Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 61 страниц)

Глава 20
Пятаков

Материалы по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра» легли на стол Сергея двенадцатого января – три толстые папки, перевязанные бечёвкой.

Он развязал первую, начал читать. За окном темнело – январский день короток. Поскрёбышев принёс чай, потом ещё раз, потом – ужин, к которому Сергей не притронулся. Читал.

Семнадцать обвиняемых. Главные – Пятаков Георгий Леонидович, заместитель наркома тяжёлой промышленности, и Радек Карл Бернгардович, известный журналист и публицист. Остальные – помельче: директора заводов, инженеры, партийные работники.

Обвинения – стандартный набор: связь с Троцким, вредительство в промышленности, подготовка террористических актов, шпионаж в пользу Германии и Японии. Сергей уже видел это в первом процессе – схема та же, только имена другие.

Пятаков. Сергей помнил это имя из прошлой жизни – читал где-то. Талантливый управленец, один из строителей советской индустрии. Серго ценил его, считал правой рукой. И вот – враг народа, троцкист, вредитель.

Он открыл протокол допроса Пятакова. Читал медленно, вникая в каждое слово.

«Вопрос: Признаёте ли вы себя виновным в участии в антисоветском троцкистском центре? Ответ: Да, признаю полностью. Вопрос: Когда вы вступили в контакт с Троцким? Ответ: В 1931 году, через Седова – сына Троцкого. Он передал мне директивы о необходимости вредительской деятельности в промышленности. Вопрос: В чём заключалась эта деятельность? Ответ: Я давал указания о срыве планов, о выпуске некачественной продукции, о создании аварийных ситуаций на предприятиях…»

Сергей отложил протокол. Потёр глаза.

Пятаков руководил индустриализацией. Под его началом строились заводы, выплавлялась сталь, производились станки. И вот он признаётся, что всё это время вредил?

Бред. Очевидный, вопиющий бред. Если бы Пятаков действительно вредил – промышленность не выросла бы втрое за пятилетку. Если бы он срывал планы – Серго давно бы заметил.

Но признание есть. Подробное, самообличительное. Как в первом процессе – слишком гладкое, слишком удобное.

Выбито. Как и все остальные.

На следующий день Сергей вызвал Вышинского.

Прокурор СССР явился точно в назначенное время – подтянутый, уверенный, с папкой под мышкой. Невысокий, лысоватый, с острым взглядом из-под очков. Человек, который отправил на смерть сотни людей – и, судя по всему, спал спокойно.

– Товарищ Сталин, – Вышинский чуть поклонился. – К вашим услугам.

– Садись, Андрей Януарьевич. Поговорим о процессе.

Вышинский сел, раскрыл папку.

– Подготовка идёт по плану, товарищ Сталин. Все обвиняемые дали признательные показания. Свидетели готовы. Пресса оповещена.

– Я читал материалы, – сказал Сергей. – Есть вопросы.

– Какие, товарищ Сталин?

– Пятаков утверждает, что летал в Осло на встречу с Троцким. В декабре 1935 года. Это проверено?

Вышинский чуть замялся.

– Есть показания самого Пятакова, товарищ Сталин. Он подробно описывает встречу, разговор…

– Я спросил: это проверено? Летал он в Осло или нет?

Пауза.

– Следствие не сочло необходимым проверять…

– А я считаю необходимым. Проверь. Были ли рейсы в Осло в те даты, был ли Пятаков на борту, приземлялись ли самолёты на аэродроме, который он называет. Проверь всё.

Вышинский побледнел.

– Товарищ Сталин, это займёт время. Процесс назначен на двадцать третье…

– Значит, работай быстрее. Я не хочу, чтобы на суде всплыли факты, которые опровергают обвинение. Это понятно?

– Понятно, товарищ Сталин.

– И ещё. Радек – что с ним?

Вышинский заглянул в бумаги.

– Радек полностью признал вину. Дал обширные показания на других участников заговора. Очень… сотрудничает.

– Сотрудничает, – повторил Сергей. – Что он просит взамен?

Вышинский поднял глаза – удивлённо.

– Просит? Товарищ Сталин, он преступник…

– Который сотрудничает. Значит, на что-то надеется. На что?

Молчание.

– Он… – Вышинский замялся. – Он несколько раз упоминал, что рассчитывает на снисхождение. Говорил, что может быть полезен.

– Полезен чем?

– Как пропагандист. Писать статьи, разоблачать троцкизм изнутри. Он талантливый журналист, товарищ Сталин. Его перо…

– Я знаю, какое у него перо.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом – зимняя Москва, снег, серое небо.

