Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 61 страниц)

Глава 26
Кызылкумы

20 июня 1939 года. Горы Тамдытау

Жара стояла такая, что камни обжигали руки, а металлические части инструментов (молотки, зубила, компасы) нагревались до температуры, при которой их нельзя было держать без рукавиц. Сорок пять градусов в тени. В тени, которой не было: горы Тамдытау, невысокие, пологие, без единого дерева, – стояли под белым раскалённым небом, как выставленные на солнцепёк утюги. Воздух дрожал, и очертания скал расплывались, как отражения в потревоженной воде.

Малышев сидел на корточках у обнажения, скального выхода, расчищенного от песка и щебня. Вокруг геологические молотки, зубила, лупа, пробирки, записная книжка. Рядом Костя Зуев, радист и по совместительству помощник геолога, который за пять месяцев экспедиции научился отличать кварц от полевого шпата и мечтал только об одном: о холодной воде.

Обнажение было красивым, если слово «красивый» применимо к куску скалы в сорокапятиградусную жару. Кварцевая жила, молочно‑белая, толщиной в руку, с вкраплениями, которые поблёскивали на солнце тусклым, тяжёлым, маслянистым блеском. Не слюда – Малышев проверил в первый же день. Не пирит: пирит блестит иначе, ярче, задиристее. Это был другой блеск, спокойный, уверенный, как блеск металла, который знает себе цену.

Малышев отбил образец, повертел в руках. Тяжёлый, ощутимо тяжелее, чем кварц того же размера. Достал лупу, поднёс к глазам. В кварцевой матрице вкрапления: мелкие, неправильной формы, с характерным жёлтым отливом. Не россыпь, не пыль – включения. Рудное золото в кварцевой жиле.

Он положил образец на колени, снял шляпу и вытер пот. Руки не дрожали – геологи не дрожат от находки, они дрожат от обезвоживания. Но сердце стучало чаще, чем минуту назад.

– Костя, – позвал он.

Зуев подошёл, присел рядом. Малышев молча протянул ему лупу и образец.

Зуев смотрел долго. Потом поднял голову, и на его лице, загорелом, обветренном, с потрескавшимися губами, появилось выражение, которое Малышев видел только раз в жизни: у своего профессора в Горном институте, когда тот развернул образец из Колымы и понял, что перед ним – не пирит, а настоящее золото.

– Это…

– Да, – сказал Малышев. – Это.

Они сидели молча, глядя на кварцевую жилу, которая уходила в скалу – вверх, вглубь, в неизвестность. Сколько её? Десять метров? Сто? Километр? Этого пока никто не знал. Но даже то, что было видно, обнажение длиной двенадцать метров с видимым содержанием золота, говорило о многом. Жила такой мощности, с таким содержанием, в таком геологическом контексте – не россыпь, которую намоют старатели за лето. Коренное месторождение. Рудное, глубокое.

– Нужны пробы, – сказал Малышев. – Здесь, и выше по склону, и по простиранию жилы на восток и запад. Борозды через каждые пять метров. И промывку шлихов из ручья внизу.

– Есть, начальник, – Зуев уже вскочил, схватил молоток. Энтузиазм геолога, нашедшего то, зачем ехал пять месяцев по пустыне, – сильнее жары, жажды и здравого смысла.

Рахим стоял в стороне, в тени скалы (единственное тенистое место в радиусе километра), и смотрел на них с выражением, которое Малышев не мог прочитать: одобрение? Насмешка? Понимание?

– Нашли, начальник?

– Нашли, Рахим.

Старик кивнул. Не удивился.

– Я говорил: духи прячут огонь. Но огонь – не для всех. Только для тех, кто ищет.

⁂

Три дня Малышев работал как одержимый, с рассвета до темноты, в жару, которая валила с ног, среди камней, нагретых, как сковороды. Пробы, двадцать четыре штуки, отобранные из разных точек обнажения, из ручья, из отвалов. Промывка шлихов: Зуев мыл золотоносный песок в железном лотке, как старатель, и с каждой промывкой на дне оставались тяжёлые жёлтые крупинки. Не пылинки – крупинки, видимые невооружённым глазом.

