Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 61 страниц)

Антикайнен молчал. Не верил.

– Я был врагом народа, – сказал он наконец. – Три года назад меня арестовали как националиста и шпиона.

– Теперь – реабилитированы. Полностью. Это – приказ сверху. С самого верха.

– Почему?

Мякинен помедлил.

– Потому что скоро война. С Финляндией. И армии нужны люди, которые умеют воевать на Севере. Такие, как мы.

Война. Антикайнен почувствовал, как что‑то шевельнулось внутри. Война – это то, к чему их готовили. То, ради чего создавалась бригада. То, чего они ждали годами.

– Сколько наших освободили?

– Двадцать три человека. Пока. Остальные – в пути или ещё оформляются. К лету – будут все, кто выжил.

– А те, кто не выжил?

– Тех – не вернуть.

Молчание. За окном – серое карельское небо, знакомые с детства сопки.

– Что от меня нужно? – спросил Антикайнен.

– Служить. Командовать батальоном разведки. Учить молодых тому, что умеете. И – готовиться к войне.

Антикайнен смотрел на Мякинена. На человека, который тоже служил в бригаде, тоже выжил, тоже помнил.

– Хорошо, – сказал он. – Я согласен.

Мякинен протянул руку. Антикайнен пожал её.

– Добро пожаловать домой, Тойво Иванович.

Глава 19
Линия Маннергейма

20 мая 1938 года, 10:00. Ленинград, штаб ЛенВО

Макет занимал половину зала – огромный, детальный, с крошечными деревьями, речками, холмами. Карельский перешеек в масштабе один к десяти тысячам. От Сестрорецка до Выборга, от Ладоги до Финского залива.

Сергей стоял у края макета, смотрел. Рядом – Шапошников, Ворошилов, командующий ЛенВО комкор Мерецков. Чуть поодаль – группа командиров помладше: начальники отделов штаба, командиры дивизий.

– Докладывайте, – сказал Сергей.

Вперёд вышел полковник из разведотдела – худой, седеющий, с папкой под мышкой. Фамилия – Синицын, начальник разведки округа.

– Товарищ Сталин, по вашему приказу мы систематизировали все имеющиеся данные о финских укреплениях на Карельском перешейке. Разрешите доложить?

– Докладывайте.

Синицын взял указку, подошёл к макету.

– Финская оборонительная линия – так называемая «линия Маннергейма» – строилась с 1920 года. Три полосы укреплений общей глубиной до девяноста километров.

Он указал на первую линию – цепочку серых точек на макете.

– Первая полоса – предполье. Отдельные опорные пункты, противотанковые заграждения, минные поля. Задача – замедлить наступающего, заставить развернуться из походных колонн.

– Глубина?

– От пятнадцати до двадцати пяти километров, товарищ Сталин. Преодолевается за два‑три дня при грамотных действиях.

Указка переместилась глубже.

– Вторая полоса – главная. Здесь – основные укрепления. Железобетонные ДОТы, связанные траншеями. Противотанковые рвы, надолбы, проволочные заграждения. Всего – по нашим данным – около шестидесяти крупных ДОТов и до ста пятидесяти малых огневых точек.

– Откуда данные?

– Агентурная разведка, товарищ Сталин. Наши люди в Финляндии. Плюс – опрос перебежчиков, анализ финской прессы, аэрофотосъёмка приграничной полосы.

– Насколько точны?

Синицын замялся.

– Процентов на семьдесят, товарищ Сталин. Финны режим секретности соблюдают строго. Многое приходится додумывать.

– Семьдесят процентов – это тридцать процентов неизвестного. Что в этих тридцати?

– Точное расположение ДОТов, их вооружение, толщина стен. Система огня – как они перекрывают друг друга. Минные поля – где именно, какой плотности.

Сергей кивнул. Это было ожидаемо. Разведка работала, данные собирала – но полной картины не было.

– Продолжайте.

– Третья полоса – тыловая. Строится, но не завершена. Отдельные узлы обороны вокруг Выборга и на подступах к нему. К началу… к возможному конфликту, – Синицын осёкся, – может быть усилена.

– Что известно о ДОТах? Конструкция?

Синицын открыл папку, достал фотографии.

– Вот снимки, полученные агентурой. Типовой ДОТ – железобетон, толщина стен от полутора до двух метров. Перекрытие – до полутора метров бетона плюс земляная насыпь. Вооружение – от одного до четырёх пулемётов, в крупных – противотанковые орудия.

