Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 61 страниц)

Глава 3
Первомай

Парад длился вечность.

Или два часа. Или три. Сергей потерял счёт времени где-то между танками и физкультурниками.

Солнце поднималось выше, припекало непокрытую голову – фуражку он снял почти сразу, положил на парапет. Жарко. Душно. Тело Сталина, оказывается, плохо переносило жару. Или это он сам – от напряжения, от постоянного ожидания провала.

Техника шла колоннами – тяжёлые машины, угловатые, незнакомые. Танки с клёпаными башнями, броневики, тягачи с пушками. Сергей смотрел и пытался вспомнить: что из этого дойдёт до Берлина? БТ-7 – кажется, их хвалили за скорость. Т-26 – этих было много, рабочие лошадки. А вот эти, тяжёлые, с короткими стволами – Т-28? Трёхбашенные, красивые, но броня картонная.

Пять лет до войны. Пять лет, чтобы перевооружить армию, подготовить командиров, построить укрепления. Если знать, что будет – можно успеть. Вопрос – как это знание использовать.

Рядом стоял Молотов – или тот, кого Сергей принял за Молотова. Невысокий, плотный, с квадратным лицом и усиками. Время от времени наклонялся к уху:

– Смотри, Коба, новые БТ-7. Ворошилов в восторге.

Сергей кивал. Не говорил ничего. Кивок – универсальный ответ. Кивок ничего не значит и означает всё сразу.

С другой стороны – маршал. Тот самый, с усами и звёздами. Ворошилов. Нарком обороны. Сергей вспомнил: его потом критиковали за финскую войну. Но сейчас, в тридцать шестом, он – один из главных военных. Надо присмотреться, понять, что за человек.

Ворошилов что-то говорил – про армию, про мощь, про готовность. Сергей кивал. Слушал внимательно, запоминал интонации, манеру. Разведка. Сбор информации.

Демонстранты шли волнами – колонна за колонной, завод за заводом. Красные флаги, транспаранты, портреты. «Да здравствует товарищ Сталин!», «Спасибо партии за счастливое детство!», «Пятилетку – в четыре года!»

Лица – тысячи лиц. Радостные, возбуждённые, гордые. Люди махали руками, кричали, тянули шеи, чтобы увидеть трибуну. Увидеть его.

Сергей смотрел на эти лица и думал: они верят. По-настоящему верят. Не из-под палки, не за зарплату – верят в страну, в будущее, в то, что строят что-то великое.

В его времени так уже не верили. В его времени всё было сложнее, циничнее, мельче. А тут – чистая, незамутнённая вера. Наивная? Может быть. Но настоящая.

Он поднимал руку, махал в ответ. И странное дело – это уже не казалось механическим. Эти люди пришли сюда ради него. Ради Сталина. Человека, который вытащил страну из разрухи, построил заводы, создал армию.

Что бы ни писали потом в учебниках – сейчас, в тридцать шестом, это работало. Страна росла, крепла, набирала силу.

И он теперь – во главе всего этого.

– Коба, ты в порядке?

Голос Молотова – обеспокоенный, тихий. Сергей повернул голову.

– Жарко, – сказал он. – Душно.

– Может, воды?

– Не надо. Скоро закончится.

Молотов кивнул, но Сергей заметил – он бросил взгляд на Ворошилова. Короткий, быстрый.

Они что-то заметили. Что-то было не так.

Сергей выпрямился, расправил плечи. Смотреть вперёд, на площадь. Не показывать слабости.

Сталин не показывает слабости. Сталин – это сила. Сталин – это воля.

Парад продолжался.

К полудню Сергей начал различать лица в толпе. Молодые парни в будёновках – курсанты, будущие командиры. Девушки в белых блузках – спортсменки, работницы. Дети на плечах у отцов, с флажками в руках.

Многие из этих парней пойдут в бой. Кто-то погибнет в первые недели, кто-то дойдёт до Победы. А кто-то – если он, Сергей, сможет что-то изменить – выживет там, где в его истории погиб.

Это была странная мысль. Не «миллионы жертв репрессий», как писали в интернете. А конкретные лица, конкретные судьбы. Этот парень – он может стать генералом, если получит правильную подготовку. Эта девушка – врачом в полевом госпитале. Этот мальчик на плечах отца – может, он полетит в космос, если доживёт.