Малышев записывал в книжку, аккуратно, цифры и буквы, координаты и описания. «Точка 17. Обнажение кварцевой жилы, мощность 0,4 м, простирание СВ 40°, падение ЮВ 65°. Видимое золото в кварцевой матрице. Содержание предварительно высокое, не менее 5 г/т. Предположительная протяжённость жилы не менее 200 м (по результатам маршрутного обследования). Необходима детальная геологическая съёмка и бурение».

Пять граммов на тонну. Для сравнения: промышленным считалось содержание от одного грамма. Пять – богатая руда. Очень богатая. А ведь это предварительная оценка, на глаз, по видимому золоту. Лаборатория могла показать и больше: кроме видимого, в руде было и «невидимое», тонкодисперсное, рассеянное в кварцевой матрице, различимое только под микроскопом или при химическом анализе.

Малышев обошёл обнажение медленно, шаг за шагом, как обходят раскоп на археологических раскопках. Жила уходила в скалу и справа, и слева, не обрывалась, не выклинивалась, а продолжалась, мощная и ровная, как будто кто‑то провёл белую линию через серо‑красную породу. На восточном конце обнажения – следы вторичного обогащения: зеленоватые налёты малахита, бурая корка лимонита, – признаки того, что ниже, под окисленной зоной, лежала первичная руда, возможно ещё богаче.

Двести метров видимой протяжённости. А что под землёй – пока неизвестно. Но всё указывало на то, что жила продолжается.

Малышев не позволял себе думать «тысячи». Двести метров жилы – десятки тонн золота. Километр – сотни. А дальше он запретил себе считать.

Стоп. Геолог не мечтатель, а учёный, который работает с фактами. Факты: пробы, которые нужно отправить в лабораторию. Анализ займёт месяц. До результатов ничего не известно.

Но факт был и другой: Рахим знал. Местные знали. «Духи прячут огонь» – легенда, за которой стояла реальность: поколения пастухов, кочевавших по этим горам, видели блеск в камнях и не придавали значения, потому что не знали, что этот блеск стоит больше, чем весь их скот. Золото лежало на поверхности, буквально, на виду, и ждало человека с молотком и лупой.

На четвёртый день Малышев составил радиограмму. Но сначала – подвёл итоги. Сел в тени скалы (Рахим подвинулся, дав место), разложил на коленях записную книжку и стал считать.

Двадцать четыре пробы. Восемнадцать с видимым золотом. Шесть без видимого, но с признаками сульфидной минерализации (пирит, халькопирит), что в гидротермальных жилах часто сопутствует золоту. Промывка шлихов из ручья положительная: в каждом лотке от трёх до семи знаков золота, мелкого, но отчётливого. Значит, жила размывалась тысячи лет, миллионы – и золото уносилось ручьём, оседая в песке. Природная фабрика, работавшая со времён динозавров.

Протяжённость жилы по результатам маршрутного обследования – не менее двухсот метров. Но это минимум, видимый на поверхности. Жила могла продолжаться под землёй на километры. Чтобы узнать точно, нужно бурение. Буровой станок, рабочие, время. Месяцы. Может быть, год.

Малышев закрыл книжку, убрал в нагрудный карман. Посмотрел на горы: сухие, раскалённые, безжизненные на вид. Но внутри живые, полные огня, который прятали духи.

– Рахим, – сказал он, – ваш дед был мудрым человеком.

Старик усмехнулся.

– Мой дед не умел читать. Но видел то, чего не видят учёные.

Малышев не стал спорить. Продиктовал Зуеву радиограмму – медленно, тщательно подбирая слова.

– Пиши: «Москва, Совнарком, лично. Экспедиция Малышева. Район Тамдытау, западный склон. Обнаружены кварцевые жилы с видимой минерализацией тяжёлых металлов. Предварительная оценка – перспективно. Отобраны пробы для лабораторного анализа. Необходима детальная разведка с применением бурения. Запрашиваю дополнительное оборудование и людей. Малышев».

«Тяжёлые металлы». Не «золото» – «тяжёлые металлы». Осторожность, вбитая инструкцией: не называть вещи своими именами по открытому каналу.

