Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 61 страниц)

Глава 7
Порох

6 февраля 1939 года. Москва, Кремль

Они сидели за тем же столом, за которым вчера сидел Воронов, только теперь стульев не хватало. Поскрёбышев за ночь собрал одиннадцать человек, и двое опоздавших стояли у стены, потому что нести стулья из приёмной при Сталине никто не решился. Сергей заметил это, молча указал Поскрёбышеву на дверь, и через минуту стулья появились, бесшумно, как появлялось всё, чем занимался Поскрёбышев.

Девять утра. За окном ещё темно: февральское московское утро не торопилось с рассветом, и фонари во дворе Кремля горели жёлтым тусклым светом, от которого снег на булыжнике казался не белым, а грязно‑оранжевым. Кабинет освещала люстра под потолком, тяжёлая, бронзовая, с матовыми плафонами, дававшая ровный безжалостный свет, при котором лица выглядели старше и усталее, чем были.

Сергей оглядел собравшихся.

Воронов справа, уже знакомый, с папкой, которую, судя по красным глазам, дополнял всю ночь. Кулика на совещании не было: Поскрёбышев звонил, но начальник ГАУ «находился на объекте» и «прибыть не имел возможности». Сергей не настаивал. Воронов стоил десяти Куликов, и все за этим столом это знали. Рядом с Вороновым сидел его помощник по боеприпасам, комбриг Хохлов, маленький, сухой, с цепким взглядом бухгалтера, помнящего каждую цифру.

Напротив расположились люди из наркомата боеприпасов. Наркомат был создан всего месяц назад, в январе тридцать девятого, выделен из наркомата оборонной промышленности, и его сотрудники ещё носили на лицах выражение людей, которых только что пересадили из одного поезда в другой и не объяснили, куда он идёт. Во главе делегации сидел заместитель наркома Горемыкин, грузный, рыхлый, с одышкой и привычкой вытирать лоб платком каждые три минуты, даже в прохладном кабинете. За ним – начальник порохового главка Шебалин, худой, нервный, с пальцами, испачканными чернилами; видимо, писал отчёт в машине по дороге в Кремль.

Отдельно, чуть в стороне, двое в штатском. Химики. Молодой, чернявый – заместитель начальника лаборатории НИИ‑6, института, занимавшегося порохами и взрывчаткой; фамилию Сергей не запомнил и потом переспросил у Поскрёбышева. Жуков. Не тот Жуков, другой. А рядом с ним, седой, в мятом пиджаке без галстука, с лицом землистого цвета и усталостью, которая бывает не от работы, а от неволи, – Бакаев. Александр Семёнович Бакаев, лучший пороховой химик страны, арестованный в тридцать седьмом и с тех пор работавший в ОТБ‑6, тюремном конструкторском бюро при том же НИИ‑6. Шарашка. Сергей вытребовал его три дня назад, отдельным звонком Берии, и Берия, разумеется, не возражал: когда Сталин просит доставить заключённого, вопросов не задают. Привезли утром, в «воронке», конвой остался в приёмной. Поскрёбышев позаботился, чтобы конвойных не было видно. Но все в комнате знали, откуда этот человек, и некоторые старались на него не смотреть.

Поскрёбышев в углу, с блокнотом. Невидимый.

– Товарищи, – начал Сергей, и одиннадцать человек перестали дышать. Он к этому привык, к мгновенной тишине, которая наступала, когда Сталин открывал рот. Привык, но не смирился: каждый раз это напоминало ему о чудовищности положения, в котором один голос мог решить судьбу миллионов. – Вчера я прочитал отчёт о ревизии артиллерийских складов Балтфлота. Там есть интересные цифры. Но меня заинтересовали не снаряды, а порох. Точнее, его отсутствие.

Он сделал паузу. Не для эффекта: ему нужно было подобрать слова. Сталин говорил медленно, весомо, с грузинским акцентом, который Сергей давно научился воспроизводить безупречно. Каждое слово как камень, положенный в стену: точно на место, с расчётом.

– Мне нужна правда о состоянии пороховой промышленности. Не проценты выполнения плана, а правду. Сколько мы реально производим. Сколько нужно. И почему разница между этими цифрами – пропасть. Товарищ Горемыкин, начинайте.

Горемыкин встал. Вытер лоб. Раскрыл папку; руки, Сергей заметил, слегка дрожали. Не от страха перед Сталиным, хотя и от него тоже, а от страха перед цифрами, которые он собирался произнести.

