Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 61 страниц)

Глава 42
О проблемах зимней формы

2 августа 1937 года

Совещание по вопросам снабжения армии началось в три часа дня.

За столом – Ворошилов, начальник тыла РККА Хрулёв, несколько интендантов в форме. Вопросы рутинные: обмундирование, продовольствие, снаряжение. Скучная, но необходимая работа.

Сергей слушал доклады, делал пометки. Цифры, графики, проценты выполнения плана. Всё как обычно.

– По зимнему обмундированию, – докладывал Хрулёв, листая бумаги. – План на текущий год выполнен на восемьдесят семь процентов. Основные позиции – шинели, валенки, рукавицы. Проблема с ватными штанами – не хватает ваты.

– Качество? – спросил Сергей.

– Соответствует нормативам, товарищ Сталин.

– Нормативам соответствует. А бойцы не мёрзнут?

Хрулёв замялся.

– Жалобы есть, товарищ Сталин. Но это… это неизбежно. Зимой всегда холодно.

Сергей отложил карандаш.

– Товарищ Хрулёв, расскажи мне про текущую зимнюю форму. Из чего она сделана?

– Шинель – сукно, шерсть с добавлением хлопка. Подкладка – байка. Ватник – хлопковая вата между слоями ткани. Валенки – войлок.

– А нательное бельё?

– Хлопок, товарищ Сталин. Стандартное.

Сергей кивнул.

В его памяти – обрывки знаний из будущего. Финская война, сорок первый год. Бойцы, замерзающие в окопах. Обморожения, потери от холода – иногда больше, чем от пуль.

Хлопок – плохо держит тепло. Намокает и не сохнет. Вата – сбивается, теряет свойства. Стандартная форма – для средней полосы, не для сильных морозов.

Но говорить об этом прямо – нельзя. Нельзя объяснять, откуда он знает.

– У меня вопрос, – сказал он. – Как обстоят дела с шерстью?

– С шерстью, товарищ Сталин?

– Да. Натуральной шерстью. Овечьей, верблюжьей.

Хрулёв переглянулся с интендантами.

– Шерсть используется для шинелей, товарищ Сталин. Но в ограниченных количествах – дорого, сложно в обработке.

– А для белья?

– Для белья – не используется. Дорого и… и не принято.

Сергей встал, прошёлся вдоль стола.

– Товарищи, я недавно читал отчёт о нашей экспедиции в Монголию. Там упоминалось, что монголы зимой не мёрзнут даже в сорокаградусный мороз. Знаете почему?

Молчание.

– Потому что носят одежду из шерсти яков и верблюдов. Несколько слоёв – и никакой холод не страшен.

Он повернулся к Хрулёву.

– Вопрос: можем ли мы сделать что-то подобное для армии?

Хрулёв растерялся.

– Товарищ Сталин, это… это потребует изучения. У нас нет опыта работы с такими материалами.

– Так получите опыт. Для этого и существует армия – чтобы учиться.

– Но объёмы… Одеть всю армию в шерсть – это миллионы комплектов. Столько шерсти просто нет.

– Я не говорю о всей армии. Пока – эксперимент. Сто комплектов. Для сравнения с текущей формой.

– Сто комплектов?

– Да. Из монгольской шерсти – верблюжьей или яка. Полный комплект зимнего обмундирования: бельё, свитер, штаны, носки. И – стандартный комплект, для сравнения.

Сергей вернулся к столу, сел.

– Проведём испытания. В реальных условиях, с реальными бойцами. Посмотрим, что лучше держит тепло, что удобнее, что практичнее.

Ворошилов поднял руку.

– Товарищ Сталин, разрешите вопрос?

– Давай.

– Зачем это нужно? Текущая форма – проверена годами. Бойцы привыкли.

– Привыкли мёрзнуть?

Ворошилов замялся.

– Ну… зимой всегда холодно…

– Холодно – да. Но можно мёрзнуть меньше. Если форма лучше.

Сергей посмотрел на него.

– Климент Ефремович, у нас большая страна. Сибирь, Дальний Восток, Заполярье. Там зимой – не минус десять, а минус сорок. Текущая форма для таких условий – не годится.

– Но мы же не воюем в Сибири…

– Пока не воюем. Но армия должна быть готова ко всему. В том числе – к холоду.