Сергей был солдатом. Он знал цену жизни и цену приказа. Знал, что иногда приходится жертвовать немногими ради многих. Что командир, который не может принять тяжёлое решение – плохой командир.

Сталин принимал тяжёлые решения. За это его ненавидели одни и уважали другие.

Сергей пока не знал, что он сам об этом думает. Но он точно знал одно: если уж он оказался здесь, в этом теле, в этом времени – он должен сделать всё, чтобы страна выстояла в войне. Чтобы победила. Чтобы потери были меньше.

А для этого нужно понять систему. Понять людей вокруг. Понять, как работает власть.

И не спалиться в процессе.

Один раз он всё-таки ошибся.

Кто-то – невысокий, лысоватый, в штатском костюме – подошёл сбоку, наклонился:

– Иосиф Виссарионович, Серго просил передать: вопрос по Харьковскому заводу решён положительно.

Сергей кивнул:

– Хорошо. Передай Серго – молодец.

Он хотел добавить имя, но понял, что не помнит его. Как зовут этого человека?

Пауза. Лысоватый смотрел выжидающе.

– Лазарь, – добавил Сергей, рискнув.

Лицо человека не изменилось. Кивнул, отошёл.

Сергей выдохнул. Угадал? Или нет? Каганович – это Лазарь, кажется. Лазарь Моисеевич. Один из ближайших. Если ошибся – будут проблемы.

Он проводил лысоватого взглядом. Тот затерялся среди людей на трибуне, ничем не выдав недовольства или удивления.

Может, пронесло. А может, нет. В этом мире ошибки не прощают.

Парад закончился около двух часов дня.

Площадь опустела. Члены Политбюро спускались с трибуны, переговариваясь. Сергей шёл молча, прислушиваясь к разговорам.

– … Ворошилов обещал новые танки к осени…

– … Харьков выходит на плановые показатели…

– … с японцами на границе опять неспокойно…

Информация. Крупицы информации. Он запоминал всё, складывал в голове, пытаясь выстроить картину.

У машин Молотов обернулся:

– В Кремль, Коба? Обед в Грановитой.

Обед. Несколько часов с этими людьми. Разговоры, тосты, обсуждения. Опасно. Слишком много шансов ошибиться.

Но и отказываться опасно. Нарушение привычек. Вопросы.

– Голова разболелась, – сказал Сергей. – Поеду на дачу. Отлежусь.

Молотов нахмурился:

– Товарищи ждут.

– Товарищи подождут. Вечером созвонимся.

Он сел в машину, не дожидаясь ответа. Власик скользнул следом. Дверь захлопнулась.

– На дачу, – сказал Сергей.

Машина тронулась.

Он откинулся на спинку и закрыл глаза. Первый день. Первый бой. Он выжил.

Но это только начало. Впереди – месяцы, годы. Впереди – решения, от которых зависит судьба страны.

Он открыл глаза, посмотрел на проплывающую за окном Москву. Тридцать шестой год. До больших потрясений – меньше года. А сделать нужно столько, что голова шла кругом.

Сергей усмехнулся. Впервые за долгое время он чувствовал что-то похожее на азарт. Как перед сложной операцией, когда план есть, враг известен, и всё зависит только от тебя.

Только враг здесь – время. И незнание. И собственные ошибки.

Ничего. Справимся.

Он был солдатом. Солдаты не сдаются.

Глава 4
Ближняя дача

Машина остановилась у крыльца. Сергей вышел, не дожидаясь, пока Власик откроет дверь. Ноги гудели – несколько часов на трибуне давали о себе знать. Тело Сталина было не молодым, не спортивным. Пятьдесят шесть лет, если он правильно помнил.

– Ужин подать в кабинет, товарищ Сталин? – спросил Власик.

– Позже. Через час.

Сергей поднялся по ступеням, вошёл в дом. Прохлада, тишина, запах дерева. После грохота парада, после толпы и солнца – почти блаженство.

Он прошёл в кабинет. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной и несколько секунд просто стоял, закрыв глаза.

Выжил. Первый день – позади.

Ошибка с Кагановичем не давала покоя. «Лазарь» – он угадал или нет? Вроде бы угадал, реакции не было. Но эти люди умеют скрывать. Здесь все умеют скрывать.

Ладно. Что сделано – то сделано. Теперь – разведка. Нужно понять, где он оказался. Не географически – это понятно, дача под Москвой. Нужно понять ситуацию. Расклад сил. Кто есть кто.

