Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 61 страниц)

Глава 22
Степь

28 мая 1939 года. Монголия, река Халхин‑Гол

Японцы атаковали на рассвете, в четыре тридцать, когда степь ещё лежала в серых предутренних сумерках и роса блестела на траве, как россыпь мелких стёкол. Атаковали так, как атаковали всегда: пехота цепями, с криками «банзай», с примкнутыми штыками, под прикрытием миномётного огня. Двадцать третья дивизия генерала Комацубары, три полка, усиленные артиллерией и кавалерией, перешла реку Халхин‑Гол в трёх местах одновременно и двинулась на запад, к монгольским заставам.

Монголы побежали. Не все: застава на южном фланге, тридцать человек с устаревшими винтовками Мосина и одним станковым пулемётом, держалась два часа. Командир, молодой монгольский офицер, обучавшийся в Москве, стрелял сам, когда кончились пулемётчики, и погиб, когда японский батальон обошёл заставу с тыла и ударил в спину. Из тридцати уцелели семеро. Их нашли потом, в овраге за заставой, оглохших, в рваных дэлах, с пустыми обоймами. Один, мальчишка лет восемнадцати, всё ещё сжимал в руке штык, отломанный от приклада.

Остальные заставы бежали. Их нельзя было винить: монгольская армия в тридцать девятом году была армией лишь по названию, плохо вооружённая, необученная, с командирами, которые умели сидеть в седле, но не умели читать карту. Против кадровой японской дивизии, прошедшей китайскую войну, у них не было шансов. Часть бежала на юг, к монгольским кочевьям. Часть растворилась в степи, бросив оружие. Часть, человек сорок, добралась до советского КП к полудню, голодная, перепуганная, и старший из них, сержант с перевязанной головой, доложил по‑русски, коверкая слова: «Японец пришёл. Много. Очень много. Мы стреляли. Потом нет патрон.»

К полудню японцы продвинулись на двадцать километров и заняли высоту Баин‑Цаган. Пологий, ровный холм, с которого степь просматривалась на десятки километров во все стороны. Артиллерийский наблюдатель на вершине видел бы и реку, и советские позиции за ней, и дорогу, по которой шло снабжение. Худшее, что могло случиться в первые часы, случилось.

Но не самое худшее. Советские подразделения, развёрнутые по приказу Сергея ещё в начале мая, не были застигнуты врасплох. Танковая бригада стояла под Ундурханом в полной готовности, механики спали в комбинезонах, водители не уходили от машин. Авиация на аэродромах была рассредоточена по капонирам, а не выстроена линейкой на лётном поле, как на параде, как стояла в реальной истории, пока японские бомбардировщики не сожгли половину парка на земле. Артиллерия заняла позиции ещё неделю назад и пристреляла ориентиры. Связь, хромая, ненадёжная, но существующая, связывала КП дивизии с бригадами и полками. Они ждали. Знали, что японцы ударят. Не знали когда. Теперь знали.

⁂

Шифровка из Монголии легла на стол Сергея в четырнадцать ноль‑ноль московского времени. Через десять часов после начала атаки. Задержка неизбежная: из степи до ближайшей радиостанции шестьдесят километров верхом, от радиостанции до Улан‑Батора два часа, от Улан‑Батора до Москвы ещё час по шифрованному каналу. Война на краю земли, за пять тысяч километров от Кремля, и каждое донесение приходило с опозданием, как свет давно погасшей звезды.

«Противник перешёл в наступление на рубеже Халхин‑Гол силами до пехотной дивизии при поддержке артиллерии и авиации. Монгольские части отошли. Высота Баин‑Цаган занята противником. Потери уточняются. Жуков принял командование. Организует оборону. Запрашивает разрешение на контрудар».

Сергей прочитал дважды. Не от неожиданности, от желания убедиться, что ничего не упустил. Жуков принял командование. Человек, прилетевший из Москвы накануне вечером, не знавший ни местности, ни обстановки, ни людей, взял на себя всё. Без совещаний, без запросов в Москву. Принял и начал действовать.

Именно за это он его послал.