После совещания Сергей задержал Хрулёва.

– Андрей Васильевич, разговор на минуту.

Хрулёв остался – напряжённый, настороженный.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Насчёт эксперимента с шерстью. Это – не прихоть. Это – важно.

– Я понял, товарищ Сталин.

– Не уверен, что понял. Поэтому объясню. Боец, который мёрзнет – плохо воюет. Плохо стреляет, плохо думает, плохо выполняет приказы. А боец, которому тепло – воюет хорошо.

Он помолчал.

– В будущих конфликтах – возможных конфликтах – нам может понадобиться воевать зимой. В сильный мороз. И я хочу, чтобы наши бойцы были к этому готовы.

Хрулёв кивнул.

– Понял, товарищ Сталин. Сделаю.

– Сроки – два месяца. К октябрю – сто комплектов должны быть готовы. Испытания – в ноябре-декабре, когда начнутся морозы.

– Где брать шерсть?

– В Монголии. У нас там – хорошие отношения. Договорись через наркомат внешней торговли.

– А если не успеют?

– Успеют. Проследи.

Хрулёв ушёл.

Сергей остался в кабинете, глядя на карту на стене.

Монголия. Далёкая страна, союзник СССР. Там – бескрайние степи, суровые зимы, и люди, которые научились выживать в этих условиях.

Их опыт – бесценен. Тысячи лет жизни в холоде научили монголов многому. Одежда из шерсти яков – тёплая, лёгкая, не промокает. Идеальная для армии.

Но внедрить это – сложно. Промышленность настроена на хлопок и вату. Переучивать – долго, дорого. Сопротивление – неизбежно.

Поэтому – эксперимент. Сто комплектов. Доказать на практике, что шерсть лучше. А потом – расширять.

К сорок первому году – может быть, удастся одеть хотя бы часть армии. Те части, которые будут воевать на севере.

Если удастся – тысячи жизней будут спасены.

Вечером – звонок от Молотова.

– Коба, что за история с монгольской шерстью?

– Уже доложили?

– Хрулёв звонил. Говорит – срочный заказ, два месяца сроку. Интересуется, чья это инициатива.

– Моя.

Пауза.

– Зачем?

– Хочу проверить кое-что. Есть гипотеза, что шерстяная форма лучше держит тепло, чем ватная.

– И для этого нужно сто комплектов из Монголии?

– Для эксперимента – да. Если подтвердится – будем думать о массовом производстве.

Молотов помолчал.

– Коба, ты что-то задумал. Что?

Сергей усмехнулся.

– Вячеслав, я думаю о том, как сделать армию сильнее. Это – моя работа.

– Зимняя форма – это «сильнее»?

– Боец, который не мёрзнет – сильнее бойца, который мёрзнет. Это очевидно.

– Допустим. Но почему именно сейчас? Почему такая срочность?

Сергей не ответил сразу.

Как объяснить? Как сказать, что через два года – Финляндия, а через четыре – немцы под Москвой? Что каждая мелочь имеет значение? Что тёплые носки могут спасти столько же жизней, сколько танки?

Нельзя. Нельзя говорить прямо.

– Потому что на подготовку нужно время, Вячеслав. Если эксперимент удастся – до следующей зимы можно успеть наладить производство. Если затянуть – не успеем.

– Успеть к чему?

– К тому моменту, когда это понадобится.

Молотов вздохнул.

– Ладно, Коба. Ты – хозяин. Но иногда мне кажется, что ты знаешь что-то, чего не говоришь.

– Может быть.

– Это – не ответ.

– Это – единственный ответ, который я могу дать.

Ночью Сергей просматривал документы по снабжению армии.

Скучные бумаги – накладные, отчёты, спецификации. Но за ними – жизни людей. Бойцов, которые будут носить эту форму, есть это продовольствие, стрелять из этого оружия.

Он делал пометки на полях. Вопросы, которые нужно задать. Проблемы, которые нужно решить.

Обувь – валенки хороши в сухой мороз, но намокают в оттепель. Нужны альтернативы.

Рукавицы – тёплые, но неудобные для стрельбы. Нужны перчатки с отдельными пальцами, но тоже тёплые.

Маскхалаты – белые, для зимы. Есть ли в достаточном количестве?

