Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 61 страниц)

Берия представил отчёт: сто двадцать три человека освобождены, более трёхсот дел отправлены на пересмотр. Двенадцать следователей арестованы за превышение полномочий.

– Темп хороший, – сказал Сергей. – Но недостаточный.

– Ускоримся, товарищ Сталин. Люди втягиваются.

– Что с Ежовым?

– Допросы продолжаются. Он даёт показания. Много, подробно.

– На кого?

– На всех, товарищ Сталин. На Фриновского, на начальников управлений, на региональных руководителей. И… – Берия замялся.

– Говори.

– На вас тоже, товарищ Сталин. Утверждает, что все приказы исходили от вас.

– Это правда?

– Частично. Многие санкции действительно несут вашу подпись.

Сергей помолчал.

– Подпись – да. Но знал ли я, что подписываю? Знал ли, что за «списками на первую категорию» стоят живые люди, а не абстрактные враги?

– Это – вопрос для суда, товарищ Сталин.

– Именно. И на суде – пусть прозвучит всё. Пусть люди знают, как работала система. Как одни подписывали, не читая, а другие – выбивали то, что нужно было подписать.

Берия смотрел на него странно.

– Вы действительно хотите открытого суда?

– Хочу.

– Это будет… больно. Для многих.

– Будет. Но без боли нет выздоровления.

Первого июля Сергей подписал указ о создании комиссии по расследованию преступлений НКВД.

Председатель – Вышинский. Да, тот самый – прокурор, который вёл показательные процессы. Но именно поэтому – он знал, как система работала изнутри.

Члены комиссии – представители всех наркоматов, армии, партии. Широкий состав, чтобы никто не мог обвинить в предвзятости.

Задача – расследовать, задокументировать, предать гласности.

– Это – переворот, – сказал Молотов, когда увидел указ. – Ты понимаешь, Коба?

– Понимаю.

– Мы все окажемся под ударом. Все, кто подписывал.

– Да. И я – первый.

Молотов снял очки, потёр переносицу.

– Зачем тебе это?

– Затем, что без этого – ничего не изменится. Люди должны знать правду. Должны понять, что произошло. Иначе – повторится.

– А если не простят?

– Тогда – не простят. Но хотя бы будут знать, за что.

Молотов долго молчал.

– Ты стал другим, Коба, – сказал он наконец. – Я знаю тебя двадцать лет. И не узнаю.

– Может, это и есть настоящий я.

– Может. Или…

Он не договорил.

– Или – что?

– Ничего. Просто… иногда мне кажется, что с тобой что-то произошло. Что-то, чего ты не рассказываешь.

Сергей смотрел на него – на этого умного, осторожного человека, который был рядом столько лет.

– Вячеслав, есть вещи, которые лучше не знать.

– Даже друзьям?

– Особенно друзьям.

Второго июля – звонок от Светланы.

– Папа! Ты обещал приехать на выходные!

Сергей улыбнулся – впервые за дни.

– Обещал. И приеду.

– Правда? А то мама говорит, что ты всегда занят…

Мама. Надежда умерла пять лет назад. Светлана говорила о гувернантке – но называла её мамой.

– В субботу, – сказал он. – Заберу тебя, поедем на дачу. Будем гулять, читать, разговаривать.

– Ура! Я буду ждать!

Она повесила трубку, а Сергей ещё долго сидел, держа в руке молчащую трубку.

Глава 37
Отец

Суббота выдалась пасмурной, но тёплой.

Сергей выехал из Кремля в девять утра – раньше, чем планировал. Не мог ждать. После недели, заполненной допросами, докладами, интригами – хотелось чего-то простого. Человеческого.

Светлана жила в квартире на улице Грановского, в Доме на набережной. Элитное жильё для элиты – с консьержами, охраной, отдельным двором. Золотая клетка.

Кортеж остановился у подъезда. Охрана привычно рассредоточилась, перекрывая подходы. Жители дома, выглядывавшие из окон, быстро задёргивали шторы – визит Сталина не сулил ничего хорошего. Обычно.

Сергей поднялся на третий этаж. Дверь открылась раньше, чем он успел позвонить – Светлана ждала.

– Папа!

Она бросилась к нему, обняла. Одиннадцать лет, худенькая, рыжеватые волосы заплетены в косы.

– Здравствуй, рыжик.