Командир, стоявший на Халхин‑Голе до Жукова, комдив Фекленко, был добросовестный, грамотный офицер. Он бы организовал оборону, запросил бы подкрепления, доложил бы по инстанции. К вечеру из Москвы пришёл бы ответ, к утру следующего дня Фекленко начал бы действовать, ещё через сутки танки вышли бы на исходные. Два дня. Японцы за два дня окопались бы на Баин‑Цагане так, что выбить их оттуда стоило бы в пять раз дороже.

Жуков не ждал двух дней. Жуков не ждал ничего.

Сергей взял карандаш и написал на полях шифровки: «Жукову. Контрудар разрешаю. Действуйте по обстановке. Сталин».

Потом сидел минуту, глядя на карту. Халхин‑Гол, тонкая синяя нитка на границе Монголии и Маньчжурии. Тысячи километров от ближайшего советского города. Степь, песок, безводье. И там, в этой степи, решалось: полезут ли японцы дальше, на Улан‑Батор, на Читу, на Транссиб. Или нет. Или Жуков их остановит.

Он вызвал Поскрёбышева.

– Шапошникову: немедленно начать отправку второго эшелона. Всё, что готово, по графику «Б». Ковалёву: эшелоны в приоритете, всё остальное на запасные пути.

Поскрёбышев записал, вышел. Дверь закрылась бесшумно.

Сергей закурил трубку. Табак горчил. В той истории, которую он помнил, Жуков тоже начал с контрудара на Баин‑Цаган. Бросил танки без пехотной поддержки, потерял половину, но высоту отбил. Грубо, кроваво, дорого. Здесь танки были на месте раньше, снабжение лучше, авиация рассредоточена и не сгорела на земле. Может, обойдётся дешевле. Может.

⁂

В степи пыль. Она поднималась от гусениц танков, от колёс грузовиков, от тысяч сапог и висела в воздухе жёлто‑серым облаком, которое не рассеивалось, а только росло. Дышать было трудно: песок забивал нос, рот, хрустел на зубах, забивал фильтры моторов. Люди обвязывали лица тряпками и всё равно кашляли, сухо, надрывно. Глаза слезились, гимнастёрки пропитывались потом и пылью до такой степени, что стояли колом. Вода, тёплая, мутная, из реки, с привкусом глины, была на вес золота. Две фляги на человека в день. Половины не хватало.

Степь не была пустой. Казавшаяся ровной, как стол, она была полна складок, лощин, промоин, невидимых с расстояния ста метров, но достаточных, чтобы спрятать роту, или батарею, или засаду. Трава высокая, по пояс в некоторых местах, скрывала провода связи, мины, тела. Ветер менялся каждый час: утром с востока, днём с юга, вечером стихал, и тогда пыль медленно оседала, и мир становился неожиданно чётким, резким, как фотография. В этой степи невозможно было ориентироваться по привычным меткам. Ни деревьев, ни зданий, ни дорог. Только трава, камни и горизонт, одинаковый во все стороны. Штабные карты, составленные по аэрофотосъёмке, показывали сотни номерных высоток, отличавшихся друг от друга на три‑четыре метра. Командиры путали их. Артиллерия стреляла не по тем координатам. Снабженцы привозили боеприпасы не тому полку. Связисты тянули провод не к тому КП. Степь обманывала всех одинаково.

Жуков прибыл на командный пункт дивизии, когда артиллерия уже работала. КП представлял собой окоп в полный рост, накрытый досками и дёрном, с двумя щелями‑амбразурами, направленными на высоту. Провода связи разбегались от него в четыре стороны, частично закопанные, частично просто брошенные по траве. У входа стоял ГАЗ‑АА с рацией в кузове, антенна торчала над степью, как единственное вертикальное сооружение в радиусе километра.

Первое, что Жуков сделал, приехав, это поднялся на бруствер. В полный рост. Под возможным обстрелом. Начальник штаба дёрнулся:

– Товарищ комдив, снайперы…

Жуков не ответил. Стоял, смотрел в бинокль. Широкоплечий, невысокий, в запылённой гимнастёрке без знаков различия. Снял их перед выездом на передовую, «чтобы не отвлекать снайперов», как объяснил адъютанту с мрачным юмором. Адъютант юмора не оценил, но петлицы убрал в планшет. Две минуты. Три. Ни один снайпер не стрелял, потому что до японских позиций было полтора километра и ни один снайпер, даже самый лучший, не работал на таком расстоянии. Жуков это знал. Начальник штаба нет. В этом была разница между командиром и штабистом.