– Товарищ Сталин, – начал он голосом, в котором привычная бодрость доклада боролась с честностью, – производство порохов всех типов за тысяча девятьсот тридцать восьмой год составило…

Он назвал цифру. Сергей записал.

– Мобилизационная потребность, утверждённая планом от пятого июля тридцать восьмого года…

Вторая цифра. Сергей записал рядом. Посмотрел на обе. Потом на Горемыкина.

– Двадцать восемь процентов, – сказал Сергей ровно. – Мы производим двадцать восемь процентов от потребности.

Горемыкин кивнул. Платок снова прошёлся по лбу.

– Это мобилизационный план, товарищ Сталин. Расчёт на первый год войны. В мирное время потребности ниже…

– В мирное время, – перебил Сергей, и голос его стал тем голосом, которого боялись наркомы и маршалы, тихим, ровным, без эмоций, как голос хирурга, объясняющего диагноз, – в мирное время мы должны накапливать запасы. Чтобы в первый год войны не остаться без боеприпасов. Двадцать восемь процентов означает, что если война начнётся завтра, наша артиллерия замолчит через три месяца. А если через два года, мы всё равно не успеем.

Тишина. Абсолютная. Сергей слышал, как скрипнул стул под Вороновым: тот непроизвольно подался вперёд, потому что слышал подтверждение того, о чём говорил годами и чего никто не хотел слушать.

– Почему? – спросил Сергей. – Конкретно. Не общие слова, конкретные причины. По пунктам.

Горемыкин посмотрел на Шебалина. Тот встал, нервный, с чернильными пальцами, но голос неожиданно твёрдый. Человек, который знал своё дело и, видимо, устал от того, что его знание никому не было нужно.

– Первое, товарищ Сталин: сырьё. Пироксилиновый порох, основной тип для артиллерии, требует нитроцеллюлозы. Нитроцеллюлоза делается из целлюлозы, а целлюлоза из хлопка. Хлопок – это Средняя Азия, Узбекистан, Туркмения. Урожаи растут, но медленно. Мы конкурируем за хлопок с текстильной промышленностью, и текстильщики пока побеждают: у них план, у них рабочие, у них приоритет наркомата лёгкой промышленности. Пороховые заводы получают хлопок по остаточному принципу.

Он перевёл дыхание.

– Второе: спирт. На тонну пироксилинового пороха уходит более тысячи трёхсот литров этилового спирта. Это не питьевой спирт, технический, гидролизный. Заводы гидролизного спирта строятся, но медленно. На сегодняшний день их мощности не покрывают потребностей даже действующих пороховых производств. То есть даже если мы получим достаточно хлопка, нам не хватит спирта, чтобы превратить его в порох.

– Третье?

– Третье: мощности. Основные пороховые заводы: Казанский, Шлиссельбургский, Тамбовский. Казанский, крупнейший, – но его реконструкция затянулась. По плану он должен выдавать сорок тысяч тонн в год, в реальности выдаёт двенадцать. Шлиссельбургский старый, изношенный, работает на пределе. Новые комбинаты – Пермский, номер сто, номер сто один – в стадии строительства. Пермский начнёт выдавать продукцию не раньше сорокового года, остальные в сорок первом. Это оптимистичный прогноз.

Шебалин замолчал. Сергей смотрел на свои записи. Три пункта: хлопок, спирт, заводы. Три «нет», три стены, в которые упиралась пороховая промышленность. И ни одну из этих стен нельзя было пробить приказом.

– Теперь нитроглицериновый, – сказал Сергей. – Баллиститный. Товарищ Бакаев, расскажите.

Бакаев встал не спеша. Единственный человек в комнате, которому нечего было терять: хуже, чем есть, уже не будет. Он смотрел на Сергея спокойно, без подобострастия и без вызова, глазами человека, который провёл в заключении два года и разучился бояться начальства, потому что привык бояться кое‑чего похуже. Если это тот самый Бакаев, который потом получит Сталинскую премию за пороховые шашки для «Катюш», а это, скорее всего, он, – значит, сегодняшний разговор стоил того, чтобы вытащить его из камеры.

– Товарищ Сталин, проблема с нитроглицериновыми порохами не в количестве, а в качестве, – начал Бакаев голосом негромким, но твёрдым. Голос человека, которому два года не давали говорить по существу и который теперь намерен сказать всё. – Мы умеем производить баллиститные пороха. Технология освоена, мощности есть, не огромные, но есть. Проблема в том, что наш баллиститный порох непригоден для артиллерии.

– Разгар стволов, – сказал Сергей.

Бакаев поднял брови, чуть заметно, но Сергей уловил: профессор не ожидал, что Сталин знает термин.