Слово вырвалось само – откуда-то из глубины, из памяти тела, которое он занимал. Так называл её настоящий Сталин? Или это его собственное?

Светлана отстранилась, посмотрела на него снизу вверх.

– Ты приехал! Я думала – опять отменишь.

– Обещал – значит, приехал.

За спиной девочки появилась женщина – Лидия Георгиевна, гувернантка. Немолодая, строгая, с седой прядью в тёмных волосах.

– Товарищ Сталин, – она чуть поклонилась. – Светлана Иосифовна собрана. Вещи в машине?

– Не нужны вещи. Мы на день, не больше.

Светлана нахмурилась.

– Только на день?

– На день. Но целый день – только мы вдвоём.

Девочка просияла.

В машине Светлана болтала без умолку.

– А мы поедем на большую дачу или на маленькую? На большой – пруд, можно купаться. А на маленькой – лес, там белки. Я хочу на большую, но если ты хочешь на маленькую, то ладно, я не против, хотя на большой лучше, потому что там ещё качели…

Сергей слушал, кивал, улыбался.

Детская болтовня – бессмысленная и прекрасная. Никаких расстрельных списков, никаких интриг, никакой политики. Просто – ребёнок, который радуется встрече с отцом.

– На большую, – сказал он. – Искупаемся.

– Ура!

Ближняя дача – та, где неделю назад шёл бой – уже была приведена в порядок. Следы от пуль заделаны, ворота восстановлены, тела убраны. Как будто ничего не было.

Но Сергей помнил. И каждый раз, проезжая мимо ворот, видел – не новые створки, а искорёженный металл, кровь на асфальте, тела в серой предрассветной мгле.

Сегодня – не туда. Сегодня – на дальнюю дачу, в Зубалово. Там действительно был пруд и качели. И никаких воспоминаний о бое.

Зубалово встретило их тишиной.

Огромный деревянный дом, окружённый соснами. Пруд – небольшой, но чистый, с мостками для купания. Сад, заросший и немного запущенный.

Светлана выскочила из машины, побежала к качелям.

– Папа, смотри! Они ещё работают!

Сергей вышел следом, огляделся.

Охрана привычно заняла позиции – незаметно, но надёжно. Повар уже хлопотал на кухне – Сергей распорядился заранее. День должен быть идеальным.

– Покачай меня! – Светлана уже сидела на качелях, болтала ногами.

Сергей подошёл, толкнул качели. Легонько, потом сильнее.

– Выше! Ещё выше!

Он качал её и смотрел, как взлетают косички, как мелькает платье. Обычная картина – отец качает дочь. Миллионы отцов делают это каждый день.

Но он – не обычный отец. И она – не обычная дочь.

Через несколько лет она узнает правду. О репрессиях, о расстрелах, о системе, которую создал её отец. О миллионах погибших. О том, что имя Сталина станет синонимом террора.

Как она это переживёт? Как будет жить с этим знанием?

В его истории – плохо. Светлана Аллилуева сбежит из СССР, напишет мемуары, будет скитаться по миру. Умрёт в одиночестве, так и не найдя покоя.

Можно ли изменить её судьбу? Можно ли сделать так, чтобы ей не пришлось стыдиться своего отца?

– Папа, ты о чём думаешь?

Светлана уже слезла с качелей, стояла рядом.

– О разном, – ответил он. – О будущем.

– О каком будущем?

– О твоём. О том, какой ты вырастешь.

Светлана нахмурилась – серьёзно, по-взрослому.

– Я хочу стать учёным. Или писателем. Или… – она задумалась. – Или просто счастливой.

– Просто счастливой?

– Да. Это же самое главное, правда?

Сергей присел перед ней на корточки.

– Правда, – сказал он. – Самое главное.

Купались до обеда.

Вода была прохладной, но Светлана не замечала. Плескалась, ныряла, брызгалась. Сергей плавал рядом – неуклюже, тело Сталина было не создано для спорта.

– Папа, а почему ты так смешно плаваешь?

– Потому что старый.

– Ты не старый! Тебе только… – она задумалась, – пятьдесят семь?

– Пятьдесят восемь.

– Это не старый. Вот директору нашей школы – семьдесят, и он плавает хорошо. Я видела.

– Значит, директор – молодец. А я – нет.

Светлана засмеялась.

После купания – обед на веранде. Повар приготовил любимые блюда Светланы: борщ, котлеты, компот из вишни. Простая еда, не кремлёвские деликатесы.

