Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 61 страниц)

Глава 45
Окно

1 сентября 1937 года

Дождь начался под вечер.

Сергей стоял у окна кабинета, смотрел, как капли стекают по стеклу. За ними – размытые огни Москвы, силуэты кремлёвских башен, серое небо, наливающееся чернотой.

Шестнадцать месяцев.

Он считал не раз – и каждый раз цифра казалась неправильной. Слишком много для одной жизни. Слишком мало для того, что предстояло сделать.

Шестнадцать месяцев назад он проснулся в чужом теле. В чужом времени. В чужой судьбе, которая – он знал – вела к катастрофе.

И начал менять.

Капля сползла по стеклу, оставив мокрый след. За ней – другая, третья.

Что он успел?

Список получался длинным – если считать события. Тухачевский жив. Якир, Уборевич, Корк – живы. Тысячи освобождённых из тюрем и лагерей. Ежов арестован, Берия на его месте – опасный, но управляемый. Хрущёв – в камере, ждёт суда.

Кошкин работает над новым танком. Поликарпов – над новым самолётом. Конструкторы, инженеры, учёные – защищены, могут творить.

Армия не обезглавлена. Промышленность не парализована страхом. Система – всё ещё жестокая, всё ещё опасная – но уже не пожирает себя с прежней яростью.

Хорошо? Наверное. Если смотреть на цифры.

Но цифры – не всё.

Сергей отошёл от окна, налил себе чаю. Остывшего, горького.

За шестнадцать месяцев он научился многому. Научился говорить голосом Сталина – тихим, с грузинским акцентом, с паузами, которые заставляли людей нервничать. Научился ходить его походкой – неторопливой, тяжёлой. Научился курить его трубку, хотя в прошлой жизни не курил никогда.

Научился подписывать приказы, от которых зависели жизни тысяч.

Научился смотреть в глаза людям, которые его боялись – и делать вид, что это нормально.

Научился жить во лжи.

Потому что всё это – ложь. Каждый день, каждый час. Он – не Сталин. Не вождь, не гений, не «отец народов». Он – контуженый сержант из двадцать шестого года, который однажды утром открыл глаза и обнаружил себя в теле диктатора.

И никто об этом не знает.

Светлана называет его папой. Молотов – Кобой. Охрана – товарищем Сталиным. Все они видят одного человека, а он – другой. Совсем другой.

Иногда это сводило с ума. Особенно ночами, когда некому было врать. Когда он лежал в темноте и пытался вспомнить – кем он был раньше? Как звучал его настоящий голос? Как выглядело его настоящее лицо?

Воспоминания тускнели. С каждым месяцем – всё больше. Прошлая жизнь превращалась в сон, а этот кошмар – в реальность.

Единственную реальность, которая у него осталась.

Чай совсем остыл. Сергей отставил стакан, вернулся к окну.

Дождь усилился. Капли барабанили по стеклу, размывая мир снаружи.

Пошло ли на пользу? Вопрос, который он задавал себе каждый день. И каждый день ответ был другим.

Тухачевский жив – это хорошо. Но сколько других погибли до того, как Сергей успел вмешаться? Сколько расстреляны по спискам, которые он не успел отменить?

Ежов арестован – это хорошо. Но на его месте – Берия. Человек, который в той истории был не лучше. Умнее – да. Опаснее – тоже да. Сергей держал его в узде, но надолго ли?

Репрессии сворачиваются – это хорошо. Но система осталась. Лагеря, тюрьмы, страх. Нельзя было отменить всё сразу – это обрушило бы государство. Приходилось действовать постепенно, шаг за шагом. А каждый шаг означал – ещё кто-то пострадал, пока он медлил.

Тысячи освобождённых. Но сотни тысяч – по-прежнему за колючей проволокой.

Конструкторы работают. Но новые танки и самолёты будут только через годы. Успеют ли?

Армия цела. Но обучена ли? Готова ли к войне, которая неизбежна?

Сергей прижался лбом к холодному стеклу.

Иногда он думал – а что, если всё напрасно? Что, если история – река, которую нельзя повернуть? Что, если каждое его действие порождает новые проблемы, новые катастрофы, о которых он даже не догадывается?

Он спас Тухачевского. Но Тухачевский – человек сложный, амбициозный. Не захочет ли он большего? Не станет ли угрозой – той самой, которую выдумал Ежов?

Он посадил Хрущёва. Но на его месте появится кто-то другой. Может быть – хуже. Может быть – умнее, коварнее.