Потом спрыгнул в окоп, отряхнул колени.

– Окопались неглубоко. Полного профиля нигде. Ходов сообщения нет. Стоят в открытых ячейках, как мишени на стрельбище. Почему?

– Грунт твёрдый, товарищ комдив. Камень в полуметре от поверхности. Сапёрных инструментов не хватает.

– Достать. Сегодня. Ломами, кирками, чем угодно. Полный профиль к утру на всех позициях. Доложить.

Начальник штаба открыл рот, хотел сказать, что ломов нет и кирок нет, а те, что были, сломались о степной камень ещё неделю назад, но посмотрел в глаза Жукову и промолчал. Что‑то в этих глазах, серых, тяжёлых, без тени сочувствия, говорило: проблемы с ломами решай сам, я решаю другие проблемы.

– Доклад обстановки. Авиация?

Голос негромкий, хриплый от пыли, но с интонацией, которая не допускала промедления. Не повышал голос. Не нужно было.

– Шестнадцать И‑16 в воздухе, товарищ комдив. Патрулируют район Баин‑Цагана. Японских самолётов пока не обнаружено.

– Артиллерия?

– Два дивизиона развёрнуты на позициях. Пристрелка по высоте завершена. Готовы к открытию огня.

– Танки?

– Бригада на подходе. Головной батальон в трёх километрах. Будут здесь через двадцать минут.

Жуков опустил бинокль. Повернулся к начальнику штаба, полковнику с усталым лицом и перебинтованной левой рукой. Осколок, утром, при обстреле КП. Полковник замотал руку бинтом и продолжил работать, не сказав никому.

– Через двадцать минут атака. Танки в лоб, на высоту. Артиллерия: десятиминутная подготовка, потом перенос огня в глубину. Пехота за танками, интервал двести метров. Авиация: штурмовка позиций на высоте перед атакой.

– Товарищ комдив, – полковник говорил осторожно, подбирая слова, – пехота не успевает подтянуться. Два батальона ещё на марше. Атака без достаточной пехотной поддержки…

– Атака через двадцать минут, – повторил Жуков. Не повысив голоса. Не объясняя.

Полковник замолчал. Он служил двадцать лет, прошёл Гражданскую, два конфликта на КВЖД и Хасан. Он знал, что атака без пехоты означает потери среди танкистов, потому что танки без пехоты слепы. Он знал и другое: каждый час промедления позволяет японцам окопаться глубже. Жуков делал выбор между двумя видами потерь и выбирал меньшие. Полковник понял это не сразу. Когда понял, промолчал окончательно.

⁂

Через двадцать минут земля задрожала.

Артиллерия ударила первой. Двадцать четыре ствола, стопятидесятидвухмиллиметровые гаубицы, скорострельность четыре выстрела в минуту. Высота Баин‑Цаган исчезла в облаке разрывов: чёрных, коричневых, с фонтанами земли и камней. Десять минут, которые для японских солдат в свежевырытых окопах на вершине были вечностью. Окопы обрушивались, брустверы горели от зажигательных снарядов, землянки, которые не успели перекрыть брёвнами, складывались, как карточные домики. Связист на КП считал машинально, по привычке: двадцать четыре ствола, четыре выстрела в минуту, десять минут. Девятьсот шестьдесят снарядов. Почти тысяча снарядов на участок шириной в километр. Лунный пейзаж.

Потом тишина. Секунда, две. Пыль ещё висела в воздухе, густая, непроницаемая, и сквозь неё ничего не было видно. А потом из‑за холма вышли танки.

БТ‑7, быстрые, лёгкие, с характерным силуэтом: приплюснутая башня, длинный корпус, широкие гусеницы. Не Т‑34, далеко не Т‑34. Тонкая броня, которую пробивала любая противотанковая пушка. Бензиновый двигатель, загоравшийся от попадания. Но в степи, на твёрдом грунте, их скорость была главным оружием. Пятьдесят километров в час по ровной поверхности; японские противотанковые расчёты, оглушённые десятиминутным обстрелом, не успевали навести орудия. Танк пролетал мимо прежде, чем наводчик совмещал прицел с целью, оставляя за собой шлейф пыли и ужас.