Сергей подошёл к столу. Бумаги лежали стопками – аккуратными, подписанными. Кто-то следил за порядком. Поскрёбышев? Наверное.

Он сел в кресло, взял верхнюю папку. На обложке – штамп «Секретно» и надпись от руки: «НКВД. Сводка за апрель 1936 г.»

Открыл.

Цифры, фамилии, параграфы. «Выявлено членов троцкистско-зиновьевской организации – 47 человек. Арестовано – 38. Ведётся следствие…»

Сергей читал медленно, вникая в каждое слово. Язык был казённым, суконным, но суть проступала ясно. Шла охота на «врагов народа». Пока – точечная, выборочная. Десятки арестованных, не тысячи.

Но это – пока.

Он отложил папку, взял следующую. «Докладная записка о состоянии оборонной промышленности». Цифры выпуска танков, самолётов, орудий. Планы, проценты выполнения, проблемы.

Проблем было много. Брак на заводах, нехватка специалистов, срыв сроков. Кто-то – нарком? директор? – жаловался на «вредительство» и требовал «принять меры».

Вредительство. Любимое слово эпохи. Что-то не работает – значит, вредители. Кто-то ошибся – значит, враг. Удобно. Просто. И страшно.

Сергей потёр переносицу. Голова начинала болеть – то ли от напряжения, то ли от этого тела.

Он встал, подошёл к карте на стене. СССР – огромный, от Балтики до Тихого океана. Красные флажки, синие флажки, какие-то пометки карандашом.

Западная граница. Польша, Румыния, Прибалтика. Где-то там, через пять лет, ударят немцы. Минск, Киев, Смоленск – котлы сорок первого. Миллионы пленных за первые месяцы.

Почему так вышло? Он пытался вспомнить, что читал, что слышал. Внезапность удара – это понятно. Но ведь знали, что война будет. Готовились. Строили укрепления, копили технику.

И всё равно – катастрофа.

Командиры. Точно. Он вспомнил – перед войной армию обезглавили. Тухачевский, Якир, другие – расстреляны как «враги народа». Опытные военные, прошедшие гражданскую. А вместо них – кто? Молодые, необстрелянные, запуганные.

Тухачевский. Сергей нахмурился, пытаясь вспомнить. Маршал. Герой гражданской войны. Расстрелян в тридцать седьмом – через год с небольшим. Обвинение – шпионаж в пользу Германии.

Был он шпионом? Сергей не знал. Одни говорили – да, был заговор. Другие – нет, фальсификация, немцы подбросили документы. Историки спорили до сих пор.

Но факт оставался фактом: армия потеряла тысячи командиров перед самой войной. И это стоило миллионов жизней в сорок первом.

Можно ли это изменить?

Сергей вернулся к столу. Начал рыться в папках, ища что-нибудь о военных. Нашёл – тонкая папка, «Наркомат обороны. Кадровые вопросы».

Списки командиров. Характеристики. Кто на хорошем счету, кто под подозрением. Пометки на полях – сталинским почерком, тем самым, мелким и острым.

«Проверить». «Вызвать для беседы». «Сомнительные связи».

Сергей перелистывал страницы. Фамилии мелькали – незнакомые, ничего не говорящие. Вот – Тухачевский М. Н. Напротив – никаких пометок. Пока никаких.

Через год его расстреляют. А сейчас он – заместитель наркома обороны, один из главных военных страны.

Сергей закрыл папку. Руки слегка дрожали.

Он мог это изменить. Теоретически – мог. Он же теперь Сталин. От его слова зависит, кого арестуют, кого помилуют, кого расстреляют.

Но как? Просто взять и отменить репрессии? Сказать – всё, хватит, никаких больше арестов?

Его самого арестуют. Или убьют. Или объявят сумасшедшим. Система работала не потому, что Сталин приказал – система работала сама. НКВД, партийные бонзы, местные начальники – все были частью машины. Машина требовала врагов. Без врагов она не умела существовать.

Остановить машину в одиночку – невозможно. Можно только направить. Подкрутить. Притормозить где-то, ускорить в другом месте.

И главное – не попасть под колёса самому.

Стук в дверь вырвал его из размышлений.

– Войдите.

Женщина в белом фартуке – та же, что утром – внесла поднос с ужином. Поставила на край стола, поклонилась и вышла молча.