Он держит Берию на поводке. Но поводок может порваться. И тогда – что?

Каждое решение – как камень, брошенный в воду. Круги расходятся, сталкиваются, порождают новые волны. Невозможно предсказать, куда они приведут.

В его истории – всё было известно. Сорок первый год, катастрофа первых месяцев, потом – перелом, победа. Двадцать семь миллионов погибших, но – победа.

А здесь? Что будет здесь?

Может, лучше. Может, хуже. Он не знал.

Никто не знал.

За дверью – шаги. Охрана меняется, ночная смена заступает.

Сергей отошёл от окна, сел за стол. Перед ним – бумаги. Отчёты, докладные, проекты постановлений. Бесконечный поток дел, которые требовали решения.

Он взял первый лист, попытался читать. Буквы расплывались перед глазами.

Усталость. Не физическая – другая. Усталость от бесконечной игры, от вечной маски, от необходимости каждую секунду быть тем, кем он не был.

Светлана спрашивала недавно – почему у него такие грустные глаза? Он отшутился, перевёл разговор. Но она заметила. Дети видят то, что взрослые не хотят показывать.

Грустные глаза. Да. Потому что он – один. Абсолютно, безнадёжно один.

Нельзя рассказать никому. Ни Молотову, ни Берии, ни даже Светлане. «Знаешь, дочка, я – не твой папа. Твой папа умер год назад, а я – пришелец из будущего, который занял его тело.»

Звучит как бред сумасшедшего. И будет воспринято соответственно.

Поэтому – молчать. Играть роль. День за днём, год за годом.

До конца.

Сергей отложил бумаги, откинулся в кресле.

За окном – дождь. В кабинете – тишина. На столе – документы, от которых зависят жизни миллионов.

Он вспомнил свою прошлую жизнь. Не детали – они уже стёрлись – а ощущение. Обычный человек, обычная судьба. Армия, контракт, война. Взрыв, темнота, пробуждение здесь.

Тогда он думал – это сон. Или кома, галлюцинация умирающего мозга. Скоро проснётся – в госпитале, среди своих.

Не проснулся.

Месяц прошёл, второй, третий. Сон не заканчивался. Реальность – не отпускала.

Постепенно он смирился. Принял. Начал действовать.

Но иногда – как сейчас – накатывало. Ощущение нереальности происходящего. Ощущение, что всё это – чья-то злая шутка, что он – марионетка в руках неведомого кукловода.

Зачем? Почему именно он?

Ответа не было. И, наверное, не будет никогда.

Часы на стене показывали полночь.

Сергей встал, потянулся. Тело – немолодое, пятидесяти восьми лет – протестовало. Болела спина, ныли суставы. Ещё одно напоминание о том, что он – в чужой оболочке.

Он подошёл к зеркалу в углу кабинета. Посмотрел на своё отражение.

Усталое лицо, рябое от оспы. Седеющие волосы, жёлтые глаза. Усы, которые он так и не научился воспринимать как свои.

Лицо Сталина. Лицо человека, которого боялась полмира.

А за ним – кто?

Сергей Волков, сержант контрактной службы. Тридцать два года. Был – там. Стал – здесь.

Два человека в одном теле. Или – один человек, который медленно становится другим?

Иногда он ловил себя на мыслях, которые не принадлежали ему. На решениях, которые принял бы настоящий Сталин. На жестокости, которая раньше была чужой.

Это пугало больше всего. Не враги, не интриги – а то, что он менялся. Что тело, которое он занял, меняло его самого. Что однажды он проснётся – и не вспомнит, кем был раньше.

Может, это уже происходило. Может, тот Сергей, который проснулся здесь шестнадцать месяцев назад – уже умер. А на его месте – кто-то третий, не Сталин и не Волков. Гибрид, химера, существо без имени и прошлого.

Сергей отвернулся от зеркала.

Хватит. Самокопание не поможет. Есть реальность – такая, какая есть. Есть задачи – которые нужно решать. Есть будущее – которое нужно менять.

Всё остальное – роскошь, которую он не мог себе позволить.

Он вернулся к столу, взял отчёт Берии по делу Хрущёва. Прочитал, сделал пометки. Следующий документ – докладная Кошкина о ходе работ. Ещё один – сводка из Испании.

Рутина. Спасительная, необходимая рутина.

Пока руки заняты – голова молчит. Пока есть что делать – некогда думать о том, что сделано.