Зуев застучал ключом. Сухой треск морзянки разнёсся над раскалёнными камнями, и Малышев подумал, что эти несколько строк весят больше, чем вся порода, которую они перелопатили за пять месяцев.

⁂

Москва, Кремль. Тот же день, вечер

Радиограмма легла на стол Сергея между двумя другими бумагами: шифровкой от Жукова («Противник подтягивает третью дивизию. Прошу ускорить переброску резервов») и запиской Молотова («Англо‑французская делегация прибывает 11 августа. Программа приёма утверждена»).

Клочок бумаги с карандашными буквами. «Кварцевые жилы с видимой минерализацией тяжёлых металлов». «Предварительно – перспективно».

Сергей перечитал трижды. «Перспективно» на языке геологов означало: «мы нашли что‑то, но не хотим обещать, пока не проверим». Осторожность профессионала, который боится обмануть. Но «видимая минерализация» – это золото, видимое невооружённым глазом. А видимое золото в кварцевой жиле это не россыпь, это коренное месторождение. Большое. Возможно – очень большое.

Мурунтау. Он помнил это слово, помнил карьер, видимый из космоса, помнил цифры: пять тысяч тонн разведанных запасов, крупнейшее в мире. И вот – первый звонок. Первый сигнал, что память не обманула, что координаты, указанные приблизительно, «где‑то в горах Тамдытау, на водоразделе», оказались достаточно точны.

Сергей написал на полях: «Малышеву всё, что просит. Людей, оборудование, охрану. Приоритет высший. Результаты лабораторного анализа мне лично. Секретность абсолютная».

Он положил радиограмму в сейф, в ту папку, где лежали документы, которые не видел даже Поскрёбышев. Тонкий листок, стоивший миллиарды. Пока потенциально. Через год, если всё подтвердится, – реально.

Золото, а значит, валюта, станки, заводы по западным лицензиям, танки и самолёты. Всё – из этого клочка бумаги, из кварцевой жилы в горах, где сорок пять градусов и духи прячут огонь.

За окном московский вечер. Длинный, светлый, пахнущий липой и бензином. На столе – три листка: Жуков просит танки, Молотов готовит приём, Малышев нашёл золото. Монгольская степь, европейские столицы, среднеазиатская пустыня – и всё сходится здесь, на этом столе, под зелёной лампой.

Глава 27
Первая корректировка

25 июня 1939 года. Монголия, район Халхин‑Гола

Грузовик остановился посреди ничего. Яков спрыгнул с борта, огляделся и не увидел ни окопов, ни блиндажей, ни людей. Только степь, жёлтая и плоская, до самого горизонта.

– Приехали, – сказал водитель. – Дальше пешком.

– Куда?

Водитель махнул рукой куда‑то на восток, где небо было чуть темнее.

– Туда. Километра три. Увидишь холм, на холме – НП. Спросишь майора Соколова.

Яков закинул вещмешок на плечо, проверил рацию – тяжёлая, угловатая, в брезентовом чехле. Фляжка, бинокль, планшет с картой. Всё, чему учили в академии и что нужно корректировщику.

Грузовик развернулся и уехал, подняв облако пыли. Яков остался один.

Три километра по степи оказались длиннее, чем он думал. Трава доходила до пояса, сухая, жёсткая, царапала руки. Под ногами хрустели какие‑то колючки. Солнце било в спину, и через полчаса гимнастёрка промокла насквозь. Рация оттягивала плечо, и Яков перевешивал её то на левое, то на правое, но легче не становилось.

Холм он увидел издалека – невысокий, пологий, похожий на все остальные холмы вокруг. Но на этом были люди. Маленькие фигурки на склоне, и что‑то блеснуло на солнце – бинокль или прицел.

Яков пошёл быстрее.

⁂

Майор Соколов оказался невысоким, плотным, с обветренным лицом и седыми висками. Он сидел в окопе на ящике из‑под снарядов и ел тушёнку прямо из банки, зачерпывая ложкой.

– Джугашвили? – он посмотрел на документы, потом на Якова. – Грузин?

– Да.

– Артиллерист?

– Да.