– Папа, а почему ты раньше никогда не ездил со мной сюда?

Сергей отложил ложку.

– Был занят.

– Ты всегда был занят. Всю жизнь.

Горечь в голосе – детская, но настоящая.

– Я знаю, – сказал он. – Это… это было неправильно.

– А теперь – правильно?

– Теперь – пытаюсь исправить.

Светлана смотрела на него – внимательно, изучающе. Совсем как взрослая.

– Ты изменился, папа. Все это говорят.

– Кто – все?

– Лидия Георгиевна. Охрана. Даже Вася говорит – ты стал другим.

– Каким – другим?

– Добрее. И… грустнее.

Сергей не знал, что ответить.

– Может, просто – постарел.

– Нет, – Светлана покачала головой. – Не в этом дело. Ты раньше был… страшный. Я тебя боялась. А теперь – нет.

Страшный. Собственная дочь боялась отца.

– Прости, – сказал он.

– За что?

– За то, что ты боялась.

Светлана помолчала.

– Это не твоя вина, папа. Ты просто… ты был такой. А теперь – другой.

Она встала, обошла стол, обняла его.

– Мне нравится новый ты.

После обеда гуляли по лесу.

Тропинка вела через сосновый бор – тихий, пахнущий смолой. Светлана собирала шишки, показывала белок на ветках.

– Смотри, папа! Вон, видишь? Рыжая, с кисточками на ушах!

Сергей смотрел – не на белку, на дочь. На то, как она радуется простым вещам. Как загораются глаза от каждого открытия.

Ей одиннадцать лет. Через четыре года начнётся война. Ей будет пятнадцать – почти взрослая.

Что она увидит? Бомбёжки, эвакуацию, похоронки? Или – если удастся изменить историю – что-то другое?

– Папа, а правда, что будет война?

Он вздрогнул.

– Кто тебе сказал?

– Никто. Просто… все об этом говорят. Шёпотом, когда думают, что я не слышу. Про Германию, про Гитлера, про то, что он хочет напасть.

Сергей остановился.

– Да, – сказал он. – Война будет. Через несколько лет.

– И мы победим?

– Победим.

– Точно?

– Точно.

Светлана смотрела на него – серьёзно, без страха.

– Тогда ладно. Если ты говоришь – значит, так и будет.

Детская вера. Абсолютная, безусловная.

Он не имел права её обмануть.

Вечером сидели на веранде, смотрели на закат.

Небо окрасилось в оранжевый и розовый, сосны стали чёрными силуэтами. Тишина – только птицы и далёкий шум ветра.

– Папа, расскажи про маму.

Сергей напрягся.

Надежда. Надежда Аллилуева, вторая жена Сталина. Мать Светланы и Василия. Застрелилась в ноябре тридцать второго – то ли от депрессии, то ли от отчаяния.

Что он мог рассказать? Он не знал её. Знал только то, что читал в книгах – и это было мало.

– Что ты хочешь узнать?

– Какая она была? По-настоящему, не как в рассказах.

– А какие рассказы?

– Ну… что она была красивая и добрая. И что очень тебя любила.

Сергей молчал.

– Это правда? – спросила Светлана.

– Правда, – сказал он. Не зная, правда ли.

– А ты её любил?

Вопрос – простой и невозможный.

– Да, – сказал он. – Любил.

– А почему она умерла?

Сергей закрыл глаза.

Что ответить? Что её убили? Что она покончила с собой? Что настоящий Сталин довёл её до этого – равнодушием, жестокостью, изменами?

– Она болела, – сказал он наконец. – Внутри. Такая болезнь, которую не видно снаружи.

– Душевная болезнь?

– Можно и так сказать.

Светлана помолчала.

– Мне иногда снится, что она приходит. Сидит рядом с кроватью и смотрит. Не говорит ничего – просто смотрит.

– И что ты чувствуешь?

– Грусть. Очень сильную грусть. Как будто она хочет что-то сказать, но не может.

Сергей обнял её.

– Она хочет сказать, что любит тебя. Что всегда будет любить. Что бы ни случилось.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Возвращались в сумерках.

Светлана уснула в машине, положив голову ему на плечо. Сергей сидел неподвижно, боясь её разбудить.

За окном проплывала Москва – вечерняя, зажигающая огни. Обычный летний вечер. Обычная жизнь.