– Чем можно разрушить?

– Прямое попадание гаубичного снаряда калибра сто пятьдесят два миллиметра – повреждает, но не разрушает. Нужен калибр двести три миллиметра и выше. Или – многократные попадания в одну точку.

Сергей взял фотографию, рассмотрел. Серая бетонная коробка, вросшая в землю. Узкие амбразуры, почти невидимые. Вокруг – лес, камни, снег.

– Сколько у нас орудий калибра двести три миллиметра?

Ответил Ворошилов:

– В округе – двенадцать единиц, товарищ Сталин. Гаубицы Б‑4. Ещё восемь – в резерве главного командования.

– Двадцать орудий на шестьдесят ДОТов. Негусто.

– Можно увеличить производство…

– Нужно увеличить. Но это – потом. Сейчас – другой вопрос.

Сергей обвёл взглядом присутствующих.

– Товарищи командиры, я собрал вас не для лекции по фортификации. Я хочу понять: как вы собираетесь прорывать эту линию?

Молчание. Командиры переглядывались.

– Товарищ Мерецков, вы – командующий округом. Ваш план?

Мерецков выступил вперёд – среднего роста, плотный, с внимательными глазами.

– Товарищ Сталин, план разработан. Массированный удар на нескольких направлениях. Выборгское, Кексгольмское, севернее Ладоги. Превосходство в силах – пять к одному минимум. Артподготовка, танковый прорыв, развитие успеха пехотой.

– Сколько времени на прорыв главной полосы?

– По плану – семь‑десять дней.

– А если не получится за десять дней?

Мерецков замялся.

– Тогда – подтягиваем резервы, усиливаем артиллерию…

– То есть плана «Б» нет, – констатировал Сергей. – Только план «А» – массированный удар. А если он не сработает – импровизация.

– Товарищ Сталин, при нашем превосходстве…

– При вашем превосходстве, – перебил Сергей, – вы упрётесь в бетон. Танки встанут перед рвами. Пехота ляжет под пулемётами. И будете сидеть месяц, два, три – долбить эти ДОТы, терять людей и технику.

Он указал на макет.

– Вот здесь – узел Сумма. Шесть ДОТов, перекрывающих друг друга огнём. Как вы их возьмёте?

Молчание.

– Не знаете. Потому что не думали. Потому что уверены – масса задавит. А масса не задавит. Масса – умрёт.

Сергей повернулся к Шапошникову.

– Борис Михайлович, ваше мнение?

Шапошников откашлялся.

– Товарищ Сталин, прорыв укреплённой полосы – сложнейшая задача. Требует специальной подготовки, специальных средств, специальной тактики. Наша армия такого опыта не имеет. Последний раз подобные задачи решались в мировую войну – Верден, Сомма. И там – месяцы топтания, сотни тысяч потерь.

– Что предлагаете?

– Учиться. Создать полигон, построить макеты укреплений – в натуральную величину. Отрабатывать штурм. Готовить специальные подразделения – штурмовые группы, сапёров, артиллеристов для работы прямой наводкой.

– Сколько времени нужно?

– Год, минимум. Лучше – полтора.

– Полтора года у нас есть, – сказал Сергей. – Если начнём сейчас.

Он посмотрел на Мерецкова.

– Товарищ Мерецков, я скажу вам прямо. Разведка работает. Данные об укреплениях – собираются. Но данные бесполезны, если командующий их не читает.

Мерецков побледнел.

– Товарищ Сталин, я…

– Вы получили доклад разведотдела о финских укреплениях три месяца назад. Читали?

Пауза. Мерецков молчал.

– Не читали. Он лежит у вас на столе. Я проверил.

Мерецков стоял неподвижно, только желваки ходили на скулах.

– Это – не упрёк, товарищ Мерецков. Это – предупреждение. Если будет война – а она будет – вы поведёте войска. И вы должны знать противника лучше, чем себя. Каждый ДОТ, каждую траншею, каждое минное поле. Не по докладам подчинённых – лично.

– Понял, товарищ Сталин.

– Надеюсь. Потому что второго шанса не будет. На войне за незнание платят кровью. Чужой кровью.