На подносе – суп в глубокой тарелке, хлеб, какое-то мясо с гарниром. Графин с чем-то тёмным – вино? морс? Сергей понюхал – вино. Красное, терпкое.

Есть хотелось зверски. Он не заметил, как проголодался – на трибуне было не до еды, потом – бумаги, мысли. А теперь желудок скручивало от голода.

Сергей ел быстро, по-солдатски. Суп – горячий, наваристый, мясной. Хлеб – свежий, пахнет как из детства. Мясо – говядина? баранина? – приготовлено просто, без изысков, но вкусно.

Вино он пить не стал. Не сейчас. Нужна ясная голова.

После ужина он снова взялся за бумаги. Папка за папкой, документ за документом. НКВД, Наркомат обороны, Наркомат тяжёлой промышленности, Наркомат путей сообщения. Сводки, отчёты, докладные записки.

Картина складывалась постепенно – как мозаика, по кусочкам.

Страна строилась. Заводы, электростанции, железные дороги. Темпы – бешеные, нечеловеческие. Люди работали на износ, план требовал, план давил.

И при этом – постоянный страх. В каждом документе – враги. Вредители, шпионы, троцкисты, националисты. Они везде, они саботируют, они подрывают.

Сергей понимал логику. Он сам командовал людьми, знал, как работает армия. Когда что-то идёт не так – ищи виноватого. Человеческая природа. Проще найти врага, чем признать системную ошибку.

Но масштаб… Масштаб пугал.

Он взял очередную папку – тонкую, неприметную. На обложке – «Списки. На утверждение».

Открыл.

Фамилии. Десятки фамилий. Против каждой – краткая справка и резолюция. «Расстрел». «10 лет ИТЛ». «Расстрел». «Расстрел». «5 лет ИТЛ».

На последней странице – место для подписи. Пустое.

Сергей смотрел на эти фамилии. Незнакомые, ничего не говорящие. Кто эти люди? Чем занимались? Что сделали – или не сделали?

Он не знал. Просто имена, просто судьбы. И он должен – что? Подписать? Не подписать?

Если не подпишет – что будет? Спросят, почему. Заподозрят. Начнут присматриваться.

Если подпишет – эти люди умрут. Или сядут на десять лет, что почти то же самое.

Руки вспотели. Сергей положил папку на стол, отодвинул от себя.

Не сейчас. Не сегодня. Он слишком мало знает. Нельзя принимать такие решения вслепую.

Он встал, подошёл к окну. За окном темнело – май, белые ночи ещё не начались, но сумерки долгие, тягучие.

Охранник прохаживался по дорожке – молодой парень в форме, с винтовкой на плече. Увидел силуэт в окне, вытянулся, отдал честь.

Сергей машинально кивнул и отошёл от окна.

Охрана. Десятки людей, чья работа – следить за каждым его шагом. Защищать? Или присматривать?

И то, и другое, наверное.

Он вернулся к столу, начал разбирать бумаги. Раскладывал по стопкам – важное, неважное, непонятное. Непонятного было больше всего.

В одной из папок нашёл записную книжку – не ту, что утром, другую. Маленькая, в кожаном переплёте, исписанная от корки до корки.

Почерк Сталина. Те же острые буквы, тот же наклон.

Заметки. Мысли. Планы.

«Молотов – надёжен, но ограничен. Каганович – исполнителен, честолюбив. Ворошилов – предан, но не умён…»

Характеристики на соратников. Сталин оценивал их, взвешивал, раскладывал по полочкам.

«Ягода – слаб. Менять. Ежов – энергичен, предан. Присмотреться».

Ягода – это глава НКВД, Сергей вспомнил. Его снимут осенью, через несколько месяцев. А Ежов станет на его место. И начнётся ежовщина.

Значит, решение уже принято. Или почти принято.

Можно ли его изменить?

Сергей листал дальше.

«Тухачевский – талантлив, но опасен. Слишком амбициозен. Следить».

Вот оно. Приговор, вынесенный за год до ареста. Талантлив, но опасен. Следить.

А потом – арест, пытки, расстрел.

Сергей закрыл книжку. Сердце колотилось.

Он держал в руках мысли Сталина. Настоящего Сталина. Человека, чьё тело он занял.

Где он сейчас, этот человек? Что с ним стало? Исчез? Умер? Спит где-то в глубине сознания?