Но он знал, что ничего обычного в его жизни нет. И не будет.

Через несколько лет – война. Миллионы погибших. Разрушенные города, сожжённые деревни. Дети, потерявшие родителей. Родители, потерявшие детей.

Можно ли это предотвратить? Можно ли сделать так, чтобы жертв было меньше?

Он не знал. Но должен был попытаться.

Ради неё. Ради Светланы, которая спала у него на плече. Ради миллионов таких, как она.

У дома на Грановского Светлана проснулась.

– Уже приехали?

– Приехали.

– Папа, это был лучший день. Правда.

– Я рад.

Она обняла его – крепко, по-детски.

– Приезжай ещё. Пожалуйста.

– Приеду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она выскочила из машины, побежала к подъезду. У двери обернулась, помахала. И исчезла внутри. Сергей смотрел на закрывшуюся дверь. Обещание. Он дал обещание. И должен был его сдержать. Что бы ни случилось.

Глава 38
Солнце Испании

10 июля 1937 года

Заседание началось в полдень.

Кабинет для совещаний в Кремле – длинный стол, портреты на стенах, тяжёлые шторы на окнах. За столом – двенадцать человек: члены Политбюро, военные, представители разведки.

Сергей занял место во главе, оглядел присутствующих.

Молотов – справа, с блокнотом. Ворошилов – слева, в маршальском мундире. Дальше – Будённый, Шапошников, Уборевич. И отдельно, в конце стола – двое в штатском: Слуцкий из иностранного отдела НКВД и Берзин из военной разведки.

– Начнём, – сказал Сергей. – Товарищ Слуцкий, докладывайте.

Слуцкий встал – невысокий, лысоватый, с папкой в руках.

– Товарищ Сталин, товарищи. Ситуация в Испании за последний месяц существенно ухудшилась.

Он разложил на столе карту – Пиренейский полуостров, испещрённый стрелками и пометками.

– Шестого июля республиканские войска начали наступление под Брунете, западнее Мадрида. Цель – отвлечь силы мятежников от Северного фронта, где положение критическое. Первые два дня – успех, продвижение на пятнадцать километров. Но сейчас наступление захлебнулось.

– Причины? – спросил Ворошилов.

– Несколько, товарищ маршал. Первое – авиация противника. Франко перебросил под Брунете почти все свои истребители и бомбардировщики. Легион «Кондор» работает круглосуточно.

– Сколько самолётов?

– По нашим данным – около двухсот машин. Мессершмитты Bf-109, новая модификация. Превосходят наши И-16 по скорости и вооружению. Плюс бомбардировщики – «Хейнкели», «Юнкерсы».

Сергей слушал молча. Всё это он знал – из книг, из будущего. Брунете станет кровавой мясорубкой, республиканцы потеряют лучшие части и не добьются стратегического результата.

– Второе, – продолжал Слуцкий, – танки. Мятежники получили новую партию немецких Pz.I и итальянских «Ансальдо». Наши Т-26 по-прежнему превосходят их в огневой мощи, но у противника – численное преимущество.

– Сколько танков у нас? – спросил Будённый.

– В Испании сейчас – около ста пятидесяти машин. Из них боеспособных – не более ста. Потери высокие, запчастей не хватает.

Сергей взял карандаш, постучал по столу.

– Товарищ Слуцкий, вы говорите о тактике. А стратегическая картина?

Слуцкий помрачнел.

– Стратегически, товарищ Сталин, положение республики тяжёлое. Север практически потерян – Бильбао пал девятнадцатого июня, Сантандер под угрозой. Когда мятежники закончат с Севером, они перебросят силы на Центральный фронт. Это – вопрос месяцев.

– И тогда?

– Тогда у Франко будет численное превосходство по всем направлениям. Республика сможет держаться – год, может, полтора. Но без внешней помощи…

Он не договорил. Не нужно было.

Берзин поднялся следующим.

– Товарищ Сталин, разрешите дополнить по военной линии.

– Давай.

Берзин – высокий латыш с жёстким лицом – развернул свою карту, более детальную.

– Наши советники на местах сообщают о серьёзных проблемах в республиканской армии. Главное – командование. Единой структуры нет, каждая партия тянет в свою сторону. Коммунисты, анархисты, социалисты – все воюют по-своему.

– А интербригады?