После совещания – обед в штабной столовой, потом – осмотр макета в узком кругу. Сергей, Шапошников, Синицын и ещё один человек – невысокий комбриг с умным лицом, которого Шапошников представил как специалиста по фортификации.

– Комбриг Карбышев, – сказал Шапошников. – Лучший в стране эксперт по инженерным сооружениям. Преподаёт в академии, но я попросил его приехать.

Карбышев. Сергей знал это имя. В его истории – генерал, попавший в плен, замученный в Маутхаузене. Герой, не сломавшийся до конца.

– Товарищ комбриг, – сказал Сергей, – как бы вы штурмовали этот узел?

Он указал на Сумму – шесть серых точек на макете.

Карбышев подошёл ближе, внимательно осмотрел.

– Сначала – разведка, товарищ Сталин. Точное расположение каждого ДОТа, сектора обстрела, мёртвые зоны. Без этого – никак.

– Допустим, разведка есть. Дальше?

– Подавление. Артиллерия работает по амбразурам – не по бетону, а именно по амбразурам. Задача – заставить гарнизон уйти в укрытие, ослепить наблюдателей. Одновременно – дымовая завеса, чтобы соседние ДОТы не видели, что происходит.

– Сколько времени на подавление?

– Зависит от калибра и точности. Если есть корректировщики с хорошей связью – час, два. Если бить по площадям – можно и сутки не подавить.

– Дальше?

– Штурмовая группа. Небольшая – взвод, максимум рота. Сапёры, огнемётчики, автоматчики. Подходят под прикрытием дыма и огня артиллерии. Задача – подобраться к ДОТу, заложить заряд, уничтожить гарнизон.

– Как подобраться? Там же проволока, мины, рвы.

– Сапёры делают проходы. Заранее, ночью. Или – во время артподготовки, под прикрытием огня. Танки с тралами могут помочь – если есть.

– А если ДОТы прикрывают друг друга?

– Тогда – одновременная атака на несколько точек. Или – последовательное подавление: сначала крайние, потом центральные. Это сложнее, требует координации.

Сергей кивнул. Всё это звучало логично – но требовало мастерства, которого у армии не было.

– Товарищ комбриг, сколько времени нужно, чтобы подготовить штурмовой батальон? Такой, который сможет брать ДОТы?

Карбышев задумался.

– Три месяца интенсивной подготовки – минимум. Лучше – полгода. При условии, что есть полигон с реальными укреплениями, есть инструкторы, есть боеприпасы для тренировок.

– А если нужно десять таких батальонов?

– Тогда – год. И большие ресурсы.

Сергей повернулся к Шапошникову.

– Борис Михайлович, записывайте. Создать учебный центр по прорыву укреплённых полос. Место – где‑нибудь в Карелии, подальше от границы. Построить макеты ДОТов – в натуральную величину, из бетона. Товарищ Карбышев – руководитель центра.

– Товарищ Сталин, я преподаю в академии…

– Преподавали. Теперь – практика. Академия подождёт, война – нет.

Карбышев вытянулся.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– Дальше. Сформировать десять отдельных штурмовых инженерно‑сапёрных батальонов. Укомплектовать добровольцами – физически крепкими, смелыми. Вооружение – автоматы, огнемёты, взрывчатка. Подготовка – по программе товарища Карбышева.

– Срок? – спросил Шапошников.

– К ноябрю тридцать девятого – полная боеготовность. Это – полтора года. Должны успеть.

– Успеем, товарищ Сталин.

– И ещё. – Сергей указал на макет. – Этот макет – хороший. Но недостаточный. Нужны детальные схемы каждого узла обороны. С точным расположением ДОТов, секторами обстрела, подходами. Товарищ Синицын, справитесь?

Синицын побледнел.

– Товарищ Сталин, для этого нужна агентура внутри финской армии. У нас такой нет.

– Значит, создайте. Или найдите другие способы. Аэрофотосъёмка, опрос местных жителей, анализ строительных работ. Через год – хочу знать каждый ДОТ в лицо.

– Слушаюсь.

21 мая 1938 года, 09:00. Ленинград, Кировский завод

Танковый цех – огромный, гулкий, пахнущий маслом и металлом. Вдоль стен – станки, краны, верстаки. Посередине – готовые машины: тяжёлые Т‑28, выстроившиеся в ряд, трёхбашенные громадины.

Сергей шёл вдоль ряда, осматривая танки. Рядом – директор завода, главный инженер, военпред. Чуть позади – охрана.