– Совершенно верно. Нитроглицериновый порох горит при более высокой температуре, чем пироксилиновый. Температура пороховых газов в канале ствола достигает трёх тысяч градусов. При такой температуре внутренняя поверхность ствола, хромированная, закалённая сталь, начинает разрушаться. Нарезы стираются. Ствол теряет точность. Это называется «разгар». Наши нитроглицериновые пороха дают разгар в три‑пять раз интенсивнее пироксилиновых. Орудие, рассчитанное на три тысячи выстрелов, при использовании нашего баллиститного пороха выходит из строя через пятьсот‑восемьсот.

– Решение?

– Решение существует в теории и частично в лабораторной практике. Добавка к пороху вещества, снижающего температуру горения. Мы используем термин «централит», несимметричная дифенилмочевина. Немцы применяют её уже несколько лет. Чешская фирма «Эксплозия» в Пардубице разработала рецептуру с содержанием централита до десяти процентов; это снижает температуру горения на четыреста‑пятьсот градусов и практически устраняет аномальный разгар. Мы получили часть их документации в тридцать шестом–тридцать седьмом годах, в рамках военно‑технического сотрудничества.

– «Часть документации», – повторил Сергей. – Не всю?

– Не всю, товарищ Сталин. Чехи передали базовые параметры рецептуры, но не технологическую карту серийного производства. Это ключевое. Лабораторно мы воспроизводим результат. Но перевести лабораторный результат в промышленное производство – другая задача. Другие объёмы, другие допуски, другое оборудование. На это нужно время.

– Сколько?

Бакаев помолчал. Честная пауза, пауза человека, который считает в уме и не хочет соврать.

– При нынешнем финансировании и штате год‑полтора. При форсированном режиме, с приоритетным снабжением лаборатории и опытного производства, шесть‑восемь месяцев. Но это только рецептура. Внедрение на заводах ещё три‑четыре месяца. Итого минимум девять месяцев до первых серийных партий. Осень тридцать девятого, в лучшем случае.

Сергей посмотрел на календарь. Шестое февраля. До ноября девять месяцев. До декабря десять. Если Финская война начнётся в конце ноября, как в его истории…

– Форсированный режим, – сказал он. – С сегодняшнего дня. Всё, что нужно: люди, оборудование, реактивы, – через Поскрёбышева, приоритет первой категории. Список мне на стол завтра утром.

Бакаев кивнул. Без суеты, без благодарности, без унижения. Деловой кивок человека, который два года просил об этом из‑за решётки и которого наконец услышали.

– И ещё одно, – добавил Сергей. – Чешские специалисты. После Мюнхена, после оккупации, из Чехословакии уехали люди. Инженеры, химики, учёные. Часть в Англию, часть во Францию, часть неизвестно куда. Мне нужно, чтобы наркомат иностранных дел и НКВД нашли специалистов из «Эксплозии», тех, кто работал над рецептурой с централитом. Предложить им работу в Советском Союзе. Условия хорошие. Лаборатории предоставим. Жильё предоставим. Свободу гарантирую.

Он сказал это, глядя на Бакаева, но слова были адресованы всем. «Свободу гарантирую» – в устах Сталина это значило больше, чем любой контракт. А для человека в мятом пиджаке без галстука, привезённого сюда из тюремной лаборатории, это значило ещё больше. Бакаев не вздрогнул. Не поблагодарил. Только чуть опустил голову, и Сергей не мог определить: это был кивок согласия или кивок человека, который пережил слишком многое, чтобы верить обещаниям. Впрочем, Сергей не собирался обещать. Он собирался сделать.

* * *

Совещание продолжалось три часа. Три часа цифр, таблиц, споров, объяснений, оправданий и решений. Сергей слушал, задавал вопросы, записывал. К полудню на его листе (том самом, с пятью пунктами, начатыми вчера ночью) пунктов стало четырнадцать.

Хлопок: увеличить поставки пороховым заводам за счёт перераспределения. Текстильная промышленность потеряет, значит, потеряет. Порох важнее ситца. Отдельное постановление Совнаркома.

Спирт: ускорить строительство гидролизных заводов. Два в Архангельской области (лес – сырьё для гидролиза), один на Урале. Выделить фонды из резерва. Срок: конец тридцать девятого года. Нереально? Значит, сделать реальным.

Казанский завод: ревизия, выявление узких мест, ликвидация. Мощность с двенадцати до двадцати пяти тысяч тонн к январю сорокового. Ответственный – Горемыкин лично.