К трём часам ночи он закончил с бумагами.

За окном – всё тот же дождь. Москва спала, город затих. Только охрана – бессонная, бдительная – мерила шагами коридоры.

Сергей встал, подошёл к окну в последний раз.

Шестнадцать месяцев позади. Сколько впереди?

До войны – чуть меньше четырёх лет. До сорок пятого – восемь. До смерти Сталина в его истории – шестнадцать.

Успеет ли он? Хватит ли сил? Хватит ли времени?

Он не знал. Но продолжал. Потому что – остановиться означало сдаться. А сдаваться он не умел. Ни там, ни здесь.

Капля стекла по стеклу, растворилась в темноте.

Сергей отвернулся от окна и пошёл спать.

Завтра – новый день. Новые решения, новые последствия.

Глава 46
Хлеб

17 сентября 1937 года

Совещание по итогам уборочной кампании началось в десять утра.

Зал заседаний в Кремле заполнился людьми – наркомы, секретари обкомов, руководители совхозов и колхозов. Лица – загорелые, обветренные, у многих – следы бессонных ночей. Уборка только заканчивалась, люди приехали прямо с полей.

Сергей занял председательское место, оглядел присутствующих.

Знакомые и незнакомые. Чернов – нарком земледелия, нервно перебиравший бумаги. Яковлев – нарком зерновых и животноводческих совхозов, постаревший за лето. Секретари обкомов – Украины, Казахстана, Западной Сибири. Директора совхозов, председатели колхозов.

Люди, от которых зависело, будет ли страна сыта.

– Начнём, – сказал Сергей. – Товарищ Чернов, докладывайте.

Чернов встал, откашлялся.

– Товарищ Сталин, товарищи. По предварительным данным на пятнадцатое сентября, уборка зерновых завершена на девяносто два процента площадей. Валовой сбор ожидается около девяноста семи миллионов тонн.

Он развернул таблицу.

– По сравнению с прошлым годом – заметный рост. Год был благоприятный, погода не подвела. Отдельно по культурам: пшеница – основной прирост, рожь – стабильно, ячмень – небольшое снижение из-за засухи в отдельных районах.

Цифры лились рекой. Проценты, центнеры с гектара, тонны. Чернов говорил уверенно, победно.

Сергей слушал и молчал.

Девяносто семь миллионов тонн. После голодных лет начала тридцатых – неплохо. Но что за этими цифрами?

– Товарищ Чернов, – прервал он, – вы говорите о валовом сборе. А сколько реально поступило по хлебозаготовкам?

Пауза. Чернов замялся.

– По заготовкам данные ещё уточняются, товарищ Сталин. Зерно продолжает поступать.

– Примерные цифры?

– Около… около тридцати двух миллионов тонн на текущий момент. Ожидаем выйти на тридцать четыре – тридцать пять к концу кампании.

Тридцать пять из девяноста семи. Чуть больше трети.

– Остальное?

– Семенной фонд, товарищ Сталин. Фуражное зерно на корм скоту. Натуроплата колхозникам за трудодни. Колхозные рынки.

Сергей кивнул. Структура была понятна – он изучал её по документам.

– Потери при уборке и хранении?

Чернов снова замялся.

– В пределах нормы, товарищ Сталин.

– Это сколько в тоннах?

– Около… около десяти-двенадцати процентов.

Десять-двенадцать процентов. Почти десять миллионов тонн зерна – теряется между полем и элеватором.

– Это норма?

– По сравнению с прошлыми годами – даже улучшение, товарищ Сталин.

– Улучшение – это когда десятая часть урожая гниёт?

Молчание в зале.

Сергей встал, прошёлся вдоль стола.

– Товарищи, давайте говорить честно. Цифры в отчётах – это одно. Реальность – другое. Меня интересует реальность.

Он остановился у карты на стене – сельскохозяйственные районы СССР, разноцветные области.

– Урожайность. Средняя по стране – сколько?

Чернов листал бумаги.

– Около девяти центнеров с гектара, товарищ Сталин.

Девять центнеров. В Европе – пятнадцать-двадцать. В Америке – ещё больше.

– Почему так мало?

– Климат, товарищ Сталин. Засушливые районы. Недостаток удобрений. Нехватка техники.

– Техники не хватает?

– Тракторов – около четырёхсот тысяч на всю страну. Комбайнов – около ста тридцати тысяч. Этого недостаточно для такой территории.