– Сколько машин в месяц? – спросил Сергей.

– Двадцать пять Т‑28, товарищ Сталин, – ответил директор. – План выполняем.

– Хорошо. Но у меня другой вопрос.

Он остановился у одного из танков, постучал по броне.

– Эти машины – для войны на юге? Или для войны на севере?

Директор растерялся.

– Не понимаю, товарищ Сталин…

– Объясню. На юге – степь, тепло, сухо. На севере – снег, мороз, болота. Этот танк – он для чего?

– Он… универсальный, товарищ Сталин.

– Универсальный – значит никакой. – Сергей обернулся к главному инженеру. – Товарищ инженер, что будет с этим танком при минус тридцати?

Инженер – пожилой, седой, с умными глазами – ответил честно:

– Проблемы с запуском двигателя, товарищ Сталин. Масло густеет, аккумулятор теряет ёмкость. Нужен предпусковой подогрев – а его нет.

– Что ещё?

– Гусеницы узкие – в глубоком снегу машина вязнет. Смотровые приборы обмерзают – механик‑водитель слепнет. Вентиляция недостаточная – при длительной стрельбе экипаж угорает от пороховых газов.

– Почему не исправляете?

– Нет указаний, товарищ Сталин. Делаем по чертежам, чертежи – старые.

Сергей повернулся к директору.

– Вот вам указание. К осени – разработать зимний вариант. Широкие гусеницы, предпусковой подогреватель, улучшенная вентиляция. И – белая краска вместо зелёной.

– Товарищ Сталин, это потребует изменения технологии…

– Потребует. Делайте. К ноябрю – опытная партия, десять машин. Испытания – в Мурманске, в реальных условиях.

– Слушаюсь.

Сергей пошёл дальше, осматривая цеха. Завод работал – гудели станки, сыпались искры, люди суетились у конвейеров. Но этого было мало.

– Товарищ директор, через полтора года эти машины могут понадобиться на Карельском перешейке. В снегу, в лесу, при морозе. Они должны работать – не глохнуть, не вязнуть, не ломаться. Понятно?

– Понятно, товарищ Сталин.

– Вот и хорошо. Жду предложений по улучшению – через две недели, мне на стол.

21 мая 1938 года, 15:00. Штаб ЛенВО

Совещание по артиллерии. В кабинете – командующий артиллерией округа, начальники артполков, представители заводов.

Сергей начал без предисловий.

– Товарищи, у нас двадцать тяжёлых гаубиц на весь округ. Этого мало. Вопрос: сколько нужно и где взять?

Командующий артиллерией – комдив с пышными усами и тяжёлым взглядом – встал.

– Товарищ Сталин, для прорыва укреплённой полосы на фронте в пятьдесят километров нужно не менее ста орудий калибра сто пятьдесят два миллиметра и выше. Из них – минимум сорок единиц калибра двести три миллиметра.

– Сорок. У нас – двадцать. Откуда возьмём ещё двадцать?

– Производство, товарищ Сталин. Завод «Большевик» делает четыре гаубицы Б‑4 в месяц. За полтора года – ещё семьдесят две единицы.

– Этого хватит?

– Хватит, если не будет потерь.

– Потери будут. Удвойте производство. Восемь машин в месяц – минимум.

– Товарищ Сталин, это потребует расширения мощностей…

– Расширяйте. Деньги дадим. Что ещё нужно?

– Снаряды, товарищ Сталин. На один ДОТ – до пятидесяти снарядов калибра двести три миллиметра. На шестьдесят ДОТов – три тысячи снарядов. Плюс – пристрелка, плюс – промахи. Нужен запас – минимум десять тысяч.

– Сколько есть?

– Около четырёх тысяч, товарищ Сталин.

– Мало. Утройте запас к осени тридцать девятого.

– Слушаюсь.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом – Ленинград, Нева, мосты. Город, который он должен защитить.

– Товарищи, я объясню, почему это важно, – сказал он, не оборачиваясь. – Граница – в тридцати километрах от города. Дальнобойная артиллерия противника может бить по улицам. Один прорыв – и враг здесь.

Он обернулся.

– Мы не можем этого допустить. Финляндия должна быть отодвинута. Линия Маннергейма должна быть прорвана. И для этого – нужна артиллерия. Много артиллерии. Тяжёлой, мощной, способной крушить бетон. Понятно?