Первый батальон, двадцать машин, пошёл на высоту с юга. Танки шли колонной по лощине, скрытые от наблюдателей на вершине, потом развернулись в линию, как пальцы расставленной руки, и рванулись вперёд, набирая скорость. Лязг гусениц, рёв моторов, трассеры противотанковых пушек, которые тянулись к танкам оранжевыми нитями и чаще мазали, чем попадали. Первый танк загорелся в четырёхстах метрах от вершины. Снаряд пробил борт, бензобак вспыхнул, башня окуталась чёрным дымом. Экипаж выскочил, двое, третий остался внутри. Второй танк, обогнув горящую машину, прошёл вперёд, встал на гребне и открыл огонь по окопам прямой наводкой. Сорокапятимиллиметровый снаряд в окоп с трёхсот метров, осколочный, без промаха, потому что промазать на таком расстоянии невозможно даже для плохого наводчика.

Японцы не побежали. Побежать было некуда: позади обрыв, впереди танки, с флангов пехота. Они стреляли из окопов, из воронок, из‑за камней. Бросали связки гранат под гусеницы. Один офицер, с саблей в руке, выскочил на бруствер и бросился на танк, как будто хотел зарубить его. Пулемётная очередь срезала его в трёх шагах. Двое солдат с бутылками бензина, самодельными, с фитилями из ветоши, подожгли один БТ‑7, попав в моторное отделение через вентиляционную решётку. Танк загорелся, повернулся на месте, врезался в соседний окоп и замер, горящий, с открытыми люками, из которых валил густой чёрный дым.

К пяти часам вечера всё было кончено. Высота Баин‑Цаган, занятая японцами утром, была отбита. На вершине стояли советские танки, побитые, закопчённые, с вмятинами от снарядов и потёками масла на бортах. Между ними, в перевёрнутых японских окопах, в воронках, на обожжённой траве лежали тела. Много тел. Японцы потеряли больше тысячи человек на этой высоте, за один день. Пленных было мало, человек двадцать, раненых, тех, кто не мог двигаться. Остальные сражались до конца. Такова была доктрина, такова была культура. Умереть за императора считалось высшей честью.

Советские потери за день: девять танков сгорело, четыре повреждено, сто двенадцать человек убитыми, двести с лишним ранеными. Из пехоты, которая подошла к высоте уже после танков и зачищала окопы, потери были невелики: тридцать человек. Основная цена легла на танкистов.

Жуков осмотрел высоту вечером. Прошёл по разбитым окопам, наступая на гильзы, битое стекло, обломки оружия. Остановился у горелого танка, посмотрел на обугленный корпус, на рваную дыру в борту.

– Горят, – сказал он адъютанту. Не с жалостью, с констатацией. – Бензиновые. При первом попадании. Нужны дизельные. Пишите: запросить у Москвы информацию о сроках поставки Т‑34 и КВ. Для следующей операции.

Адъютант записал. Т‑34 ещё не существовал в серии, только опытный образец в Харькове, но Жуков уже думал о нём. Это тоже было частью его характера: воевать тем, что есть, и одновременно требовать то, что нужно.

Ночь опустилась на степь быстро, как опускается занавес. Без сумерек, без переходов. Минуту назад было серо, и вдруг стало черно. Звёзды высыпали разом, крупные, яркие, низкие, какими они бывают только в степи и в пустыне. Воздух остыл мгновенно: днём сорок градусов, ночью десять. Солдаты, пропотевшие насквозь за день, мёрзли. Шинели были в обозе, обоз отстал, и люди кутались в плащ‑палатки, сидели, прижавшись друг к другу, и дремали, не засыпая. Артиллерия постреливала в темноту, по площадям, без цели, просто чтобы японцы не забывали, что русские здесь. Японцы отвечали, редко, неточно. Пули свистели над головой, невидимые в темноте, и каждый раз кто‑то вздрагивал, хотя все понимали, что шальная пуля не слышна. Ту, которая в тебя, не услышишь.