Или смотрит изнутри, как чужак распоряжается его телом, его страной, его жизнью?

От этой мысли стало не по себе.

Ночь пришла незаметно – Сергей поднял голову от бумаг и увидел, что за окном темно. Часы показывали половину двенадцатого.

Он встал, потянулся. Спина затекла, глаза слезились. Тело требовало отдыха.

Но спать не хотелось. Точнее – он боялся спать. Что если проснётся обратно в госпитале? Или не проснётся вовсе?

Или – что хуже – проснётся тем, настоящим Сталиным? Без памяти о будущем, без знания того, что будет?

Глупые страхи. Детские. Но они были, и никуда от них не денешься.

Сергей прошёлся по кабинету. Книжные шкафы, карта, стол с бумагами. Всё чужое, всё незнакомое – и при этом странно привычное. Как будто он бывал здесь раньше. Как будто тело помнило то, чего не помнил разум.

Он взял с полки книгу – наугад. «Государь» Макиавелли. Потрёпанная, с закладками и пометками на полях.

Раскрыл на заложенной странице.

«Государь не должен иметь других помыслов, кроме войны, военных установлений и военной науки, ибо это единственная наука, которая подобает государю».

Пометка на полях, карандашом: «Верно».

Сергей усмехнулся. Сталин читал Макиавелли. Конечно, читал. А чего ещё ожидать?

Он поставил книгу обратно, взял другую. «Война и мир» Толстого. Тоже с закладками.

Потом – «История Римской империи». «Жизнь Наполеона». «Записки о Галльской войне» Цезаря.

Сталин читал много и жадно. Историю, философию, военное дело. Изучал тех, кто был до него – полководцев, правителей, диктаторов.

Учился у них? Или сравнивал себя с ними?

Сергей вдруг подумал: а ведь он тоже читал. В армии, между операциями. Не Макиавелли, конечно – проще, популярнее. Но читал. И сейчас это может пригодиться.

Он вернулся к столу, сел. Взял чистый лист бумаги и карандаш.

Нужен план. Хоть какой-то план.

Что он знает точно?

1936 год, май. До войны – пять лет.

Через несколько месяцев – процесс Зиновьева-Каменева. Расстрелы.

Осенью – Ежов станет главой НКВД. Начало большого террора.

Тридцать седьмой – пик репрессий. Тухачевский, военные, партийцы.

Тридцать девятый – пакт с Германией.

Сорок первый – война.

Что он может сделать?

Сергей задумался, покусывая карандаш.

Остановить террор – нереально. Система запущена, машина работает. Он может только корректировать – вычёркивать отдельные имена, переводить людей на другие должности, «терять» документы.

Спасти военных – важно. Тухачевский, Якир, Уборевич – если они доживут до войны, армия будет сильнее. Но как? Обвинения против них будут серьёзными, документы – убедительными. Даже если это фальшивка – как доказать?

Подготовить армию – ещё важнее. Новая техника, новая тактика, новые командиры. Но он не военный стратег. Он сержант, пехотинец. Что он понимает в танковых клиньях и глубоких операциях?

Зато он знает, где ударят немцы. Знает – в общих чертах – как развивалась война. Котлы под Минском, под Киевом. Оборона Москвы. Сталинград. Курск.

Если подготовить оборону заранее – можно избежать катастрофы сорок первого. Или хотя бы смягчить её.

Сергей писал, вычёркивал, снова писал. План выходил кривой, неполный, полный вопросов. Но хоть что-то.

Под конец он добавил ещё одну строку:

«Не спалиться».

Главное условие. Без него всё остальное бессмысленно.

Он спрятал листок в карман – не оставлять на столе. Здесь везде глаза и уши.

Часы показывали два ночи. Пора спать – хочется или нет.

Сергей встал, вышел из кабинета. В коридоре – тишина, только где-то далеко скрипнула половица. Охрана не спит, следит.

Он нашёл спальню – ту комнату, где проснулся утром. Разделся, лёг в кровать. Простыни пахли крахмалом, подушка была жёсткой, непривычной.

Темнота. Тишина. Только сердце стучит – гулко, тяжело.

Сергей закрыл глаза.

Последняя мысль перед сном была простой: завтра – новый день. Новые испытания. Новые решения.

Он справится. Должен справиться.

Он уснул.