Палатки – утеплённые, для ночёвки в поле. Какие есть, какие нужны?

Мелочи. Десятки, сотни мелочей. Каждая – может стоить жизни.

На следующий день – ещё одно совещание.

На этот раз – по продовольствию. Калорийность пайка, состав, хранение.

Сергей задавал вопросы.

– Какой паёк в зимнее время?

– Стандартный, товарищ Сталин. Хлеб, крупа, мясо, сахар, овощи.

– Калорийность?

– Три тысячи двести килокалорий в сутки.

– Зимой – нужно больше.

Интендант моргнул.

– Простите, товарищ Сталин?

– В холоде организм тратит больше энергии на согревание. Три тысячи двести – мало.

– Но… Но…

– Значит, нужно увеличить запасы. Или – найти более калорийные продукты.

Он посмотрел на присутствующих.

– Товарищи, я не требую невозможного. Я требую – думать. Армия должна быть готова воевать в любых условиях. В том числе – в зимних. И снабжение должно этому соответствовать.

После совещания – разговор с Ворошиловым.

– Коба, ты что задумал? – маршал был встревожен. – Зимняя форма, зимний паёк… Мы что, собираемся воевать на Северном полюсе?

– Нет, Климент Ефремович. Но армия должна быть готова ко всему.

– К чему – «ко всему»?

Сергей посмотрел на него.

– К любому развитию событий. К любому противнику. К любой местности.

– Ты говоришь загадками.

– Я говорю то, что считаю нужным.

Ворошилов нахмурился.

– Ладно. Ты – хозяин. Но эти эксперименты с шерстью… Люди будут смеяться.

– Пусть смеются. Смех – не страшно. Страшно – когда бойцы замерзают насмерть.

Через неделю – первый отчёт от Хрулёва.

'Товарищу Сталину.

Докладываю о ходе выполнения вашего указания по изготовлению экспериментальных комплектов зимнего обмундирования.

Связались с торгпредством в Монголии. Заказана партия верблюжьей шерсти – 500 кг. Срок поставки – три недели.Найдена артель в Казахстане, имеющая опыт работы с верблюжьей шерстью. Заключён договор на изготовление экспериментальных комплектов.Разработаны чертежи комплекта: нательное бельё (рубаха и кальсоны), свитер, штаны, носки, подшлемник.

Сроки: первые образцы – к 15 сентября, полная партия – к 1 октября.

Начальник тыла РККА Хрулёв.'

Сергей прочитал отчёт, сделал пометку: «Хорошо. Проследить за качеством».

Работа шла. Медленно, но шла. К зиме – будет что испытывать. А потом – видно будет.

Глава 43
Кто вы есть товарищ Хрущев?

8 августа 1937 года

Ночь не приносила покоя.

Потолок. Тени. Два часа – и голова работает яснее, чем днём. Танки, самолёты, шерсть, Испания. Бесконечный поток дел, которые нужно было решать.

Но сегодня ночью мысли свернули в другую сторону.

Люди. Не техника, не планы – люди. Те, кого он знал по книгам из будущего. Те, кто сыграл свою роль в истории – хорошую или плохую.

Многих он уже встречал здесь. Тухачевский – спасён. Якир, Уборевич – живы. Кошкин работает над танками, Поликарпов – над самолётами. Это – те, кого нужно было защитить.

Но были и другие. Те, о ком он почти не думал. Те, чья судьба в другой жизни сложилась скверно – и не только для них.

Сергей сел на кровати, потёр лицо руками.

Павлов. Дмитрий Григорьевич Павлов.

Имя всплыло в памяти неожиданно. Командир танковой бригады в Испании, потом – командующий Западным особым военным округом. Человек, который в июне сорок первого потерял фронт. Котлы под Минском, сотни тысяч пленных, катастрофа первых недель войны.

Расстрелян в июле сорок первого. За «трусость, бездействие, развал управления».

Был ли он виноват? Сергей помнил споры историков. Одни считали Павлова бездарным командиром, другие – козлом отпущения, на которого списали системные ошибки. Правда, как обычно, была где-то посередине.

Но сейчас – август тридцать седьмого. Павлов ещё не командует округом. Он – в Испании, воюет с франкистами. Герой, орденоносец.