Жуков не спал. Сидел на КП, при свете керосинки, над картой. Карта была исчёркана карандашом: стрелки, кружки, номера частей, пометки. Пил чай, крепкий, из жестяной кружки. Курил. Думал.

Высота отбита. Первый удар отражён. Но это начало, не конец. Японцы вернутся. Подтянут резервы из Маньчжурии: гарнизон Квантунской армии полмиллиона штыков, и на Халхин‑Гол они могут бросить ещё две‑три дивизии. Авиацию. Артиллерию. Всё, что не нужно в Китае. А нужно ли в Китае? Война в Китае тянулась третий год, и конца не было видно. Может, японское командование решит, что Халхин‑Гол важнее.

Жуков достал блокнот и начал писать. Не донесение, не приказ. Список того, что нужно для полного разгрома. Три стрелковые дивизии полного состава. Танковая бригада, лучше две. Артиллерийский полк РГК. Авиационная дивизия, не меньше ста пятидесяти машин. Боеприпасов на десять дней интенсивного боя. Горючего втрое больше нынешнего запаса. Продовольствия. Медикаментов. Автотранспорта.

Список был длинный. Жуков перечитал, не вычеркнул ни строчки. Убрал блокнот в планшет.

Утром отправит в Москву. Москва даст. Или не даст. Если не даст, он будет воевать тем, что есть. Но просить обязан.

Степь молчала. Звёзды горели. Где‑то далеко выл шакал, и этот одинокий, тоскливый звук был единственным, что напоминало: мир существует и за пределами окопов, танков и мёртвых тел на высоте Баин‑Цаган.

Глава 23
Жуков

3–10 июня 1939 года. Монголия, район Халхин‑Гола

Сражение втягивало в себя людей, технику и время, как воронка, которая расширялась с каждым днём и не отпускала никого, кто в неё попал. Японцы, потеряв высоту Баин‑Цаган, не отступили. Отступать было не в их доктрине, не в их культуре, не в их крови. Перегруппировались, подтянули резервы из Маньчжурии: свежий полк, артиллерийский дивизион, зенитную батарею. И ударили снова. Теперь с авиацией.

Третьего июня над степью появились японские истребители. Ки‑27, лёгкие, манёвренные, с красными кругами на фюзеляжах и крыльях. Шестьдесят машин, а может, и больше: трудно считать, когда небо кипит. Советские И‑16 встретили их над рекой, и начался бой, в котором тактика уступила место инстинкту, а мастерство уступило выносливости.

Воздушный бой в степи не то, что бой над городом или над лесом. Некуда спрятаться. Нет облаков: небо ясное третью неделю. Нет гор, нет зданий, нет леса, за который можно нырнуть. Два самолёта видят друг друга за десятки километров, и бой, длинный, на горизонтальных виражах, на вертикалях, на петлях Нестерова, превращается в испытание: кто раньше устанет, кто раньше ошибётся, кто раньше подставит хвост.

Лейтенант Скобарихин из третьей эскадрильи дрался в этом бою сорок минут. Сорок минут непрерывного маневрирования на перегрузках, от которых темнело в глазах и руки наливались свинцом. Ки‑27 висел у него на хвосте, серебристый, юркий, с чёрным кольцом двигателя и яркими кругами хиномару на крыльях. Японский пилот был хорош, может быть, один из тех, кто прошёл Китай. Он держался в мёртвой зоне, сзади‑снизу, откуда Скобарихин не мог его достать, и методично стрелял короткими очередями. Пули щёлкали по фюзеляжу, одна пробила фонарь кабины, обдав лицо стеклянной крошкой. Скобарихин зажмурился, открыл один глаз, левый, правый залило кровью из пореза на лбу. Бросил машину в пикирование. Ки‑27 пошёл следом. «Ишачок» тяжелее, и на пикировании разгонялся быстрее. Скобарихин выжал газ до упора, стрелка спидометра полезла за пятьсот. На этой скорости Ки‑27 разваливался от перегрузок, и японский пилот это знал. Отстал. Скобарихин выровнял машину у самой земли, над самой травой, так низко, что колёса шасси чертили по верхушкам ковыля. Развернулся. Набрал высоту. Японца больше не видел.