Глава 5
Поскребышев

Утро началось со стука в дверь – негромкого, но настойчивого.

Сергей открыл глаза. Потолок – деревянный, с балками. Не госпиталь. Всё ещё здесь.

Он сел на кровати, потёр лицо. Сколько он спал? Часа четыре, может, пять. Мало. Но тело уже привыкало – в Сирии бывало и меньше.

Стук повторился.

– Войдите.

Дверь открылась. На пороге стоял человек, которого Сергей ещё не видел. Невысокий, плотный, с круглым лицом и залысинами. Одет в штатское – серый костюм, галстук. В руках – папка, толстая, перетянутая тесьмой.

– Доброе утро, товарищ Сталин. Документы на подпись.

Голос – ровный, без эмоций. Глаза – внимательные, цепкие. Смотрит прямо, не отводит взгляд, но и не давит.

Поскрёбышев. Это должен быть Поскрёбышев – личный секретарь. Сергей вспомнил имя из блокнота.

– Положи на стол, – сказал он, вставая. – Сейчас посмотрю.

Поскрёбышев не двинулся с места.

– Товарищ Молотов звонил дважды. Просил перезвонить, когда проснётесь. И товарищ Ежов прислал срочную записку – ждёт в приёмной.

Ежов. С утра пораньше. Что ему нужно?

– Ежов подождёт, – сказал Сергей. – Позавтракаю сначала.

– Слушаюсь.

Поскрёбышев положил папку на стол и вышел – бесшумно, аккуратно. Дверь закрылась без звука.

Сергей стоял посреди комнаты и думал. Этот человек – ключевая фигура. Через него идёт вся информация: документы, звонки, посетители. Он знает распорядок дня, привычки, предпочтения. Если кто и заметит подмену – то он.

Нужно быть осторожным. Очень осторожным.

Завтрак принесли в кабинет – как вчера. Та же женщина, тот же поклон, то же молчание. Чай, хлеб, яйца, каша. Просто и сытно.

Сергей ел, листая папку с документами. Большинство – рутина: отчёты наркоматов, сводки НКВД, хозяйственные вопросы. На некоторых уже стояли резолюции других членов Политбюро – «согласен», «возражаю», «на обсуждение».

Он откладывал сложные, подписывал простые. Логика была понятна: если все согласны – подписывай. Если есть разногласия – откладывай, разбирайся.

На одном документе он задержался. Докладная записка из Наркомата обороны: «О результатах учений Киевского военного округа». Сухие строчки, цифры, выводы. «Взаимодействие родов войск неудовлетворительное. Связь работает с перебоями. Командный состав показал недостаточную подготовку».

Киевский округ. Через пять лет здесь будет один из страшнейших котлов – сотни тысяч пленных, разгром целого фронта. И вот, в тридцать шестом, уже видны проблемы. Связь, взаимодействие, подготовка командиров.

Сергей взял карандаш, написал на полях: «Разобраться. Доложить лично. Сталин».

С чего-то надо начинать.

Стук в дверь.

– Войдите.

Поскрёбышев. Снова.

– Товарищ Ежов ожидает уже сорок минут. Настаивает на срочности.

Сергей отодвинул папку.

– Пусть войдёт.

Николай Ежов был маленьким – метр пятьдесят с небольшим. Это поражало: человек, который через несколько месяцев зальёт страну кровью, едва доставал Сергею до плеча.

Но глаза – глаза были другие. Яркие, горящие, беспокойные. Глаза фанатика.

– Товарищ Сталин! – Ежов шагнул в кабинет, вытянулся. – Разрешите доложить?

– Докладывай.

Ежов подошёл к столу, положил тонкую папку.

– Новые данные по троцкистскому подполью. Получены показания арестованного Дрейцера – он даёт связи на Пятакова и Радека. Нити ведут в Наркомат тяжёлой промышленности.

Пятаков, Радек. Сергей помнил эти имена – следующий процесс, январь тридцать седьмого. Ещё одна волна расстрелов.

– Показания проверены? – спросил он.

Ежов моргнул. Видимо, не ожидал вопроса.

– Дрейцер признался добровольно, товарищ Сталин. После… после соответствующей работы.

После соответствующей работы. Понятно.

– Добровольно – это хорошо, – сказал Сергей медленно. – Но признание – не доказательство. Мне нужны факты. Документы, свидетели, переписка. Понимаешь?