Что с ним делать?

Сергей встал, подошёл к окну.

За стеклом – темнота, огни охраны. Тихая августовская ночь.

Павлов ещё ничего не сделал. Никаких преступлений, никаких ошибок. Сейчас он – храбрый командир, рискующий жизнью в чужой стране.

Можно ли наказывать человека за то, что он ещё не совершил? За то, что он совершит – или не совершит – к сорок первому году?

Нет. Это было бы несправедливо. И глупо.

Но можно – наблюдать. Оценивать. Понимать, на что человек способен.

Павлов – храбрый. Это несомненно. В Испании он лично водил танки в атаку, рисковал жизнью. Но храбрость и умение командовать – разные вещи. Командир бригады и командир округа – разный масштаб, разная ответственность.

Его повысили слишком быстро. От командира бригады – до командующего округом за три года. Не хватило опыта, не хватило понимания масштаба.

Здесь – можно сделать иначе. Не мешать карьере, но и не форсировать. Дать время вырасти, набраться опыта. И – присмотреться. Понять, способен ли он на большее.

Сергей вернулся к кровати, но ложиться не стал. Сел в кресло, закурил.

Ещё одно имя крутилось в голове. Неприятное, скользкое.

Хрущёв.

Никита Сергеевич Хрущёв.

Сергей помнил его хорошо – по фильмам, по книгам, по воспоминаниям очевидцев. Лысый, крикливый, с украинским акцентом. Человек, который после смерти Сталина развенчает «культ личности». Который расскажет о репрессиях, о расстрелах, о ГУЛАГе.

И который сам – подписывал расстрельные списки. Требовал увеличения «лимитов» на аресты. Был одним из самых рьяных исполнителей террора.

Сейчас – август тридцать седьмого. Хрущёв – первый секретарь Московского горкома. Один из руководителей столицы, член ЦК. На хорошем счету, на подъёме.

Что он делает прямо сейчас?

Сергей попытался вспомнить. Тридцать седьмой – пик репрессий в Москве. Тысячи арестов, расстрелов. Хрущёв – активно участвовал, требовал, подписывал.

Но здесь – история другая. Ежов арестован, репрессии сворачиваются. Что делает Хрущёв в этих условиях?

Подстраивается? Выжидает? Или – готовит что-то?

Утром Сергей вызвал Берию.

Нарком НКВД явился через час – подтянутый, свежий, как будто не было бессонной ночи.

– Товарищ Сталин, вызывали?

– Садись, Лаврентий Павлович. Разговор будет долгий.

Берия сел, достал блокнот.

– Слушаю.

– Мне нужна информация. По двум людям.

– Каким?

– Первый – Павлов Дмитрий Григорьевич. Командир танковой бригады, сейчас в Испании.

Берия записал.

– Что именно интересует?

– Всё. Биография, характеристики, отзывы командиров. Как воюет, как командует, какие у него сильные и слабые стороны.

– Сделаем, товарищ Сталин. Что-то конкретное ищете?

– Хочу понять, на что он способен. Храбрый – это я знаю. А дальше?

– Второй?

– Хрущёв Никита Сергеевич. Первый секретарь Московского горкома.

Берия чуть приподнял бровь.

– Хрущёв? Что-то случилось?

– Ничего не случилось. Просто хочу знать, чем он занимается. Как работает, с кем встречается, какие решения принимает.

– Это… это деликатный вопрос, товарищ Сталин. Хрущёв – член ЦК, руководитель столицы. Наблюдение за ним…

– Я не говорю о наблюдении. Я говорю об информации. Открытой, доступной. Отчёты о работе горкома, решения бюро, выступления на собраниях.

Берия расслабился.

– Это – без проблем. Подготовлю сводку.

– И ещё – его участие в репрессиях. При Ежове. Какие списки подписывал, какие лимиты запрашивал.

Пауза. Берия снял пенсне, протёр. Надел. Посмотрел так, словно заново примерялся к собеседнику.

– Товарищ Сталин, это есть в архивах НКВД. Но… Хрущёв действовал в рамках тогдашней политики. Как и многие другие.

– Я знаю. Мне нужны факты, не оценки. Сколько арестов было в Москве при нём, сколько расстрелов. Цифры.

– Сделаю.