– Интербригады – единственные дисциплинированные части. Но их мало, и потери – катастрофические. Под Брунете одиннадцатая и пятнадцатая бригады потеряли до сорока процентов личного состава за четыре дня.

Сорок процентов. Сергей помнил эти цифры. В его истории они были такими же – или хуже.

– Что с нашими людьми? – спросил он.

– Советские добровольцы – танкисты, лётчики, советники – несут потери. С начала года погибли сорок три человека, ранены более ста.

Ворошилов нахмурился.

– Это много. Слишком много для «ограниченного контингента».

– Война не бывает ограниченной, товарищ маршал, – ответил Берзин. – Люди гибнут одинаково – что в большой войне, что в малой.

Сергей встал, прошёлся вдоль стола.

– Товарищи, давайте разберёмся. Год назад мы приняли решение – помочь Испанской республике. Оружие, техника, специалисты. Цель была ясной: не дать фашизму победить, получить опыт современной войны, проверить нашу технику в боевых условиях.

Он остановился у карты.

– Что мы имеем сейчас? Республика проигрывает. Медленно, но верно. Наша помощь замедляет этот процесс, но не останавливает его. Почему?

Молчание.

– Товарищ Молотов, ваше мнение?

Молотов снял очки, протёр платком.

– Потому что помогаем не только мы, Коба. Германия и Италия снабжают Франко в три раза большем объёме. У них – промышленность ближе, логистика проще. Наши грузы идут морем, через Средиземное, где итальянские подлодки топят транспорты.

– Сколько потеряли?

– За последние три месяца – семь судов с грузом. Это тысячи тонн оружия и боеприпасов.

Сергей кивнул.

– То есть проблема не в том, что мы мало даём. Проблема – в доставке.

– И в том, что противник даёт больше, – добавил Ворошилов. – Немцы отправили в Испанию почти весь легион «Кондор» – это три сотни самолётов и пять тысяч человек. Итальянцы – целый корпус, пятьдесят тысяч солдат.

– А мы?

– Три тысячи специалистов. Танкисты, лётчики, советники, переводчики.

– Почему так мало?

Ворошилов замялся.

– Товарищ Сталин, вы сами определяли рамки операции. «Помощь, но не интервенция».

Сергей помнил. В его истории Сталин боялся прямого столкновения с Германией. Не хотел давать Гитлеру повод для войны раньше времени. Поэтому – «добровольцы», а не регулярные части. «Помощь», а не интервенция.

Но эта осторожность привела к поражению республики. К победе Франко. К тому, что фашизм укрепился в Европе.

Стоило ли действовать иначе?

– Товарищ Уборевич, – Сергей повернулся к командарму. – Вы были в Испании. Ваша оценка.

Уборевич встал – высокий, худощавый, с внимательными глазами. Месяц назад он сидел в камере на Лубянке. Теперь – снова в строю.

– Товарищ Сталин, я провёл в Испании четыре месяца. Видел бои под Мадридом, под Гвадалахарой, на Хараме. Могу сказать следующее.

Он подошёл к карте.

– Республиканская армия – это не армия в нашем понимании. Это – вооружённый народ. Храбрый, преданный, но необученный. Им противостоит профессиональная сила – марокканские части Франко, немецкие и итальянские «добровольцы».

– Чего им не хватает?

– Всего. Обученных офицеров, связи, координации. Артиллерия стреляет не туда, пехота атакует без поддержки танков, авиация работает сама по себе.

– А наши советники?

– Советники делают что могут. Но их слишком мало, и не всегда к ним прислушиваются. Испанцы – гордый народ, не любят указаний извне.

Уборевич помолчал.

– И ещё одно, товарищ Сталин. Немцы используют Испанию как полигон. Отрабатывают тактику, проверяют технику, обучают кадры. Каждый бой – для них урок. Они готовятся к большой войне.

– А мы?

– Мы – тоже. Но у нас меньше людей на месте. Меньше возможностей учиться.

Сергей вернулся на своё место, сел.

– Товарищи, я слышу одно: мы проигрываем. Медленно, но проигрываем. Вопрос: что делать?

Первым заговорил Ворошилов.

– Увеличить поставки. Больше самолётов, больше танков, больше боеприпасов.

– Через те же маршруты, где нас топят?

Ворошилов замялся.

– Можно искать альтернативы. Через Францию, например.

– Франция закрыла границу, – возразил Молотов. – Блюм боится Гитлера. Не хочет провоцировать.