Ежов снова моргнул. На лице – смесь удивления и растерянности.

– Так точно, товарищ Сталин. Будут факты.

– Вот когда будут – тогда и обсудим. А пока – работай. Но аккуратно. Не хватай всех подряд. Один настоящий враг лучше десяти выдуманных.

Ежов кивал, впитывая каждое слово. Глаза горели ещё ярче – хозяин учит, хозяин направляет.

– Понял, товарищ Сталин. Разрешите идти?

– Иди.

Ежов вышел – быстро, энергично. Сергей смотрел ему вслед и думал: сработает ли? Можно ли направить этого фанатика, заставить его работать чище, точнее?

Или он неуправляем?

Время покажет.

После Ежова Сергей позвонил Молотову. Телефон на столе – чёрный, с диском – работал просто: снял трубку, назвал номер, соединили.

– Молотов слушает.

– Это я. Ты звонил?

Пауза. Сергей понял: «это я» – видимо, так Сталин обычно представлялся. Угадал.

– Да, Коба. Хотел обсудить испанский вопрос. Французы давят, требуют определиться с позицией.

Испания. Гражданская война. Сергей напряг память – что там происходит в июле тридцать шестого? Мятеж Франко, республиканцы против националистов. СССР поддержит республиканцев, но война будет проиграна.

– Что предлагаешь? – спросил он.

– Помочь республиканцам. Техника, советники, добровольцы. Нельзя отдавать Испанию фашистам.

Логика понятна. Но Сергей знал: вмешательство не поможет. Республиканцы проиграют, ресурсы будут потрачены впустую.

– Помочь – да, – сказал он медленно. – Но в меру. Не втягиваться глубоко. Нам нужно думать о своих границах, о своей армии. Испания далеко.

Молчание. Молотов обдумывал.

– Это… неожиданная позиция, Коба.

– Почему?

– Ты всегда говорил о международной солидарности, о борьбе с фашизмом.

– Говорил. И сейчас говорю. Но солидарность – это одно, а разбазаривание ресурсов – другое. Помочь – да. Втянуться в чужую войну – нет. Ты понимаешь разницу?

Снова пауза.

– Понимаю, – сказал Молотов наконец. – Обсудим на Политбюро?

– Обсудим. Но мою позицию ты знаешь.

Он положил трубку. Руки слегка дрожали – разговор требовал концентрации, каждое слово могло выдать.

Но вроде прошло нормально. Молотов удивился, но не заподозрил. «Неожиданная позиция» – не «ты говоришь как чужой человек».

К полудню Поскрёбышев появился снова. Сергей уже понял ритм: секретарь заходил каждые час-полтора, приносил документы, сообщал о звонках и посетителях.

На этот раз он принёс чай – в стакане с серебряным подстаканником.

– Товарищ Сталин, обед через час. Будете в кабинете или в столовой?

– Здесь.

Поскрёбышев поставил чай на стол. Не уходил – стоял, ждал.

– Что-то ещё? – спросил Сергей.

– Товарищ Сталин… – Поскрёбышев замялся, что было на него непохоже. – Разрешите вопрос личного характера?

Сергей напрягся. Личный вопрос? От Поскрёбышева?

– Спрашивай.

– Вы хорошо себя чувствуете? После праздников вы… другой.

Вот оно. Заметил.

Сергей откинулся в кресле, посмотрел на секретаря. Круглое лицо, внимательные глаза. Не враждебность – скорее забота. Или профессиональное беспокойство.

– Другой – это как?

– Задумчивый. Медленнее говорите. Иначе смотрите на документы.

Наблюдательный. Очень наблюдательный. Этот человек замечает всё.

Сергей помолчал, выбирая слова. Врать – опасно. Говорить правду – невозможно. Остаётся полуправда.

– Первомай утомил, – сказал он наконец. – Голова до сих пор тяжёлая. И думаю много – о стране, о врагах, о войне, которая будет.

– О войне?

– С Германией. Рано или поздно – будет. Гитлер не остановится. Думаю, как готовиться.

Поскрёбышев кивнул – медленно, серьёзно.

– Понимаю, товарищ Сталин. Если нужно что-то – скажите. Я всегда рядом.

– Знаю.

Секретарь вышел. Сергей смотрел на закрывшуюся дверь и думал: союзник или наблюдатель? Человек, который будет прикрывать – или докладывать?