После ухода Берии Сергей долго сидел, глядя в окно.

Хрущёв. Сложная фигура.

С одной стороны – активный участник репрессий. Человек, который отправлял на смерть тысячи. Который потом, через двадцать лет, будет рассказывать о «преступлениях Сталина», забывая о собственной роли.

С другой – он ещё ничего не сделал. Здесь, в этой реальности, репрессии сворачиваются. Ежов арестован, Берия получил приказ действовать в рамках закона. Списки, которые Хрущёв подписывал в той реальности, – здесь, возможно, не существуют.

Можно ли судить человека за то, что он сделал в другой реальности?

Нет. Но можно – присмотреться. Понять, что он за человек. Какие у него амбиции, какие методы.

И – быть готовым. Если пойдёт по знакомой дороге – остановить. Если нет – оставить в покое.

Через три дня Берия принёс отчёт.

Две папки – толстые, с грифом «секретно».

– По Павлову, товарищ Сталин, – он положил первую папку на стол. – Биография, характеристики, отчёты из Испании.

Сергей открыл, пролистал.

Павлов Дмитрий Григорьевич, 1897 года рождения. Из крестьян. Участник империалистической войны и Гражданской. Командир танковой бригады с 1936 года. В Испании – с октября того же года.

Характеристики – положительные. «Храбр», «инициативен», «лично водит танки в бой». «Пользуется авторитетом у подчинённых».

Но были и замечания. «Склонен к импровизации», «иногда пренебрегает планированием», «переоценивает свои силы».

Сергей отложил папку.

– Что думаешь?

Берия пожал плечами.

– Храбрый командир, товарищ Сталин. Хороший командир тактического звена. Но… стратег ли? Не уверен.

– Почему?

– Слишком любит лично участвовать. Командир бригады, который сам ведёт танк в атаку – это красиво, но это не командование. Командир должен управлять, а не драться.

Он знал это. Не из докладов – из памяти, которой не должно было быть.

– Ладно. Что по Хрущёву?

Берия положил вторую папку.

– Сложнее, товарищ Сталин. Много материала.

Сергей открыл.

Хрущёв Никита Сергеевич, 1894 года рождения. Из рабочих. Участник Гражданской войны. Партийный работник с двадцатых годов. Первый секретарь Московского горкома с 1935 года.

Характеристики – положительные. «Энергичен», «инициативен», «хороший организатор». «Близок к массам», «популярен среди рабочих».

Но дальше – цифры. Те самые, которые Сергей просил.

Аресты в Москве и области за 1936–1937 годы. Тысячи имён, тысячи судеб.

Списки, завизированные Хрущёвым. Резолюции: «Согласен», «Утверждаю», «Ускорить».

Запросы на увеличение «лимитов» – квот на расстрелы и лагерные сроки.

Сергей читал и чувствовал, как внутри поднимается холод.

Те самые списки, которые в другой реальности погубили тысячи. Здесь – многие из них, возможно, остались живы. Репрессии свернулись раньше, Ежов арестован.

Но Хрущёв – подписывал. Требовал. Участвовал.

Пока – до ареста Ежова.

А после?

– Что он делает сейчас? – спросил Сергей.

Берия достал ещё несколько листов.

– После ареста Ежова – резко изменил курс. Публично осудил «перегибы», выступил за «восстановление социалистической законности». На последнем пленуме горкома – говорил о необходимости «исправления ошибок».

– То есть – перестроился?

– Так точно, товарищ Сталин. Очень быстро перестроился. Буквально за неделю.

Сергей усмехнулся.

– Гибкий человек.

– Очень гибкий. Умеет чувствовать, куда ветер дует.

– Это хорошо или плохо?

Берия помедлил.

– Зависит от того, чей ветер, товарищ Сталин.

После ухода Берии Сергей долго сидел над папками.

Два человека. Два разных случая.

Павлов – храбрый, но ограниченный. Хороший тактик, но слабый стратег. Его нельзя ставить на большие должности – не справится. Но нельзя и списывать – в нужном месте он будет полезен.

Решение: оставить на среднем уровне. Командир дивизии, максимум – корпуса. Не выше. Пусть воюет там, где может – в бою, а не в штабе.