Пермский комбинат: ускорить. Пуск первой очереди в октябре тридцать девятого, а не «в первом квартале сорокового», как в плане.

Централит: Бакаеву форсированный режим, освобождение из ОТБ‑6, восстановление в должности. Приоритет первой категории. Чешские специалисты – найти и привлечь. Рецептура к лету. Серия к осени.

Перезарядка старых снарядов: Воронов составляет спецификацию, Шебалин обеспечивает заряды. Пироксилиновый порох по текущим возможностям. Как только появится годный нитроглицериновый – переходить на него.

И последний пункт, отдельный, подчёркнутый красным: «Создать при ГАУ специальную группу по контролю качества пороха. Каждая партия – лабораторная проверка. Ни один заряд не уходит в войска без сертификата. Ответственный – Хохлов.»

Это было важно, может быть, важнее всего остального. Сергей знал: в условиях гонки за количеством качество страдает первым. Заводы, получив жёсткие планы, начинают гнать вал любой ценой, закрывая глаза на брак, на отклонения от рецептуры, на нарушения технологии. Порох, изготовленный с нарушением технологии, – не просто плохой порох. Это порох, который может не выстрелить. Или выстрелить не так.

А когда девятидюймовое орудие стреляет «не так», от расчёта остаётся мокрое место.

* * *

Когда последний из одиннадцати вышел, Сергей остался один. Поскрёбышев заглянул, молча, вопросительно, и Сергей покачал головой: не сейчас. Дверь закрылась.

Он встал, подошёл к окну. Кремлёвский двор, белый, пустой, с чёрными дорожками, расчищенными от снега. Часовой у ворот. Ворона на зубце стены, неподвижная, нахохленная, как маленький чёрный памятник зиме. Небо низкое, серое, давящее, как потолок в камере. Февраль в Москве – месяц, когда кажется, что зима никогда не кончится, что солнце больше не взойдёт, что мир навсегда останется серым и холодным.

Три часа совещания. Четырнадцать пунктов. Десятки приказов, которые Поскрёбышев уже разносит по телефонам наркоматам, заводам, институтам. Машина заработала. Медленно, со скрипом, с пробуксовкой, но заработала.

А в голове – простая арифметика, от которой было тошно.

Мобилизационная потребность: сто шестьдесят восемь тысяч тонн пороха в год. Текущее производство: неполных пятьдесят тысяч. Дефицит: сто двадцать тысяч тонн. Даже если удвоить производство к сороковому году (а это потребует чуда), дефицит останется. Семьдесят тысяч тонн. Миллионы снарядов, которые нечем зарядить. Миллионы выстрелов, которые армия не сможет сделать.

И если (когда) в сорок первом начнётся война с Германией, и если (когда) западные заводы окажутся в зоне боевых действий…

Сергей знал, что будет. В его истории – потеря восьмидесяти пяти процентов пороховых мощностей в первые три месяца войны. Цифра, которую он помнил приблизительно, но даже приблизительная вызывала холод в позвоночнике. Восемьдесят пять процентов – не провал. Катастрофа. После которой советская артиллерия замолчала на месяцы, и немцы, с их шестьюстами тысячами тонн пороха в год, давили огнём, не встречая ответа.

Здесь, в этой истории, он мог изменить кое‑что. Не всё, но кое‑что. Ускорить Пермь. Ускорить Казань. Форсировать централит. Начать эвакуацию оборудования заранее, не в сорок первом, когда немцы будут у ворот, а сейчас, в тридцать девятом, пока есть время. Дублирующие производства на Урале, в Сибири, туда, куда немецкие бомбардировщики не долетят.

Но всё это – годы работы. А до Финляндии – месяцы.

И вот здесь – снаряды. Те самые царские снаряды на складах Кронштадта. Четыре тысячи бронебойных, готовых, годных, ждущих только нового заряда. Заряд – десять‑пятнадцать килограммов пороха на один выстрел из шестидюймовой пушки. Больше для восьми‑ и девятидюймовых. На все четыре тысячи – несколько десятков тонн. Десятков, не тысяч. Это посильно. Даже для нынешней задыхающейся пороховой промышленности.

Несколько десятков тонн пороха – и тысячи снарядов оживают. Становятся оружием. Оружием, которому нужны только пушки и цель.

Пушки он найдёт. В Кронштадте, на фортах, в арсеналах, на списанных кораблях: орудия Канэ, восьмидюймовые береговые, девятидюймовые мортиры. Старые, тяжёлые, с ручной наводкой и допотопными прицелами, но стреляющие. Поставить их на платформу, на баржу, на понтон – и получится плавучая батарея. Медленная, неуклюжая, уродливая, зато с орудиями, от одного калибра которых у финского гарнизона бетонного каземата случится инфаркт.