– Корректировщиком работал?

– На учениях.

Соколов хмыкнул, отложил банку.

– На учениях. Ладно. Петров!

Из‑за поворота хода сообщения появился человек – лет сорока, худой, жилистый, с перевязанной левой рукой. Сержантские треугольники на петлицах выгорели до белизны.

– Вот тебе напарник, – сказал Соколов. – Лейтенант Джугашвили. Покажи ему, что к чему.

Петров посмотрел на Якова без выражения. Кивнул.

– Пошли.

⁂

НП располагался в трёхстах метрах от основных позиций, на обратном склоне холма. Окоп в полный рост, накрытый жердями и дёрном, две амбразуры – на восток и на юго‑восток. Стереотруба на треноге, полевой телефон, два ящика с гранатами. Тесно, пыльно, пахло потом и махоркой.

– Вот, – сказал Петров. – Дом родной.

Яков огляделся. В углу шинель, свёрнутая валиком. На стене карта, исчёрканная карандашом. На полу гильзы, много, россыпью.

– А это откуда?

– От японцев. Позавчера накрыли миномётом, пришлось отстреливаться.

Яков посмотрел в амбразуру. Степь, ровная, жёлтая. Вдалеке – что‑то похожее на окопы, бугры свежей земли, столбы с проволокой.

– Это они?

– Они. Восемьсот метров. Иногда ближе подходят, ночью.

Петров достал из кармана мятую пачку, выбил папиросу.

– Ты раньше под огнём был?

– Нет.

– Значит, будешь. Главное – не высовывайся. У них снайпер хороший, вчера Миронова снял, прямо в лоб.

Яков промолчал. Не знал, что сказать.

– Рацию проверил?

– Да.

– Покажи.

Яков включил рацию, настроил частоту. Петров слушал, кивал.

– Ладно. Работает. Позывной наш – «Сокол‑три». Батарея – «Сокол‑один». Запомнил?

– Запомнил.

– Тогда смотри.

Петров подошёл к стереотрубе, приник к окулярам.

– Видишь вон тот бугор, слева от столба?

Яков посмотрел в бинокль. Бугор был как бугор, ничем не отличался от других.

– Вижу.

– Там пулемёт. Позавчера наших прижал, когда в атаку ходили. Семерых положил, пока подавили.

– Накрыли?

– Накрыли. Но сегодня утром опять стреляли. Значит, или новый поставили, или не добили.

Яков смотрел на бугор. Обычный бугор, земля и трава. Где‑то там, под этой землёй, сидели люди. Враги. Которых он должен был убить.

Не сам, руками батареи. Но всё равно он.

– Сейчас попробуем? – спросил он.

Петров затянулся папиросой, выпустил дым.

– А ты не торопишься?

– Я для этого учился. Хочу попробовать.

Петров посмотрел на него долго, оценивающе. Потом кивнул.

– Ладно. Давай.

⁂

Яков взял рацию, нажал тангенту.

– «Сокол‑один», я «Сокол‑три». Приём.

Шипение. Потом голос, далёкий, с помехами:

– «Сокол‑три», слышу вас. Приём.

– Цель – пулемётное гнездо. Квадрат сорок семь – двенадцать. Ориентир – столб с проволокой, левее пятнадцать, дальше двадцать. Прошу пристрелочный. Приём.

Пауза. Яков ждал, глядя в бинокль на бугор. Сердце билось быстро, но пальцы были сухие и твёрдые, будто чужие.

– «Сокол‑три», принято. Выстрел.

Где‑то за спиной, далеко, глухо ударило. Яков не видел батарею – она была в трёх километрах, за холмами. Но звук дошёл, и через несколько секунд над головой прошелестело что‑то невидимое, и степь впереди вздыбилась чёрным фонтаном.

Перелёт. Метров на пятьдесят.

– Ближе пятьдесят, – сказал Яков в рацию. – Повторить.

– Принято. Выстрел.

Снова свист, снова взрыв. Ближе. Но левее.

– Правее десять. Повторить.

Третий снаряд лёг почти точно. Бугор вздрогнул, земля взлетела вверх, и что‑то тёмное – доска? тело? – мелькнуло в облаке разрыва.