Приземлился с девятью пробоинами в фюзеляже, простреленным элероном и залитым кровью лицом. Техник насчитал четырнадцать попаданий, потом сбился. Скобарихин вылез из кабины, сел на крыло, и руки у него тряслись так, что не мог достать папиросу. Техник дал ему прикурить, поднося огонёк обеими руками, потому что у техника тоже тряслись.

В первый день потери были тяжёлыми: одиннадцать И‑16 сбиты, пятеро лётчиков погибли, трое ранены, прыгали с парашютом над степью, и монгольские кавалеристы скакали к точкам приземления, чтобы подобрать раненых раньше японцев. Двое дошли. Третьего, лейтенанта Мухина, нашли мёртвым: парашют раскрылся нормально, приземление мягкое, степь ровная, но пуля, попавшая в живот ещё в воздухе, сделала своё дело. Он лежал на траве, аккуратно сложив парашют, видимо, по привычке, и умер от потери крови, не дождавшись помощи. Ему было двадцать четыре года.

Противник потерял девять машин. Счёт не в нашу пользу. Японские пилоты были опытнее: они воевали в Китае второй год, имели по сто, двести, триста часов боевого налёта. Советские строевые лётчики видели противника впервые, многие вообще впервые стреляли по живой цели. Ки‑27 был легче И‑16, манёвреннее на горизонталях, быстрее в наборе высоты. Но И‑16 был крепче: пилотская кабина частично бронирована, пусть наспех, листами котельной стали, но всё же. Двигатель М‑62 мощнее, и на пикировании «ишачок» разгонялся до скоростей, при которых японская машина разваливалась.

Но главное: «испанцы». Двенадцать человек, рассредоточенные по эскадрильям. Те самые, которых Сергей собрал в январе и отправил на восток, вместо того чтобы оставить инструкторами в училищах. Те, кто дрался с «мессершмиттами» над Мадридом и Гвадалахарой. Они знали то, чего не знали остальные: как воюет настоящий истребитель. Не по учебнику, не по наставлению, а по‑настоящему, когда на хвосте сидит противник и жить осталось четыре секунды.

Капитан Грицевец, Герой Советского Союза, восемь побед в Испании, летел ведущим и учил. Не на земле, на земле учить бесполезно. В воздухе, в бою, голосом по рации, когда позволяла связь, а когда не позволяла, покачиванием крыльев, маневром, личным примером.

«Не крути на горизонтали, японец перевернёт. Бей сверху, на скорости, одной очередью, и уходи. Скорость – жизнь. Манёвр – смерть.» Простые слова. За каждым стоял мёртвый товарищ, допустивший ошибку. За «не крути на горизонтали» стоял старший лейтенант Кузнецов, попавший в ловушку «мессершмитта» над Теруэлем и сгоревший в кабине. За «бей сверху» стоял капитан Серов, сбивший четырнадцать немецких и итальянских машин именно так, на вертикали, на пикировании, одной очередью. Испанский опыт был написан кровью, и теперь эту кровь переливали другим.

К пятому июня соотношение потерь выровнялось. К десятому перевернулось. Советские лётчики научились. Не все, не сразу, но достаточно. Те, кто выжил первые три дня, стали другими людьми: злее, спокойнее, точнее. Те, кто не выжил, лежали в степи под деревянными крестами, и их имена записали в журнал потерь, и матерям послали извещения, и замену прислали из Читы, зелёных, необстрелянных, которых снова нужно было учить. Конвейер.

Испанский опыт, тот, за который заплатили кровью, работал. Здесь, за пять тысяч километров от Мадрида. Зёрна, посеянные в январе, дали всходы в июне.

⁂

На земле другое. Пехота дралась упорно, но медленно. Японцы вгрызались в степь, как клещи: рыли окопы, строили блиндажи, ставили мины, тянули проволоку. Метр за метром приходилось отвоёвывать, и за метр платили людьми.