Мысль, которая вчера мелькнула обрывком, сегодня оформилась в план. Не детальный: для деталей нужны моряки, инженеры, артиллеристы. Но направление ясное, как след трассера в ночном небе.

Старые снаряды. Новый порох. Старые пушки. Новые платформы.

Канонерки.

Слово всплыло само, из глубины памяти, из книг, читанных в другой жизни, из учебников военно‑морской истории, которые сержант Волков листал от скуки в ростовском госпитале, между приступами головной боли и таблетками, которые не помогали. Канонерские лодки. Мелкосидящие суда с тяжёлым вооружением. Оружие береговых операций. Оружие, которое ушло из флотов мира после Первой мировой и которое – Сергей был в этом уверен – никто не ждал на Балтике в тридцать девятом году.

Он вернулся к столу. Взял чистый лист, не тот, с четырнадцатью пунктами, а новый. И написал сверху, крупно, по‑сталински:

«Кронштадт. Март. Совещание по флоту. Вопрос: канонерские лодки.»

Через полтора месяца он поедет в Кронштадт. Посмотрит на форты, на арсеналы, на верфи. И задаст морякам вопрос, который перевернёт подготовку к финской кампании: а что, если поставить эти пушки на баржи?

Но сначала – порох. Без пороха не будет ни снарядов, ни канонерок, ни десанта. Без пороха вообще ничего не будет.

К вечеру на столе лежали три документа, готовых к подписи.

Первый – постановление Совнаркома о перераспределении хлопка в пользу пороховых заводов. Текстильная промышленность теряла восемь процентов поставок. Нарком лёгкой промышленности будет в бешенстве, но в бешенстве на Сталина не возражают. Возражают тихо, в записках, которые Поскрёбышев кладёт в стопку «к сведению» и которые Сергей читает, но не отвечает. Молчание Сталина – тоже ответ, и ответ недвусмысленный.

Второй – приказ о форсировании работ по нитроглицериновому пороху с добавкой централита. НИИ‑6 переводился на круглосуточный режим работы. Отдельным пунктом: «Заключённого спецконтингента Бакаева А. С. освободить из ОТБ‑6, восстановить в должности начальника лаборатории НИИ‑6». Бакаев получал всё, что просил, и то, что не просил тоже: два дополнительных лаборанта, новый спектрограф из Германии (если удастся купить) или из Америки (если не удастся) и личную телефонную линию с Поскрёбышевым. Последнее было важнее спектрографа: прямой доступ к секретарю Сталина означал, что любой бюрократический затор будет расчищен за часы, а не за месяцы.

Третий – директива ГАУ о проведении полной ревизии артиллерийских складов Балтийского, Черноморского и Тихоокеанского флотов с целью выявления годных боеприпасов дореволюционного производства. Отдельным пунктом: составить спецификацию для перезарядки годных снарядов крупного калибра (152 мм и выше). Срок – один месяц.

Сергей подписал все три. Четвёртый документ, кадровый, о Кулике, он подготовил, но не подписал. Пока. Нужен повод, конкретный, неоспоримый, такой, чтобы даже Ворошилов не смог возразить. Кулик сам его даст. Некомпетентные люди всегда дают повод; нужно только подождать.

Фамилия «Сталин» ложилась на бумагу привычно: рука выводила буквы автоматически, без участия сознания, как выводит подпись каждый человек, подписавший десятки тысяч документов. Разница была в том, что под каждой такой подписью запускался механизм, приводивший в движение заводы, наркоматы, институты, – механизм, который мог поднять страну или раздавить человека и который Сергей использовал с осторожностью сапёра, работающего с неразорвавшимся снарядом.

Порох. Хлопок. Спирт. Централит. Заводы. Снаряды. Канонерки.

Цепочка, в которой каждое звено зависело от предыдущего, и если хоть одно выпадало, рвалась вся.

Он убрал подписанные документы в папку, погасил лампу. За окном Москва, ночная, зимняя, с жёлтыми пятнами фонарей и белыми полосами снега на крышах. Город, который жил своей жизнью: ходил на работу, стоял в очередях, водил детей в школу, читал «Правду» за завтраком, и не подозревал, что где‑то в недрах Кремля, за двумя рядами охраны и тремя запертыми дверями, человек в полувоенном кителе только что подписал три бумаги, от которых зависело, будет ли у этого города будущее.