– Накрытие, – сказал Яков. – Беглый огонь, три снаряда.

Три взрыва подряд, один за другим. Когда пыль осела, бугра больше не было. На его месте – воронки, свежая земля, дым.

– «Сокол‑один», цель поражена. Конец работы.

– Принято, «Сокол‑три». Хорошая работа.

Яков опустил рацию. Руки всё ещё не дрожали. Это было странно. Он только что убил людей – сколько? двоих? троих? – и ничего не чувствовал. Только сухость во рту и стук сердца.

Петров стоял рядом, смотрел на воронки.

– Неплохо, лейтенант. Для первого раза – неплохо.

Яков не ответил. Смотрел на воронки. Там, под землёй, лежали люди, которых он убил. Он не видел их лиц, не знал их имён. Только координаты на карте, только цифры в рацию.

Так работала война. Не штыком, не лицом к лицу. Цифрами и снарядами.

– Пойдём, – сказал Петров. – Чаю попьём. До вечера тихо будет.

⁂

Тихо не было.

К вечеру японцы начали миномётный обстрел. Яков сидел в окопе, прижавшись к стенке, и слушал, как снаряды рвутся всё ближе. Земля сыпалась с наката, жерди скрипели, и каждый взрыв отдавался в груди тупым ударом.

Петров сидел напротив, курил. Лицо спокойное, как будто ничего не происходило.

– Страшно? – спросил он.

Яков не сразу понял, что вопрос ему.

– Да.

– Это нормально. Все боятся. Кто говорит, что не боится, – врёт.

Взрыв совсем рядом, земля ударила в накат, посыпалась за шиворот. Яков вжал голову в плечи.

– А ты?

– А что я. Я уже привык. На Хасане было хуже.

– Ты был на Хасане?

– Был. Там мы вообще без связи сидели. Стреляли вслепую, по площадям. Сколько своих положили – не сосчитать.

Обстрел прекратился так же внезапно, как начался. Тишина навалилась, тяжёлая, звенящая. В ушах ещё стоял грохот, и Яков не сразу понял, что стало тихо.

– Всё? – спросил он.

– На сегодня, может, и всё. А может, ночью пехоту пустят. Посмотрим.

Петров встал, подошёл к амбразуре. Долго смотрел в бинокль.

– Шевелятся, – сказал он. – У третьего столба. Видишь?

Яков посмотрел. Да, там что‑то двигалось. Фигуры, мелкие, еле различимые в сумерках.

– Пехота?

– Похоже. Человек двадцать. Может, разведка, может, охранение меняют.

– Накроем?

Петров покачал головой.

– Далеко. И темнеет. Промажем, только снаряды потратим. Подождём до утра.

Яков сел обратно к стенке. Достал флягу, отпил. Вода была тёплая, с привкусом металла.

– Петров, – сказал он. – А ты давно воюешь?

– С мая. Как началось.

– И как?

Петров затянулся, выпустил дым в потолок окопа.

– Как. Обычно. Стреляем, они стреляют. Иногда попадаем, иногда они. Война.

Глава 28
Бой

8 июля 1939 года. Монголия, район Халхин‑Гола

Утро началось с тишины, и это было плохо. Петров проснулся первым, прислушался и сказал:

– Сегодня полезут.

Яков не спросил, откуда он знает. За две недели на передовой научился понимать: тишина перед боем другая. Не обычная, не ночная. Тяжёлая, как перед грозой.

Они позавтракали всухомятку: хлеб, консервы, холодный чай из фляжки. Яков проверил рацию, бинокль, потрогал кобуру. Пистолет был бесполезен на восемьстах метрах, но Петров сказал: бывает, что и на сто подходят. Бывает, что и в окоп прыгают.

– Если что, – сказал Петров, – отходим по ходу сообщения, к запасному НП. Не геройствуй. Мёртвый корректировщик никому не нужен.

Яков кивнул.

Солнце поднималось, и степь из серой становилась жёлтой, потом золотой. Красиво. Яков поймал себя на этой мысли и усмехнулся. Красиво. Сейчас начнут убивать.