– Понятно, товарищ Сталин.

– Тогда – работайте.

22 мая 1938 года, 10:00. Ленинград, управление НКВД

Кабинет начальника управления – просторный, строгий, с портретом на стене. За столом – хозяин, комиссар госбезопасности третьего ранга. Напротив – Сергей и Берия, прилетевший из Москвы.

– Докладывайте об агентуре в Финляндии, – сказал Сергей.

Начальник управления – худой, нервный – открыл папку.

– Товарищ Сталин, у нас действует семнадцать агентов на территории Финляндии. Из них – три в Хельсинки, два в Выборге, остальные – в приграничных районах.

– Чем занимаются?

– В основном – сбор открытой информации. Пресса, слухи, наблюдение за передвижениями войск. Глубокого проникновения – нет.

– Почему?

– Сложно, товарищ Сталин. Финская контрразведка работает эффективно. Наши люди – в основном местные финны и карелы, завербованные по идейным соображениям. Доступа к военным секретам не имеют.

– А если нужен доступ?

Начальник замялся.

– Нужны новые агенты. С другим уровнем. Внутри финской армии, в штабах, в инженерных частях.

– Так найдите.

– Это требует времени, товарищ Сталин. И средств. И… – Он покосился на Берию. – И других методов.

– Каких методов?

– Вербовка за деньги. Финские офицеры получают немного. Некоторых можно купить.

– Покупайте. Средства – выделим. Что ещё?

– Технические средства. Финны строят укрепления – значит, есть чертежи, планы, сметы. Если добыть документы…

– Добывайте. Это – приоритет. Через год я хочу знать о линии Маннергейма всё. Каждый ДОТ, каждое минное поле, каждую траншею. Понятно?

– Понятно, товарищ Сталин.

Сергей повернулся к Берии.

– Лаврентий, проконтролируй лично. И – никаких перегибов. Мне нужны агенты, а не мученики. Если человек отказывается – оставить в покое, искать другого.

– Понял, товарищ Сталин.

– И ещё. Финские коммунисты. Сколько их в эмиграции у нас?

Начальник управления полистал бумаги.

– Около трёхсот человек, товарищ Сталин. В основном – в Карелии и Ленинграде.

– Проверить каждого. Кто годен для разведывательной работы – отобрать, подготовить. Они знают язык, знают страну. Могут быть полезны.

– Слушаюсь.

22 мая 1938 года, 19:00. Поезд Ленинград – Москва

Сергей сидел в купе, смотрел в окно. За стеклом – майский вечер, леса, поля, деревни. Россия – огромная, бесконечная.

Три дня в Ленинграде. Совещания, осмотры, разговоры. Голова гудела от информации, от проблем, от задач.

Линия Маннергейма – серьёзнее, чем он думал. Шестьдесят ДОТов, бетон в два метра, перекрёстный огонь. Армия к такому не готова. Совсем не готова.

Но – полтора года. Восемнадцать месяцев. Если работать – можно успеть.

Штурмовые батальоны – начали формировать. Карбышев – назначен, полигон – будет. Артиллерия – увеличивают производство. Танки – модернизируют для зимы. Разведка – активизируется.

Шестерёнки крутятся.

Хватит ли этого?

В его истории – не хватило. Армия упёрлась в бетон и три месяца билась лбом. Потери – сто тридцать тысяч убитых. Позор на весь мир.

Здесь – должно быть иначе. Не «маленькая победоносная» – но и не кровавая мясорубка. Подготовленный удар, прорыв в несколько недель, минимум потерь.

Возможно ли это?

Сергей не знал. Но делал всё, что мог.

Он достал блокнот, начал писать – план на следующие месяцы.

«Июнь – начало строительства полигона в Карелии. Июль – первые штурмовые батальоны на подготовке. Август – испытания зимних танков. Сентябрь – штабные учения с разбором линии Маннергейма. Октябрь – проверка готовности артиллерии. Ноябрь – егерская бригада – первые учения в зимних условиях. Декабрь – итоговый смотр…»

Мерецков. Сергей задумался над этим именем. В его истории – человек, который провалил начало Зимней войны. Который не читал доклады разведки, который был уверен в «маленькой победоносной».

Здесь – предупреждён. Получил взбучку публично, при всех командирах округа. Будет ли этого достаточно?