Хрущёв – сложнее. Умный, гибкий, амбициозный. Умеет приспосабливаться, умеет выживать. При Ежове – был палачом. После Ежова – стал «борцом с перегибами».

Странная работа – судить людей за то, что они ещё не сделали. За потенциал, за склонности, за возможности.

Несправедливо? Может быть. Но у него не было выбора. Он знал будущее – или его версию. И должен был использовать это знание.

Чтобы будущее стало другим.

Вечером – звонок от Светланы.

– Папа! Ты обещал приехать в воскресенье!

– Обещал. И приеду.

– Правда? А то ты всё время занят…

– В воскресенье – не занят. Поедем на дачу, будем гулять.

– Ура!

Глава 44
Пособник

15 августа 1937 года

Папка лежала на столе уже неделю.

Сергей возвращался к ней каждый вечер. Перечитывал документы, изучал цифры, вглядывался в резолюции с размашистой подписью «Хрущёв».

Списки на арест. Списки на расстрел. Запросы на увеличение лимитов.

«Прошу увеличить лимит по первой категории на 2000 человек…»

Первая категория – расстрел. Две тысячи человек – одним росчерком пера.

И таких запросов – десятки. Только за первую половину тридцать седьмого года.

Сергей закрыл папку, потёр глаза.

Решение созрело постепенно, за эти семь дней. Не импульс – холодный расчёт.

Хрущёв – опасен. Не потому что силён, а потому что гибок. Человек без принципов, без границ. Сегодня – подписывает расстрельные списки, завтра – осуждает репрессии. Послезавтра – снова что-нибудь другое.

Такие люди – самые опасные. Они всегда на стороне победителя. И всегда готовы предать, когда ветер меняется.

Хрущёв пережил всех. Пережил Сталина, пережил Берию, пережил десятки других. Дождался своего часа – и ударил. Развенчал «культ личности», похоронил сталинскую систему.

Плохо это или хорошо – вопрос сложный. Репрессии нужно было осудить. Но Хрущёв сделал это не из принципа – из расчёта. Чтобы укрепить свою власть, чтобы списать на мёртвого Сталина собственные грехи.

Здесь – можно сделать иначе. Здесь – Хрущёв ещё не стал тем, кем станет. Но документы уже есть. Подписи уже стоят. Основания – тоже.

Пособничество Ежову. Участие в незаконных репрессиях. Этого достаточно.

Утром Сергей вызвал Берию.

– Лаврентий Павлович, по Хрущёву. Есть решение.

Берия достал блокнот.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Начинаем дело. Как пособника Ежова.

Пауза. Берия смотрел на него – внимательно, без выражения.

– Конкретные обвинения?

– Участие в незаконных репрессиях. Подписание расстрельных списков без должной проверки. Запросы на увеличение лимитов, превышающие всякие разумные пределы.

– Это… это применимо ко многим, товарищ Сталин. Не только к Хрущёву.

– Знаю. Но Хрущёв – особый случай. Он был одним из самых активных. Смотри сам.

Сергей открыл папку, показал документы.

– Вот запрос от третьего февраля. Просит увеличить лимит по первой категории на две тысячи человек. Вот – от пятнадцатого марта. Ещё полторы тысячи. Вот – от второго апреля. Тысяча.

Он перелистнул страницы.

– Итого за три месяца – запросил расстрелять четыре с половиной тысячи человек. Только в Москве и области. Это – не рядовой исполнитель. Это – активный участник.

Берия молчал, изучая документы.

– Товарищ Сталин, разрешите вопрос?

– Давай.

– Почему именно Хрущёв? Есть другие – не менее активные. Эйхе, например. Или Постышев.

Сергей откинулся в кресле.

– Потому что Хрущёв – в Москве. На виду. Его дело будет показательным. Сигналом для остальных.

– Каким сигналом?

– Что пособничество Ежову – не сойдёт с рук. Что подписи под расстрельными списками – не забудутся. Что каждый ответит за свои действия.

Берия кивнул медленно.

– Как действуем?

– Для начала – собери полное досье. Все документы с его подписью за тридцать шестой и тридцать седьмой годы. Все запросы, все резолюции. И – свидетельские показания. Наверняка есть люди, которые видели, как он действовал.

– Аресты проводить?

– Пока нет. Сначала – материалы. Когда будет достаточно – доложишь.