– Тогда – больше кораблей, сильнее конвоирование.

– Это – эскалация, – сказал Сергей. – Если мы начнём топить итальянские подлодки – Муссолини ответит. И тогда – что? Война в Средиземноморье?

Молчание.

Сергей повернулся к Шапошникову – начальник оперативного управления Генштаба сидел тихо, делая пометки в блокноте.

– Борис Михайлович, ваше мнение?

Шапошников поднял голову.

– Товарищ Сталин, позвольте говорить прямо?

– Для этого и собрались.

– Испания – не главное. Главное – то, что будет после. Война с Германией – через несколько лет, это очевидно. Испания – репетиция. Вопрос: чему мы там учимся?

– И чему же?

– Тому, что наша техника устарела. Тому, что наша тактика не соответствует современной войне. Тому, что немцы впереди – в авиации, в связи, в координации.

Он встал, подошёл к карте.

– Вот смотрите. Немцы в Испании отрабатывают концентрированный удар авиации по узкому участку фронта. Сначала – бомбардировка, потом – штурмовка, потом – танки при поддержке пехоты. Это и есть будущий блицкриг.

– Мы это знаем?

– Знаем. Наши советники докладывают. Но одно дело – знать, другое – уметь противостоять.

– Что нужно?

– Новые самолёты, которые превосходят немецкие. Новые танки с противоснарядной бронёй. Новая тактика, основанная на взаимодействии родов войск. И – время. Время, чтобы всё это создать и внедрить.

Сергей кивнул.

– Время – есть.

В разговор вступил Берия – молча сидевший до этого в углу.

– Товарищ Сталин, разрешите по разведывательной линии?

– Давай.

Берия встал, одёрнул китель.

– Наши источники в Берлине сообщают: немцы рассматривают Испанию как временный проект. Главная цель Гитлера – не Пиренеи, а Восточная Европа. Чехословакия, Польша, затем – мы.

– Это известно.

– Да, но есть новое. Немецкое командование оценивает итоги Испании скептически. Техника – хорошая, но тактика – сырая. Потери в людях и машинах – выше ожидаемых. Гитлер недоволен темпами.

– Что это значит для нас?

– Это значит, что у немцев тоже есть проблемы. Они не так сильны, как кажутся. Их хвалёный легион «Кондор» несёт потери, пилоты устают. Если мы найдём способ увеличить давление…

– Какой способ?

Берия помялся.

– Есть варианты. Диверсии в тылу Франко. Саботаж на путях снабжения из Германии и Италии. Наши агенты могли бы…

– Нет, – перебил Сергей. – Если только очень аккуратно, без следов ведущих к нам.

– Это война, товарищ Сталин. На войне…

– Но не наша.

Берия замолчал, но по лицу было видно – не согласен.

Слово взял Будённый – красный кавалерист, герой Гражданской.

– Товарищ Сталин, а может – ну её, эту Испанию?

Все повернулись к нему.

– Что ты имеешь в виду, Семён Михайлович?

– А то и имею. Льём туда ресурсы, теряем людей и технику – а толку? Республика всё равно проиграет, рано или поздно. Так зачем тратиться?

– А фашизм?

– Фашизм – он и без Испании есть. Гитлер, Муссолини – они никуда не денутся. Победит Франко или нет – для нас разницы мало. Всё равно придётся воевать.

Молотов покачал головой.

– Семён Михайлович, ты упрощаешь. Испания – это не только территория. Это – символ. Если республика падёт, фашизм покажется непобедимым. Это ударит по коммунистическому движению во всём мире.

– А если мы надорвёмся, помогая – это не ударит?

– Не надорвёмся. Ресурсы есть.

– Ресурсы есть, – согласился Будённый. – Но они нужны здесь, не там. Танки, самолёты, обученные кадры – всё это пригодится, когда немец придёт к нашим границам.

Сергей слушал спор и думал.

В его истории – Испания была проиграна. Республика продержалась до весны тридцать девятого, потом – пала. Франко правил сорок лет. Советский Союз потратил огромные средства и получил… что?

Опыт. Боевой опыт, который спас много жизней в сорок первом. Пилоты, воевавшие в Испании, стали асами Великой Отечественной. Танкисты – командирами бригад и корпусов. Советники – генералами.

Но этот опыт достался дорогой ценой. Тысячи погибших, миллионы потраченных рублей. И всё равно – республика проиграла.