Сергей не знал. Но оставлять Мерецкова на месте – рискованно. Снимать сейчас – рано, нет повода. Значит – наблюдать, контролировать, проверять.

Если к осени тридцать девятого Мерецков не изменится – заменить. На кого? Тимошенко? Жуков? Кто‑то другой?

Время покажет.

Поезд стучал колёсами, покачивался на стрелках. За окном темнело – короткая майская ночь.

Сергей закрыл блокнот, откинулся на спинку.

Глава 20
Испытания

3 июня 1938 года

Утро выдалось пасмурным – низкие облака висели над полигоном, грозя дождём. Но Сергей не стал переносить визит. Слишком долго ждал этого дня.

Кошкин встретил его у ворот – худой, с запавшими глазами, в измазанном маслом пиджаке. Видно было: человек не спал несколько суток.

– Товарищ Сталин, машина готова к показу.

– Веди.

Они шли по территории полигона мимо ангаров, мастерских, каких‑то сараев. Кошкин говорил на ходу – быстро, сбивчиво, как человек, который слишком много думает и слишком мало отдыхает.

– Мы учли ваши указания по ускорению работ. Пропустили этап с колёсно‑гусеничным вариантом, сразу пошли на чисто гусеничный. Рискованно, но выиграли почти год.

– А‑20 забросили?

– Не совсем. Наработки по ходовой использовали. Но поняли – колёсный ход для тяжёлой машины не нужен. Только усложняет конструкцию.

Сергей кивнул. В его истории Кошкин пришёл к этому же выводу, но позже – после долгих споров с военными, которые требовали колёсно‑гусеничный танк. Здесь удалось срезать угол.

– Подвеска переработана полностью, – продолжал Кошкин. – Взяли за основу схему Кристи, но с нашими доработками – мягче, надёжнее. Гусеницы шире на двадцать сантиметров.

– Двигатель?

– Опытный образец дизеля В‑2. Пятьсот лошадиных сил. Харьковчане только‑только довели до ума – мы получили один из первых экземпляров. Были проблемы с охлаждением – решили. С топливной системой – решили. Сейчас работает стабильно. Но это пока штучное изделие, товарищ Сталин. До серийного производства – ещё месяцы.

Они завернули за угол ангара, и Сергей увидел её.

А‑32 стояла на бетонной площадке – приземистая, хищная, непохожая на угловатые коробки Т‑26 и БТ. Наклонная броня, длинный ствол орудия, широкие гусеницы. Машина будущего среди техники прошлого.

Сергей обошёл танк по кругу. Провёл рукой по броне – тёплый металл, шершавая краска.

– Толщина?

– Лоб – тридцать миллиметров, под углом шестьдесят градусов. Эквивалент – около шестидесяти. Борта – двадцать пять. Башня – тридцать пять.

– Немецкие тридцатисемимиллиметровки?

– Не берут, товарищ Сталин. Испытывали – снаряд рикошетит. Даже в упор.

Это было главное. То, ради чего всё затевалось. Танк, который немецкая противотанковая артиллерия не сможет пробить.

– Показывай в деле.

Кошкин махнул рукой. Из‑за ангара появились люди – механики, испытатели. Двигатель взревел, выбросив облако сизого дыма. А‑32 дёрнулась, качнулась на подвеске и плавно двинулась вперёд.

Сергей смотрел, как машина набирает скорость. Двадцать километров в час, тридцать, сорок. На прямой – почти пятьдесят. Для танка такого веса – невероятно.

А‑32 влетела на склон холма, не снижая хода. Перевалила через гребень, скрылась на мгновение, появилась снова. Развернулась – резко, на одной гусенице, подняв тучу пыли. И помчалась обратно.

– Разворот на месте, – прокомментировал Кошкин. – Одна гусеница вперёд, другая назад. Радиус – ноль.

Танк остановился перед ними. Люк открылся, высунулся механик‑водитель – молодой парень с чумазым лицом.

– Как? – спросил Сергей.

– Зверь, товарищ Сталин. Летит как птица. После БТ – небо и земля.

– Проблемы?

Парень замялся, покосился на Кошкина.

– Говори. Честно.

– Трансмиссия, товарищ Сталин. Переключение передач – тяжёлое. На четвёртой‑пятой – хрустит. И греется сильно после часа хода.

Сергей повернулся к Кошкину.