– Сроки?

– Две недели. К первому сентября хочу видеть полную картину.

После ухода Берии Сергей долго сидел неподвижно.

Решение принято. Механизм запущен.

Хрущёв – первый. За ним – другие. Эйхе, Постышев, десятки региональных руководителей, которые подписывали списки не глядя. Которые требовали больше арестов, больше расстрелов.

Система должна очиститься. Не формально – по-настоящему. Те, кто творил террор – должны ответить.

Но где граница? Где провести черту между исполнителем и преступником?

Рядовой следователь, который выбивал показания – виноват? Да. Но он выполнял приказы.

Начальник управления, который отдавал приказы – виноват больше? Да. Но и он выполнял приказы сверху.

А тот, кто был сверху? Нарком? Член Политбюро? Сам Сталин?

Сергей потёр лицо руками.

Настоящий Сталин – главный виновник. Он создал систему, он её запустил. Он подписывал списки – тысячи, десятки тысяч имён.

Но настоящего Сталина больше нет. Есть он – человек из другого времени, в чужом теле. Человек, который пытается исправить то, что натворил его предшественник.

Можно ли судить себя за чужие преступления?

Нет. Но можно – нести ответственность. Исправлять, менять, спасать.

И – наказывать тех, кто виноват. По-настоящему виноват.

Через три дня – первый доклад Берии.

– Товарищ Сталин, по Хрущёву. Собрали предварительные материалы.

Он положил на стол новую папку – толще предыдущей.

– Что там?

– Документы с его подписью – сто сорок семь единиц. Запросы на увеличение лимитов – одиннадцать. Резолюции на расстрельных списках – восемьдесят три.

– Общее число жертв?

– По нашим подсчётам – около восьми тысяч человек. Расстреляны или отправлены в лагеря по спискам, которые он завизировал.

Восемь тысяч. Он помнил – цифры могли быть ещё выше. Репрессии свернулись раньше.

Но восемь тысяч – это восемь тысяч жизней.

– Свидетели?

– Есть. Бывшие сотрудники московского НКВД, которые работали с ним напрямую. Некоторые – уже арестованы по делу Ежова. Готовы давать показания.

– О чём?

– О том, как Хрущёв давил на следствие. Требовал ускорить аресты, увеличить лимиты. Лично звонил начальникам управлений, угрожал.

– Достаточно для дела?

– Более чем, товарищ Сталин. Но…

– Но?

Берия помедлил.

– Хрущёв – член ЦК. Первый секретарь Московского горкома. Его арест – это громкое дело. Будут вопросы.

– Какие вопросы?

– Почему он? Почему не другие? Люди начнут думать – кто следующий?

Сергей встал, прошёлся по кабинету.

– Пусть думают. Пусть боятся. Те, кто подписывал списки – должны бояться.

– Это может дестабилизировать…

– Что дестабилизировать? Систему, которая убивала невинных? Пусть дестабилизируется. Нужна новая система – где убивать невинных нельзя.

Берия молчал.

– Лаврентий Павлович, я понимаю твои опасения. Но решение принято. Хрущёв ответит за свои действия. Как и другие – в своё время.

– Когда арестовывать?

– Пока – не арестовывать. Сначала – Политбюро. Я хочу, чтобы дело рассматривалось открыто. Чтобы все видели доказательства.

– Это необычно…

– Это правильно. Хрущёв – не рядовой чекист. Он – руководитель. Его дело должно быть показательным.

Двадцать пятого августа Сергей вынес вопрос на Политбюро.

Заседание было закрытым – только члены и кандидаты. Никаких секретарей, никаких протоколов.

– Товарищи, – начал Сергей, – у меня есть материалы, которые требуют вашего внимания.

Он положил на стол папку с документами.

– Это – досье на товарища Хрущёва. Первого секретаря Московского горкома.

Шёпот прошёл по залу. Молотов нахмурился, Каганович побледнел.

– Какие материалы? – спросил Ворошилов.

– Документы о его участии в репрессиях. При Ежове.

Сергей раскрыл папку.

– Вот запросы на увеличение лимитов по расстрелам. Подпись – Хрущёв. Вот резолюции на списках арестованных. Снова – Хрущёв. Вот показания свидетелей о том, как он давил на следствие, требовал ускорить аресты.