Можно ли изменить этот исход? Можно ли спасти Испанию?

Или – нужно признать поражение и сосредоточиться на главном?

– Товарищи, – сказал он, прерывая спор. – Я услышал все мнения. Теперь – мои выводы.

Все замолчали.

– Первое. Испанию бросать нельзя. Будённый прав в одном – победа там маловероятна. Но поражение тоже имеет цену. Цену престижа, цену морали. Если мы уйдём сейчас – это будет предательство. Наши люди там сражаются и гибнут. Мы не можем сказать им: всё, хватит, собирайте вещи.

Он встал, подошёл к карте.

– Второе. Но и безоглядно лить ресурсы – неразумно. Шапошников прав: главная война – впереди. К ней нужно готовиться. Каждый танк, каждый самолёт, каждый обученный боец – нужен здесь, не в Испании.

Он провёл пальцем по карте – от Мадрида до Берлина.

– Значит, нужен баланс. Помогать – но разумно. Не бросать – но и не жертвовать главным ради второстепенного.

– Конкретно, товарищ Сталин? – спросил Ворошилов.

– Конкретно – следующее. Поставки техники – сохранить на текущем уровне, не увеличивать. Но изменить структуру: меньше танков, больше противотанковых орудий. Республике нужно обороняться, не наступать.

Ворошилов записывал.

– По тактике, – Сергей посмотрел на Уборевича. – Всё, что узнали в Испании – в учебные программы. Немецкая тактика, слабые места, способы противодействия. Каждый командир от комбата и выше должен это знать.

– Сделаем, товарищ Сталин.

– И последнее. По политической линии.

Он повернулся к Молотову.

– Вячеслав, нужно активизировать работу в Лиге Наций. Давить на Францию и Англию. Они сидят и смотрят, как фашизм побеждает у них под носом. Пусть хотя бы откроют границу для гуманитарных грузов.

– Это сложно, Коба. Чемберлен и Блюм боятся Гитлера больше, чем хотят помочь республике.

– Знаю. Но пробовать нужно. Хотя бы для истории – чтобы потом не говорили, что мы сидели сложа руки.

Совещание продолжалось ещё два часа.

Обсуждали детали: маршруты поставок, состав грузов, ротацию личного состава. Берзин докладывал о потерях – поимённо, с обстоятельствами гибели. Слуцкий – о работе агентуры в тылу Франко.

Сергей слушал, задавал вопросы, делал пометки.

Испания. Далёкая страна, где советские люди умирали за чужую свободу. За идею, которая – он знал – обречена на поражение.

Но из этого поражения можно было извлечь урок. Урок, который спасёт миллионы жизней через четыре года.

Если успеть его усвоить.

К вечеру обсудили всё.

Ворошилов собирал бумаги, Молотов что-то дописывал в блокноте. Остальные – устало переглядывались, ждали завершения.

– Товарищи, – сказал Сергей. – Подведём итоги.

Все выпрямились.

– Решения следующие. Первое: поставки в Испанию – сохранить, но скорректировать структуру согласно сегодняшним обсуждениям. Товарищ Ворошилов – ответственный.

– Слушаюсь.

– Второе: ротация личного состава – организовать в течение месяца. Товарищ Берзин – доклад через две недели.

– Понял, товарищ Сталин.

– Третье: обобщение боевого опыта – приоритетная задача. Товарищ Уборевич, создай рабочую группу. Сроки – к сентябрю первые материалы должны быть в войсках.

– Сделаем.

– Четвёртое: дипломатическая работа – усилить. Товарищ Молотов, подготовь ноту в Лигу Наций. Пусть знают нашу позицию.

– Хорошо, Коба.

Сергей оглядел присутствующих.

– Вопросы есть?

Молчание.

– Тогда – все свободны.

Сергей остался один.

Он подошёл к окну, посмотрел на вечернюю Москву.

Где-то там, за тысячи километров – Испания. Страна, охваченная войной. Советские танкисты и лётчики – воюют, гибнут, учатся.

И всё это – ради чего?

Ради того, чтобы через четыре года быть готовыми. Ради того, чтобы когда немецкие танки хлынут через границу – было чем их встретить.

Испания – школа. Жестокая, кровавая школа. Но другой нет.

Сергей отвернулся от окна.

Совещание закончилось. Решения приняты. Машина запущена.

Теперь – ждать результатов. И надеяться, что их хватит.