окопов не держит. Нужна глубина, нужны резервы. Без связи – хаос. Кто владеет небом – владеет полем'.

Убрал блокнот, развернулся и пошёл к землянке.

Завтра – новый день.