Бои шли за безымянные высотки, за лощины, за участки берега, которые не были обозначены ни на одной карте мира, кроме штабных. Высота 721. Высота 733. Сопка Ремизова. Названия, придуманные на ходу, по фамилиям командиров, которые их брали или на них погибали. Капитан Ремизов, например, погиб четвёртого июня, поднимая роту в атаку на безымянный бугор, и с тех пор бугор стал сопкой Ремизова, и за эту сопку дрались ещё три дня, и ещё шестеро легли рядом с капитаном, и бугор не стоил ни одной из этих жизней, но таковы были приказы, и таковы были правила, и никто их не отменял.

Жуков ездил на передовую каждый день. На бронеавтомобиле, с одним адъютантом и радистом. Не сидел на КП, не руководил по телефону, а смотрел. Видел своими глазами: где стреляют, где не стреляют, где залегли, где отходят. И принимал решения на месте. Его бронеавтомобиль, запылённый БА‑10 с помятым крылом и треснутым ветровым стеклом, стал приметой. Солдаты говорили: «комдив приехал», и подтягивались, застёгивали воротники, докуривали и прятали бычки. Не от страха. От чего‑то другого, более сложного: от ощущения, что человек, который отвечает за всё, не прячется в тылу, а стоит рядом, и видит, и запоминает.

Пятого июня Жуков снял с должности командира полка. Не в штабе, не по телефону, а на передовой, перед строем, в двухстах метрах от японских позиций. Полковник Яковлев, опытный офицер, двадцать лет в армии, орден Красной Звезды за Хасан, допустил фланговый обход. Японский батальон обошёл левый фланг полка, просочился через лощину, которую Яковлев не прикрыл, и чуть не окружил стрелковый батальон. Батальон вырвался, но потерял двадцать три человека, из них восемь убитыми.

Лощина была на карте. Яковлев её видел. Выставил на ней наблюдательный пост, три человека с биноклем и рацией. Но рация сломалась утром, связист не доложил, запасной рации не было, и когда японцы полезли через лощину, наблюдатели послали связного бегом. Связной бежал восемьсот метров по открытой степи и добежал, и доложил, но к тому моменту японцы уже были в тылу батальона, и было поздно.

Жуков приехал на КП полка через час после боя. Выслушал доклад, молча осмотрел позиции, потом построил командный состав. Тридцать два офицера, от ротных до штаба полка, стояли в одну шеренгу, запылённые, усталые, некоторые с перевязанными руками и головами. Жуков прошёл вдоль строя, остановился перед Яковлевым.

– Вы стояли и ждали. Противник обходил вас с фланга, а вы стояли. Почему?

– Ждал приказа, товарищ комдив. Связь с дивизией…

– Связь. Связь оборвалась. И что? Фланг открыт, противник идёт, ваши люди гибнут, а вы стоите и ждёте, пока кто‑то в штабе поднимет трубку и скажет вам, что делать?

Тишина. Строй: тридцать два человека, и за ними, дальше, в окопах, на позициях, ещё сотни, которые слышали каждое слово, потому что степь разносит звук далеко, особенно когда все молчат.

– Двадцать три человека, полковник. Восемь мёртвы. Из‑за того, что вы, командир полка, кадровый офицер, не смогли принять решение без разрешения сверху. Решение, которое обязан принять каждый лейтенант: развернуть фланг, когда его обходят.

– Товарищ комдив, я…

– Вы отстранены. Примет Сидоренко. – Жуков кивнул на майора, стоявшего рядом. Невысокий, крепкий, тридцати лет, с глазами, которые не отводились. – Майор, полк ваш. Если противник обходит с фланга, не ждите приказа. Действуйте. Вопросы?

– Нет, товарищ комдив.

Яковлев стоял бледный, с трясущимися губами. Двадцать лет службы, орден, семья в Хабаровске, дочка шести лет, которая рисовала ему открытки на каждый праздник, и всё перечёркнуто одним решением, принятым за тридцать секунд. Несправедливо? Возможно. Яковлев был не худшим командиром. Он был средним. А в бою средний – это тот, кто теряет людей. Не по злому умыслу, не по трусости: по привычке ждать, спрашивать, оглядываться наверх. Привычке, вбитой двадцатью годами службы в армии, где инициатива наказуема, а послушание вознаграждается.

Жуков вышибал эту привычку. Грубо, больно, прилюдно. Другого способа не было, или он его не знал, или не хотел знать. Через два часа весь фронт узнал: комдив снимает за промедление. И промедлений стало меньше.