Поскрёбышев служил Сталину двадцать лет. Был предан как собака. Но кому он предан – человеку или должности? Если поймёт, что хозяин изменился – что сделает?

Вопрос без ответа. Пока без ответа.

После обеда – снова документы. Сергей разбирал папку за папкой, пытаясь понять систему.

Наркомат тяжёлой промышленности – Орджоникидзе. Заводы, шахты, металлургия. Проблемы с кадрами, срыв планов, аварии.

Наркомат обороны – Ворошилов. Армия, флот, авиация. Учения, перевооружение, подготовка командиров.

НКВД – Ягода, пока ещё Ягода. Безопасность, разведка, лагеря. Враги народа, троцкисты, шпионы.

Наркомат иностранных дел – Литвинов. Дипломатия, договоры, международная обстановка. Германия, Франция, Англия, Япония.

Четыре столпа власти. Промышленность, армия, безопасность, дипломатия. Всё остальное – производные.

Сергей рисовал схемы на листке бумаги. Связи, иерархии, противоречия. Кто с кем дружит, кто с кем враждует. Орджоникидзе и Ежов – конфликт, это он уже понял. Молотов и Каганович – союзники? Ворошилов – отдельно, сам по себе.

Система была сложной, запутанной. Но не хаотичной. Была логика, были правила. Нужно только понять их.

К вечеру голова гудела. Слишком много информации, слишком мало понимания.

Сергей встал, подошёл к окну. Солнце садилось за деревья, длинные тени ползли по двору. Охранник прохаживался у ворот – другой, не тот, что вчера.

Сколько их? Сколько людей охраняет эту дачу, следит за каждым шагом?

И сколько из них – охрана, а сколько – надзиратели?

Он не знал. Пока не знал.

Вечером снова пришёл Поскрёбышев – с последней папкой документов на сегодня.

– Завтра в десять – заседание Политбюро, – сообщил он. – Повестка: Испания, хлебозаготовки, кадровые вопросы.

– Хорошо. Что-нибудь срочное на вечер?

– Товарищ Ворошилов просил принять. Говорит – важный разговор.

Ворошилов. Нарком обороны. С ним нужно поговорить – о армии, о подготовке, о проблемах, которые видно уже сейчас.

– Пусть приедет. Через час.

– Слушаюсь.

Поскрёбышев вышел. Сергей смотрел на папку с документами и думал о завтрашнем заседании.

Политбюро. Высшая власть в стране. Десяток человек, которые решают всё.

И он среди них – чужак, пришелец, самозванец. Пока незамеченный.

Надолго ли?

Ворошилов приехал ровно через час. Высокий, грузный, с пышными усами. Мундир увешан орденами. Лицо простоватое – из тех, что располагают к себе, но Сергей заметил, как быстро двигаются глаза: по комнате, по столу, по бумагам. Считывает обстановку.

– Здравствуй, Коба, – Ворошилов сел в кресло напротив. Видно – бывал здесь не раз. – Разговор есть.

– Слушаю.

– Ежов наседает. Требует санкции на аресты в армии. Командиры дивизий, комбриги – десятки фамилий.

Армия. Уже началось.

– На каком основании?

– Показания арестованных. Связи с троцкистами, немцами, японцами. Обычный набор.

Обычный набор. Ворошилов говорил это буднично, без эмоций. Привык.

– Проверяли показания?

– Какое там. Ежов давит – давай санкцию, потом разберёмся.

Сергей помолчал. Это было важно – очень важно. Армия – ключ к победе в будущей войне. Если сейчас начать резать командиров – к сорок первому некому будет воевать.

– Санкции не будет, – сказал он медленно. – Пока не будет. Пусть Ежов приносит доказательства – настоящие доказательства, не выбитые признания.

Ворошилов поднял брови.

– Это… новый подход, Коба.

– Почему?

– Раньше ты доверял органам. Говорил – НКВД знает своё дело.

– НКВД знает своё дело, – согласился Сергей. – Но армия – это армия. Там нужны люди, которые умеют воевать. А не люди, которые умеют давать показания.

Ворошилов откинулся в кресле, побарабанил пальцами по подлокотнику. Потом хлопнул себя по колену.

– Давно хотел это услышать, Коба. Давно.

– Что именно?

– Что армию нельзя трогать без разбора. Я сам не раз говорил – но ты не слушал.