⁂

Японцы пошли в атаку в восемь тридцать.

Яков увидел их в бинокль: серые фигурки, выбирающиеся из окопов, много, очень много. Две цепи, может, три. Шли быстро, не бегом, но и не шагом. Молча.

– «Сокол‑один», я «Сокол‑три», – сказал он в рацию, и голос был ровный, как на учениях. – Противник атакует. Пехота, до батальона. Квадрат сорок восемь – пятнадцать. Прошу заградительный огонь.

– Принято, «Сокол‑три». Заградительный по квадрату сорок восемь – пятнадцать. Огонь.

Батарея ударила через тридцать секунд. Четыре разрыва легли перед японскими цепями, подняли фонтаны земли. Цепи залегли.

– Хорошо, – сказал Петров. – Прижал.

Но японцы не остановились. Поднялись, пошли дальше. Медленнее, пригибаясь, но пошли.

– Повторить, – сказал Яков в рацию. – Ближе двадцать.

Ещё четыре разрыва. Ещё ближе. Яков видел, как фигурки падают. Не все: некоторые вставали, некоторые ползли вперёд.

Справа застрочил пулемёт, наш, с основной позиции. Японцы ответили, и над головой засвистело.

– Корректируй, – сказал Петров. – Я прикрываю.

Он взял винтовку, пристроил на бруствере, начал стрелять. Методично, не торопясь. Выстрел – передёрнул затвор – выстрел.

Яков не смотрел на него. Смотрел в бинокль, говорил в рацию.

– Левее десять. Огонь. Правее пять. Огонь. Ещё ближе. Ещё.

Снаряды ложились всё точнее. Японские цепи редели, но не останавливались. Упрямые. Или сумасшедшие. Или и то, и другое.

Миномётная мина ударила в двадцати метрах от окопа. Землёй засыпало стереотрубу, Яков едва успел отпрыгнуть.

– Засекли! – крикнул Петров. – Уходим!

Они побежали по ходу сообщения, пригибаясь. Ещё одна мина, ещё. Земля вздрагивала под ногами, и Яков думал только об одном: рация, рация цела, не уронить, не разбить.

Запасной НП был в ста метрах, в воронке от авиабомбы, наспех укреплённой мешками с песком. Обзор хуже, но живы. Пока живы.

Яков упал за бруствер, отдышался. Ощупал рацию – на месте, не разбилась. Бинокль на шее, стёкла целы. Живой.

– «Сокол‑один», я «Сокол‑три», сменил позицию. Продолжаю корректировку.

Голос из рации, спокойный, будничный:

– Принято, «Сокол‑три». Жду целеуказания.

Яков поднял бинокль. Японцы уже в трёхстах метрах от наших окопов. Близко. Очень близко.

– Квадрат сорок восемь – шестнадцать. Беглый огонь. Всё, что есть.

⁂

Батарея стреляла без перерыва двадцать минут. Двадцать минут, которые показались Якову часами. Он корректировал, Петров стрелял, японцы лезли и ложились, поднимались и снова ложились.

Потом они побежали обратно.

Яков не сразу понял, что произошло. Увидел: фигурки, которые шли вперёд, теперь двигались назад. Быстро, беспорядочно. Бежали.

– Отступают, – сказал Петров.

Голос у него был хриплый. Яков повернулся, увидел: щека Петрова в крови, осколок распорол кожу от скулы до подбородка.

– Ты ранен.

– Царапина. Потом.

Петров продолжал стрелять в отступающих. Яков хотел сказать, что не надо, что они уже бегут, но не сказал. Война. Они стреляли в нас, мы стреляем в них.

– «Сокол‑один», – сказал он в рацию. – Противник отступает. Огонь по отходящим, квадрат сорок семь – четырнадцать.

Снаряды легли среди бегущих. Яков видел, как падают, как ползут, как остаются лежать. Он видел это в бинокль, как в театре, только вместо актёров люди, и они умирали по‑настоящему.

К десяти утра всё закончилось. Японцы откатились на исходные позиции, оставив на поле сотни тел. Наши потери Яков не знал. Много. Меньше, чем у японцев, но много.