Сергей помнил цифры из будущего. К сорок первому году тракторов будет вдвое больше. Но и этого окажется мало, когда половина останется на оккупированной территории.

– Сколько нужно?

– Чтобы полностью механизировать уборку – не менее миллиона тракторов и полмиллиона комбайнов, товарищ Сталин.

Цифры, которых невозможно достичь за четыре года.

– Хорошо. Что с удобрениями?

– Дефицит, товарищ Сталин. Химическая промышленность не справляется. На гектар вносим в среднем пять-семь килограммов минеральных удобрений. В Германии – пятьдесят-шестьдесят.

Разница – в десять раз. И это – одна из причин отставания в урожайности.

Следующим выступал Яковлев – по совхозам.

Совхозы – государственные предприятия, образцовые хозяйства. Здесь урожайность была выше – одиннадцать-двенадцать центнеров с гектара. Но и проблем хватало.

– Сколько комбайнов стояло без дела из-за отсутствия запчастей? – спросил Сергей.

– Около двенадцати процентов парка, товарищ Сталин. В пиковые дни.

– Это сколько машин?

– Около пятнадцати тысяч единиц.

Пятнадцать тысяч комбайнов. Стоят посреди поля, потому что нет какой-нибудь шестерёнки или ремня.

– Почему не обеспечили запчастями заранее?

– Заявки подавали, товарищ Сталин. Но заводы не выполнили план по производству запасных частей. Всё идёт на новые машины – план по выпуску важнее.

– Получается, выпускаем новые машины, а старые стоят без дела?

– Так точно, товарищ Сталин.

Абсурд. Но абсурд системный, заложенный в самой логике плановой экономики.

– Дальше. Что с горючим?

– Нехватка в отдельных районах. Казахстан, Западная Сибирь. Поставки задерживались, транспорт не справлялся.

– На сколько задерживались?

– На неделю-полторы, товарищ Сталин. В пик уборки.

Неделя-полторы. Зерно осыпается, погода меняется. А комбайны стоят – нет горючего.

К полудню выступили представители с мест.

Секретарь Западно-Сибирского крайкома докладывал о проблемах с кадрами. Механизаторы – в дефиците. Многие арестованы как «враги народа» в прошлом году. Новых не успели подготовить.

– Сколько механизаторов потеряли? – спросил Сергей.

– По краю – около полутора тысяч человек, товарищ Сталин.

– Арестованных?

– Да. И уволенных как «неблагонадёжных».

Сергей посмотрел на него.

– Сколько из них осуждены?

– Не все ещё, товарищ Сталин. Многие – под следствием.

– Под следствием сколько?

– Около шестисот человек.

– За что?

Секретарь замялся.

– Разные статьи, товарищ Сталин. Вредительство, антисоветская агитация…

– Конкретнее. Вот эти шестьсот человек – что они сделали?

Молчание.

– Товарищ Сталин, – вмешался Берия, – я могу предоставить данные по этим делам.

– Предоставь. И ещё – сколько из них можно освободить?

– Нужно изучить каждое дело…

– Изучи. Срочно. Посевная – через полгода. Мне нужны механизаторы, а не заключённые.

Перерыв на обед был коротким.

Сергей сидел в отдельном кабинете, листал бумаги. Цифры, графики, объяснительные записки.

Картина складывалась тревожная.

Урожай – неплохой по советским меркам. Но структурные проблемы – огромные. На каждом этапе – от поля до элеватора – что-то терялось, портилось, буксовало.

Хранение. Элеваторов не хватает. Общая ёмкость – около тридцати миллионов тонн, а нужно хранить больше. Часть зерна ссыпают под навесы, в приспособленные помещения. Сохранность – низкая.

Транспорт. Железные дороги перегружены, вагонов не хватает. Зерно ждёт погрузки, пока не начнёт портиться.

Кадры. Председатели колхозов меняются каждый год – кто арестован, кто снят за невыполнение плана. Опытных людей – мало.

И урожайность – девять центнеров с гектара. В три раза меньше, чем в Европе.

Сергей отложил бумаги, потёр виски.

В его истории – к сорок первому году ситуация немного улучшится. Но потом – война, оккупация, разруха. Голод сорок шестого – сорок седьмого.

Можно ли это изменить?

После обеда – выступления региональных руководителей.

Украина – житница страны. Секретарь одного из обкомов докладывал об успехах. Двенадцать центнеров с гектара, выполнение плана по хлебозаготовкам.

Сергей слушал внимательно.