– Знаю, – тот кивнул. – Работаем. Коробка передач – узкое место. Нужно менять конструкцию, но это время.

– Сколько?

– Три месяца на новую коробку. Ещё два – на испытания. К ноябрю будет готова.

К ноябрю. Пять месяцев. А потом – ещё время на запуск серии, на обучение экипажей, на доводку в войсках.

– Не годится. Нужно быстрее.

– Товарищ Сталин, люди работают на износ…

– Знаю. Но враг не ждёт. Найди способ. Дополнительные инженеры, дополнительные станки – всё, что нужно. Скажи – дадим.

Кошкин помолчал. Потом кивнул:

– Сделаем, товарищ Сталин.

На соседнем участке полигона стоял другой танк. Маленький, угловатый, с тонкой бронёй и куцым орудием. Немецкий Pz.I – один из тех, что вывезли из Испании.

– Хотели сравнить, – объяснил Кошкин. – Наглядно.

Оба танка выстроили рядом. Контраст был разительным. А‑32 – мощная, приземистая хищница. Pz.I – жестяная коробка на гусеницах.

Сергей смотрел на немецкий танк и думал о том, чего здесь не видели. Pz.III – машины, которые уже сходят с конвейеров в Германии. Тяжелее, мощнее, с настоящими орудиями. Через три года именно они пойдут на Москву.

– А‑32 их превосходит, – Кошкин позволил себе улыбку. – По всем параметрам.

Сергей не стал его разочаровывать. Пусть гордится – заслужил. Но сам он знал: немцы не стоят на месте. Через два‑три года у них будут машины, способные бороться с Т‑34. А к сорок третьему – «Пантеры» и «Тигры».

Гонка не заканчивается. Она только начинается.

– Хорошо, – сказал он вслух. – А‑32 – приоритет номер один. Все ресурсы – сюда. К весне тридцать девятого – опытная серия. К осени – войсковые испытания. К весне сорокового – массовое производство.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– И ещё. Думай уже сейчас о следующем шаге. Толще броня, мощнее орудие. Эта машина хороша – но через три года она устареет. Нужен задел.

Кошкин кивнул. В его глазах – понимание. Он тоже знал: работа никогда не кончается.

После танков – авиация. Ехать было недалеко, полчаса на машине до соседнего аэродрома.

Самолёт стоял в ангаре, укрытый брезентом. Охрана усиленная, посторонних не пускали даже близко.

Сергей вошёл в сопровождении Ворошилова и начальника НИИ ВВС комдива Филина. Брезент сняли, и он увидел трофей.

Bf‑109. Мессершмитт. Лучший истребитель Европы.

Машина была потрёпанной – царапины на фюзеляже, вмятина на крыле, следы от пуль на хвосте. Но целая, на своих колёсах, с работающим двигателем.

– Тот самый? – спросил Сергей.

– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Филин. – Доставили из Испании морем, в разобранном виде. Собрали здесь, на месте. Повозиться пришлось – документации никакой, всё по наитию.

– Сколько времени заняло?

– Три недели на сборку, ещё неделя на отладку. Но теперь летает.

Сергей обошёл самолёт. Изящные линии, обтекаемый фюзеляж, закрытая кабина. Красивая машина. Смертоносная машина.

– Что выяснили?

Филин открыл папку.

– Двигатель Даймлер‑Бенц DB 600, шестьсот десять лошадиных сил. Скорость – четыреста семьдесят километров в час, выше наших И‑16 на тридцать‑сорок. Скороподъёмность – отличная. Вооружение – два пулемёта калибра семь‑девяносто два в фюзеляже.

– Слабовато.

– Это ранняя модификация, товарищ Сталин. По данным разведки, новые версии несут двадцатимиллиметровые пушки.

Сергей кивнул. Он знал это и так. Bf‑109E – «Эмиль» – появится через год. С пушками, с более мощным двигателем. А потом – «Фридрих», «Густав»… Каждая версия – быстрее, опаснее.

– Кто летал?

– Лётчики‑испытатели. Супрун, Стефановский, Коккинаки. Все в восторге.

– А недостатки?

Пауза. Филин явно не хотел говорить о недостатках трофея.

– Говорите. Мне нужна правда, а не восторги.

– Обзор из кабины ограниченный, товарищ Сталин. На взлёте и посадке – почти слепой. Шасси узкое – склонен к капотированию при неровной полосе. Дальность небольшая, около четырёхсот километров.