⁂

Петров сидел на дне окопа и держал у лица тряпку, пропитанную кровью. Яков нашёл в вещмешке бинт, неумело перевязал.

– Спасибо, лейтенант.

– Тебе в санчасть надо.

– Потом. Сейчас некому. Все на позициях.

Они сидели рядом, привалившись к стенке окопа. Яков смотрел на свои руки. Пальцы лежали на коленях спокойно, будто не его.

– Сколько мы сегодня… – начал он и не закончил.

– Не считай, – сказал Петров. – Твоя работа – наводить. Навёл хорошо. Наши живы. Всё.

Яков думал о снарядах, которые падали среди японских цепей. О фигурках, которые падали и не вставали. О том, что каждый снаряд – это его слова в рацию. Левее. Ближе. Огонь.

Он убил сегодня… сколько? Десять? Двадцать? Пятьдесят? Не знал. Не хотел знать.

– Петров, – сказал он. – А ты привык?

– К чему?

– К этому. К тому, что убиваешь.

Петров долго молчал. Достал кисет, начал сворачивать самокрутку одной рукой, вторая была перевязана.

– Нет, – сказал он наконец. – Не привык. Просто перестал думать. Думать будешь потом, после войны. Если доживёшь.

Яков взял у него кисет, помог свернуть. Протянул. Петров затянулся, закашлялся.

– Спасибо, лейтенант.

– Яков.

– Что?

– Меня зовут Яков. Не лейтенант.

Петров посмотрел на него. В глазах мелькнуло что‑то, не удивление, скорее признание. Принял.

– Ладно, Яков. Тогда я – Степан. Степан Петров.

Они сидели в окопе, два человека, которые только что убивали и чуть не были убиты. Солнце поднялось высоко, и в окопе стало жарко. Где‑то далеко стрекотал пулемёт, не здесь, на другом участке. Бой продолжался где‑то, для кого‑то.

Яков закрыл глаза. Увидел Юлю на перроне, в светлом платье, дочку на руках. Обещал вернуться. Тогда казалось, что это просто слова. Сейчас понимал: всё было всерьёз.

Отец не знал, каково это. Никто в Москве не знал.

⁂

Вечером пришла смена. Двое солдат, молодые, испуганные. Яков показал им позицию, объяснил, где что. Они кивали, не слушая. Первый бой, понятно.

Они с Петровым пошли в тыл, к палаткам, где была санчасть и кухня. Петрова забрал фельдшер, зашивать щёку. Яков остался один.

Сел у палатки, привалился к столбу. Устал. Не мышцами, мышцы могли ещё работать. Устал где‑то глубже.

Повар принёс котелок с кашей, кружку с чаем. Яков ел жадно, обжигаясь, – тело требовало своё, хотя голова была ещё там, на позиции, у бинокля.

Рядом сидели другие, пехотинцы, артиллеристы, связисты. Молчали. Все устали, все пережили этот день.

Кто‑то достал гармошку, начал играть. Тихо, печально. Яков не знал песню, но мелодия была знакомая, что‑то из детства, из Грузии, из той жизни, которая была до войны.

Он думал о письме, которое надо написать. Жене, Юле. Что писать? «Сегодня убил пятьдесят человек»? «Чуть не погиб, но ничего, жив»? «Скучаю по дочери»?

Нет. Напишет просто: жив, здоров, воюю. Этого достаточно. Остальное потом. После войны. Если доживёт.

Степан Петров вернулся от фельдшера, со свежей повязкой на щеке. Сел рядом.

– Как?

– Нормально. Зашили.

– Больно?

– Терпимо.

Они сидели молча, слушая гармошку. Солнце садилось, степь становилась красной, потом багровой. Где‑то на востоке, у реки, глухо бухала артиллерия. Не здесь, на другом участке.

– Завтра опять? – спросил Яков.

– Наверное. Они упрямые.

– И мы.

– И мы.

Гармошка замолчала. Наступила ночь, и звёзды высыпали над степью, яркие, равнодушные. Где‑то стреляли, где‑то умирали, а небо висело над степью, как висело тысячу лет назад. Яков лёг на землю, подложив под голову вещмешок. Завтра снова бой.