– Двенадцать центнеров – это хорошо. Как добились?

– Новые сорта, товарищ Сталин. И удобрения – в этом году получили больше обычного.

– Сколько удобрений на гектар?

– Около пятнадцати килограммов, товарищ Сталин.

Пятнадцать – втрое больше среднего по стране. И урожайность – на треть выше.

– Если дать ещё больше удобрений – урожайность вырастет?

– Безусловно, товарищ Сталин. Но удобрений не хватает. Химические заводы работают на пределе.

Замкнутый круг. Чтобы поднять урожайность – нужны удобрения. Чтобы производить удобрения – нужны заводы. Чтобы строить заводы – нужны ресурсы, которые идут на оборону.

Ближе к вечеру дошли до главного вопроса – резервы.

Государственный резерв зерна. Стратегический запас на случай неурожая или войны.

– Сколько сейчас в резерве? – спросил Сергей.

Чернов полез в бумаги.

– Государственный резерв – около двух миллионов тонн, товарищ Сталин. Плюс текущие запасы в системе Заготзерно.

Два миллиона тонн. Сергей быстро считал в уме. Армия – около полутора миллионов человек, потребление – примерно килограмм хлеба в день на человека. Это – около пятисот тысяч тонн зерна в год только на армию, без учёта других продуктов.

Городское население – около тридцати миллионов. Потребление зерна – выше.

Два миллиона тонн резерва – это месяц-полтора, если всё остальное снабжение прекратится.

– Это достаточно?

– По нормативам – минимальный уровень, товарищ Сталин.

– А какой нужен для надёжной подушки безопасности?

Чернов замялся.

– Желательно – пять-шесть миллионов тонн, товарищ Сталин. Но накопить такой резерв…

– Что для этого нужно?

– Либо увеличить производство, либо сократить потребление. И то, и другое – сложно.

Сергей кивнул.

– А экспорт? Сколько зерна идёт на экспорт?

– В этом году – около миллиона двести тысяч тонн, товарищ Сталин. Значительно меньше, чем в начале тридцатых.

Миллион двести. После голода тридцать второго – тридцать третьего экспорт резко сократили. Но он всё ещё был.

– На что идёт валюта от экспорта?

Молотов ответил:

– На закупку оборудования, Коба. Станки, машины, технологии. Без этого – не построим промышленность.

– А если сократить экспорт ещё – на половину? Шестьсот тысяч тонн – в резерв?

Молотов покачал головой.

– Это ударит по закупкам. Мы и так балансируем на грани.

– Но резерв нужен.

– Нужен. Вопрос – откуда его взять, не обрушив что-то другое.

К концу совещания Сергей подвёл итоги.

– Товарищи, я услышал ваши доклады. Вот мои выводы.

Он встал, подошёл к карте.

– Первое. Потери зерна при уборке и хранении – высокие. Десять-двенадцать процентов – это миллионы тонн. К следующему году – план по снижению потерь. Конкретный, с цифрами и ответственными.

Он провёл рукой по карте.

– Второе. Элеваторы. Нужно строить. Особенно – в восточных районах. Сибирь, Казахстан, Урал. Там зерно негде хранить – значит, там теряем больше всего.

– Товарищ Сталин, – Чернов поднял руку, – на строительство нужны средства и материалы…

– Знаю. Подготовьте обоснование – сколько нужно, где строить, какой эффект. Рассмотрим в Госплане.

Сергей вернулся к столу.

– Третье. Резервы. Задача – к тысяча девятьсот сорок первому году довести государственный резерв до пяти миллионов тонн. Ежегодно – прибавлять не менее семисот-восьмисот тысяч тонн.

– За счёт чего, товарищ Сталин?

– За счёт снижения потерь. И роста производства. Сократим потери на треть – получим дополнительно три миллиона тонн. Это реально?

Чернов думал.

– Реально, товарищ Сталин. Трудно, но реально.

– Вот и работайте.

Он посмотрел на Берию.

– Четвёртое. Кадры. Товарищ Берия, список механизаторов, находящихся под следствием по Западной Сибири – мне на стол. По каждому – разобраться. Кто невиновен – освободить и вернуть к работе.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– И не только по Сибири. По всем зерновым районам. Сколько механизаторов сидит по надуманным обвинениям – хочу знать.

– Сделаем, товарищ Сталин.

– Пятое и последнее.

Сергей обвёл зал взглядом.

– Урожайность. Девять центнеров с гектара – это позор. В Европе – втрое больше. Почему?