Яковлева отправили в тыл, в Читу, на должность в запасном полку. Не арестовали, не отдали под трибунал. Жуков был жесток, но не мстителен. Снял, заменил, пошёл дальше. Яковлев, наверное, ненавидел его до конца жизни. Восемь солдат, погибших в той лощине, были бы ему благодарны, если бы могли.

⁂

Снабжение оставалось главной бедой. Расстояние от ближайшей железнодорожной станции до фронта: шестьсот пятьдесят километров. Шестьсот пятьдесят километров степной грунтовки, по которой грузовики ползли со скоростью двадцать километров в час, увязая в песке, ломаясь на ухабах, перегреваясь в дневной жар. Рейс в один конец – тридцать два часа. Туда и обратно – трое суток. И каждый грузовик вёз три тонны: снаряды, еду, горючее, медикаменты. Чтобы обеспечить одну стрелковую дивизию на день боя, нужно было сто грузовиков. У Жукова их было двести. На три дивизии. Математика голода.

Грузовики ломались чаще, чем их чинили. ЗИС‑5, рабочая лошадь Красной Армии, машина крепкая, надёжная на русских дорогах, в монгольской степи выходила из строя за тысячу километров. Рессоры лопались от камней. Радиаторы кипели от жары и пыли, забивавшей соты. Шины рвались о острый щебень, а запасных не было, и водители набивали камеры травой, и ехали на травяных колёсах, и колёса хватало на пятьдесят километров, потом трава истиралась, и грузовик вставал, и водитель набивал снова, и ехал, и снова вставал. Двести грузовиков на бумаге означали сто двадцать на ходу, и то в хороший день.

Ковалёв, нарком путей сообщения, гнал эшелоны до Читы. Через Транссибирскую магистраль, единственную артерию, тянувшуюся сквозь всю Сибирь, шли составы с пометкой «литер»: боеприпасы, горючее, запчасти, продовольствие. Но от Читы до фронта никакого Ковалёва. Только степь, пыль и грузовики, которые ломались быстрее, чем их чинили.

Жуков решал проблему так, как решал всё: приказом. «Двести грузовиков из Забайкальского округа немедленно. Водителей из учебных частей. Маршрут круглосуточно, в два потока. Кто стоит – под трибунал». Грубо, жестоко, эффективно. Грузовики пошли. Водители, мальчишки из учебных рот, необученные, неопытные, ехали по степи днём и ночью, засыпали за рулём, съезжали с колеи, переворачивались. Трое погибли в авариях за первую неделю. Четвёртый, рядовой Зайцев из Иркутска, заснул на рассвете, грузовик ушёл с дороги и опрокинулся в промоину, и три тонны снарядов легли на кабину. Зайцева вытащили живым, с переломанными ногами и рёбрами, эвакуировали в Читу. Снаряды собрали и погрузили на другую машину. Война не терпела остановок.

Восьмого июня пришло донесение в Москву, составленное начальником штаба. Жуков писал мало и неохотно, предпочитая действие бумаге, и начальник штаба, полковник с перебинтованной рукой, составлял документы за двоих.

'Противник активен на всём фронте. Ежедневные атаки силами до полка. Авиация интенсивная, но наше превосходство в воздухе закрепляется. На земле тяжело. Пехота отстаёт от танков. Причины: низкая физическая подготовка, страх открытого пространства (степь), отсутствие навыков взаимодействия с бронетехникой. Средние командиры добросовестны, но безынициативны. Ждут приказа. Принимаю меры.

Снабжение хромает. Расход боеприпасов выше расчётного. Горючее на пять дней. Продовольствие на семь. Нужны дополнительные поставки. Жуков'.

Сергей читал это в кабинете, при зелёной лампе, и строчка за строчкой подтверждала то, что он знал и чего боялся. Армия не готова. Лучше, чем на Хасане, значительно лучше: авиация сработала, артиллерия с корректировщиками била точнее, связь худо‑бедно, но работала. Испанские ветераны сделали своё дело в воздухе. Предварительное развёртывание спасло от катастрофы первых дней. Всё, что он готовил три года, было видно в этом донесении, между строк, если знать, куда смотреть.