Он обвёл зал взглядом.

– Общий счёт – около восьми тысяч человек. Расстреляны или отправлены в лагеря по спискам, которые он завизировал.

Молчание. Тяжёлое, давящее.

– Товарищ Сталин, – Молотов первым нашёл голос. – Хрущёв действовал в рамках тогдашней политики. Как и многие из нас.

– Действовал – да. Но масштаб имеет значение, Вячеслав. Одно дело – подписать список, который принесли. Другое – требовать увеличения лимитов, давить на следствие, лично звонить начальникам НКВД.

– И что ты предлагаешь?

– Предлагаю рассмотреть вопрос о привлечении Хрущёва к ответственности. Как пособника Ежова.

Дискуссия длилась два часа.

Каганович защищал Хрущёва – они были близки, работали вместе. Молотов – осторожничал, не хотел создавать прецедент. Ворошилов – молчал, ждал, куда качнётся большинство.

Сергей слушал, не перебивая. Давал высказаться всем.

Наконец – подвёл итог.

– Товарищи, я слышу ваши опасения. Да, Хрущёв – не единственный, кто участвовал в репрессиях. Да, многие действовали так же. Но именно поэтому нужен показательный процесс.

Он встал.

– Мы осудили Ежова. Сказали – он виноват, он преступник. Но Ежов не действовал один. У него были пособники – те, кто помогал, кто требовал, кто подписывал. Если мы не накажем пособников – что это скажет? Что можно творить что угодно, пока есть на кого списать?

Молчание.

– Хрущёв – первый. Не последний. За ним будут другие. Но кто-то должен быть первым.

Он посмотрел на Молотова.

– Вячеслав, ты спрашивал – что я предлагаю. Предлагаю следующее. Снять Хрущёва с должности. Исключить из партии. Передать дело в суд.

– Расстрел?

– Нет. Не расстрел. Суд определит меру наказания. Но я рекомендую – лагерь. Пусть поработает там, куда отправлял других.

Пауза.

– Голосуем? – спросил Молотов.

– Голосуем.

Руки поднялись медленно, неохотно.

Молотов – за. После долгого колебания.

Ворошилов – за. Без колебаний – он не любил Хрущёва.

Каганович – против. Единственный.

Остальные – за. Большинством голосов.

– Решение принято, – сказал Сергей. – Товарищ Берия, обеспечьте исполнение.

Берия записал что-то в блокнот.

– Когда арестовывать?

– Завтра. Утром.

После заседания – разговор с Молотовым наедине.

– Ты понимаешь, что делаешь? – Молотов был мрачен.

– Понимаю.

– Хрущёв – первый. Ты сам сказал. Кто следующий? Эйхе? Постышев? Я?

Сергей посмотрел на него.

– Ты подписывал списки, Вячеслав?

Пауза.

– Да. Как и все.

– Сколько?

– Не помню. Много.

– Требовал увеличения лимитов?

– Нет. Подписывал то, что приносили.

– Давил на следствие?

– Нет.

– Тогда – не бойся. Есть разница между тем, кто подписал, не глядя, и тем, кто активно участвовал. Хрущёв – участвовал. Ты – нет.

Молотов смотрел на него – с чем-то похожим на надежду.

– Ты уверен?

– Уверен. Я не собираюсь уничтожать всех, кто запачкался. Это невозможно – и несправедливо. Но тех, кто запачкался больше других – накажу.

– Где граница?

– Граница – в действиях. Кто требовал, кто давил, кто наслаждался – виноват. Кто просто выполнял приказы – нет. Это – единственный критерий, который имеет смысл.

Молотов долго молчал.

– Ладно, Коба. Ты – хозяин. Но будь осторожен. Такие дела – опасны.

– Я знаю.

Ночью Сергей не спал.

Сидел в кабинете, смотрел на папку с делом Хрущёва.

Завтра – арест. Потом – следствие, суд, приговор. Человек, который в иной жизни пережил всех, – здесь отправится в лагерь.

Справедливо? Да. Хрущёв виноват. Документы не лгут.

Но судить человека за то, что он сделал здесь, – и одновременно помнить то, что он сделает в будущем, которое уже не наступит. Два приговора в одном. Справедливость – и предосторожность.