Молчание.

– Потому что у них – удобрения, техника, агрономическая культура. А у нас – нехватка всего. Это нужно менять. Не за год, не за два – но менять.

Он помолчал.

– Подготовьте программу повышения урожайности. Что нужно – удобрения, техника, семена, подготовка кадров. Реалистичную программу, не лозунги. К концу октября – на рассмотрение.

После совещания – разговор с Черновым наедине.

Нарком земледелия выглядел измученным.

– Товарищ Сталин, то, что вы говорите – правильно. Но… сложно.

– Что именно сложно?

– Всё. Элеваторы – нужен цемент, металл, рабочие руки. Всё это расписано по другим программам – оборонка, тяжёлая промышленность. Удобрения – химические заводы работают на пределе. Кадры – готовить годами, а теряем за день.

Сергей смотрел на него.

– Товарищ Чернов, я понимаю трудности. Но скажи мне – что будет, если ничего не менять?

Чернов молчал.

– Будет так: хороший год – сыты. Плохой год – голод. А если война – катастрофа.

– Вы думаете, будет война, товарищ Сталин?

– Думаю. И хочу, чтобы страна была готова. В том числе – по продовольствию.

Чернов кивнул.

– Я понял, товарищ Сталин. Сделаем что можем.

– Делайте. И докладывайте честно. Что получается, что нет. Плохую правду можно исправить. Красивую ложь – нельзя.

Вечером, на даче, Сергей просматривал документы.

Статистика по сельскому хозяйству за последние годы. Урожайность, поголовье скота, производство молока и мяса.

Цифры были непростыми.

После коллективизации – катастрофа начала тридцатых – сельское хозяйство медленно восстанавливалось. Поголовье крупного рогатого скота – около сорока семи миллионов голов, всё ещё меньше, чем до революции. Лошадей – около пятнадцати миллионов, вдвое меньше дореволюционного уровня.

Но техника частично компенсировала. Четыреста тысяч тракторов заменяли миллионы лошадей – по тяговой силе.

К сорок первому году – тракторов станет больше. Комбайнов – тоже. Если не мешать, если не репрессировать специалистов, если не отвлекать ресурсы…

Много «если».

Ночью позвонил Берия.

– Товарищ Сталин, по механизаторам. Предварительные данные по Западной Сибири.

– Докладывай.

– Из шестисот человек под следствием – около четырёхсот арестованы по статье 58−7, вредительство. Обвинения – поломка техники, порча зерна.

– Реальные доказательства?

– В большинстве случаев – показания свидетелей и признания самих обвиняемых. Характер признаний… типичный для того периода.

– Выбитые?

Пауза.

– Вероятно, товарищ Сталин.

– Сколько можно освободить?

– По предварительной оценке – не менее трёхсот человек. Обвинения явно натянутые. Сломался трактор – вредительство. Просыпалось зерно – саботаж.

– Освободить. До начала озимого сева успеем?

– Успеем, товарищ Сталин.

– Действуй.

Сергей положил трубку.

Триста человек. Механизаторы, трактористы. Люди, которые умеют работать. Сидят в камерах, потому что кому-то нужно было выполнить план по арестам.

Система, которая пожирала сама себя.

На следующий день – продолжение работы.

Сергей вызвал руководителей Наркомата путей сообщения. Вопрос – перевозка зерна.

– Сколько вагонов задействовано на зернопервозках?

– Около восьмидесяти тысяч в пиковый период, товарищ Сталин.

– Хватает?

– Не всегда. В отдельные дни – очереди на погрузку до недели.

– Неделя ожидания – это потери зерна?

– Так точно, товарищ Сталин. Особенно если дождь.

– Сколько нужно дополнительных вагонов?

– Для комфортной работы – ещё двадцать-тридцать тысяч.

– Где взять?

– Построить, товарищ Сталин. Или перераспределить с других перевозок.

– С каких можно перераспределить?

– Сложный вопрос. Всё расписано – уголь, руда, лес, военные грузы.

Опять та же проблема. Всё связано со всем. Дёрнешь в одном месте – отзовётся в другом.

– Хорошо. Подготовьте анализ – откуда можно временно, на период уборки, снять вагоны без критического ущерба. К следующему году хочу видеть план.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

К концу сентября – первые результаты.

Из Западной Сибири пришла телеграмма: двести восемьдесят семь механизаторов освобождены из-под стражи. Дела прекращены. Люди возвращаются к работе.