– Это можно использовать?

– Можно. В манёвренном бою на горизонталях И‑16 ещё способен бороться. Но на вертикалях мессер уходит безнаказанно.

Сергей подошёл к кабине, заглянул внутрь. Приборы, рычаги, педали – всё чужое, угловатое, но явно продуманное. Немецкая инженерная мысль.

– Что нам нужно, чтобы догнать?

Филин помедлил.

– Новый истребитель, товарищ Сталин. С двигателем мощностью не менее тысячи лошадиных сил. С закрытой кабиной. Со скоростью не менее пятисот километров в час.

– У нас такой есть?

– В проектах. Поликарпов работает над И‑180. Яковлев – над своим. Но до серии – минимум два года.

Два года. До июня сорок первого – три. Значит, успеют. Если не будет задержек, срывов, катастроф.

– Хочу видеть конструкторов. Всех. Поликарпова, Яковлева, Лавочкина. Пусть покажут, что у них есть. И объяснят, почему немцы летают быстрее.

– Организуем, товарищ Сталин.

– И ещё. Каждый лётчик‑истребитель должен хоть раз посидеть в этой кабине. Понять, с чем придётся драться.

В соседнем ангаре обнаружился ещё один трофей – бомбардировщик He‑111, тот самый, о котором писал Малиновский. Машину притащили на барже, разобранную на части, и сейчас инженеры собирали её заново, как гигантский конструктор.

– Когда будет готов? – спросил Сергей.

– Через месяц, товарищ Сталин. Моторы требуют переборки.

– Торопитесь. Хочу видеть его в воздухе.

Он прошёлся вдоль фюзеляжа, разглядывая немецкую работу. Аккуратные заклёпки, продуманные лючки, удобный доступ к узлам. Немцы умели строить. Приходилось признать.

В радиорубке бомбардировщика возились двое техников – разбирали оборудование связи. Сергей остановился, посмотрел.

– Что там?

Старший техник – пожилой, в очках – поднял голову.

– Радиостанция, товарищ Сталин. FuG 10. Мощная, надёжная. Дальность связи – до пятисот километров в воздухе.

– У нас такие есть?

– Есть, но хуже. Наши РСБ – триста километров максимум, и то в идеальных условиях. А эта… – он покачал головой с профессиональным уважением. – Немцы умеют.

Ещё одно отставание. Ещё одна область, где нужно догонять.

– Сможете скопировать?

– Скопировать – сможем. Но производить… Нужны комплектующие, которых у нас не делают. Лампы, конденсаторы, кварцевые резонаторы. Всё это придётся создавать с нуля.

– Сколько времени?

– Год. Может, полтора.

Сергей кивнул. Добавил в мысленный список ещё один пункт: радиопромышленность.

Обратно ехали в сумерках. Машина покачивалась на разбитой дороге, за окном тянулись подмосковные леса.

Сергей сидел молча, перебирал впечатления дня.

А‑32 – прекрасная машина. Через два года она станет Т‑34, лучшим танком Второй мировой. Но сейчас – недоделанный прототип с хрустящей коробкой передач и опытным двигателем, который ещё не освоили в серии.

Мессершмитт – уже летает, уже воюет, уже убивает. А советские конструкторы ещё чертят эскизы.

Немецкая радиостанция – пятьсот километров. Советская – триста, и то с натяжкой.

Отставание. Везде отставание. Не катастрофическое – но ощутимое. Два‑три года форы, которые немцы используют на полную.

И всё же – не безнадёжно. Кошкин справится с танком, тем более что удалось выиграть почти год на отказе от колёсно‑гусеничной схемы. Поликарпов или Яковлев – с истребителем. Радисты разберутся в немецкой технике и сделают свою.

Главное – время. Времени хватит, если не тратить его впустую.

Машина въехала в Москву. Улицы, фонари, редкие прохожие. Мирный вечер мирного города. Люди шли домой с работы, не думая о танках и самолётах. Не зная, что через три года всё изменится.

Сергей смотрел на них через окно и думал: ради этого. Ради этих людей, этих улиц, этой обычной жизни – всё. Испытания, совещания, бессонные ночи. Чтобы у них было будущее.

Машина остановилась у Боровицких ворот. Сергей вышёл, кивнул охране.