Радек. Хитрый, изворотливый, беспринципный. Служил всем по очереди – Ленину, Троцкому, Сталину. Всегда умел выкрутиться, найти нужные слова. И сейчас – торгуется. Даже на пороге расстрела – торгуется.

Противно. Но… полезно?

– Андрей Януарьевич, – сказал Сергей, не оборачиваясь. – Какой приговор планируется для Радека?

– Расстрел, товарищ Сталин. Как для всех главных обвиняемых.

– А если не расстрел?

Тишина. Сергей обернулся. Вышинский смотрел на него с непониманием.

– Товарищ Сталин, я не…

– Если Радек получит срок вместо расстрела – это возможно юридически?

– Технически… да. Суд может учесть сотрудничество со следствием, чистосердечное раскаяние. Но политически…

– Политику оставь мне. Ты – юрист. Ответь: можно?

– Можно, товарищ Сталин.

– Хорошо. Подготовь два варианта обвинительной речи. С расстрелом – и с десятью годами. Я решу позже.

Вышинский моргнул, явно не понимая логики. Но кивнул:

– Будет сделано, товарищ Сталин.

– Свободен.

Прокурор вышел. Сергей повернулся обратно к окну.

Радек. Стоит ли его спасать? Человек без принципов, флюгер, приспособленец. Но – талантливый. И если его оставить в живых, если посадить писать то, что нужно…

Впрочем, дело не только в Радеке. Дело в прецеденте. Если удастся спасти хоть одного с этого процесса – значит, система не абсолютна. Значит, есть щели, есть возможность маневра.

Нужно попробовать.

Шестнадцатого января пришёл ответ по Осло.

Сергей читал докладную записку и чувствовал, как холодеет внутри.

«По данным норвежских авиационных властей, в декабре 1935 года аэропорт Осло не принимал гражданских рейсов из-за ремонтных работ. Последний рейс из Берлина прибыл 19 ноября, регулярное сообщение возобновлено 1 января 1936 года.»

Пятаков не мог прилететь в Осло в декабре тридцать пятого. Аэропорт был закрыт.

Его показания – ложь. Вынужденная ложь, выбитая на допросах.

Сергей сидел неподвижно, глядя на бумагу. Вот оно – доказательство. Чёрным по белому. Обвинение построено на лжи.

И что теперь?

Он мог остановить процесс. Мог потребовать пересмотра дела. Мог публично заявить, что следствие фабриковало показания.

Мог – технически. Но что будет дальше?

Ежов скажет: провокация врагов. Норвежцы – капиталисты, они врут, чтобы выгородить троцкистов. А Пятаков признался – значит, виновен. Признание – царица доказательств.

Политбюро поддержит Ежова. Большинство искренне верит, что враги везде. Меньшинство – боится высунуться.

И даже если Сергей продавит своё решение – что потом? Система не примет. Система сожрёт его самого – или решит, что он сошёл с ума.

Нельзя. Пока нельзя. Слишком рано, слишком опасно.

Но и молчать – невозможно.

Сергей взял ручку, написал на полях докладной: «Проверить повторно. Не использовать в обвинении.»

Мелочь. Но в этой мелочи – шанс: если когда-нибудь дело пересмотрят, эпизод с Осло не станет позором. Пусть процесс пройдёт без очевидных проколов.

Это не спасёт Пятакова. Но, может быть, защитит будущее.

Девятнадцатого января – ещё один разговор с Вышинским. На этот раз – о Радеке.

– Андрей Януарьевич, решение принято. Радек получает десять лет.

Вышинский вздрогнул.

– Товарищ Сталин, это… неожиданно.

– Обоснование: активное сотрудничество со следствием, помощь в разоблачении других заговорщиков, чистосердечное раскаяние. Этого достаточно?

– Юридически – да. Но… товарищ Сталин, другие обвиняемые тоже сотрудничали. Почему только Радек?

– Потому что я так решил.

Вышинский замолчал. Он был умён – понимал, когда не надо спорить.

– Ещё один, – добавил Сергей. – Сокольников. Тоже десять лет.

– Сокольников?

– Бывший нарком финансов. Толковый экономист. Пригодится.

Вышинский кивнул, записывая.

– Слушаюсь, товарищ Сталин. Радек и Сокольников – по десять лет. Остальные – расстрел.

– Остальные – по решению суда.

– Понял.

Вышинский собрал бумаги и вышел – быстро, бесшумно, как всегда.

Двое из семнадцати. Двое, которых он вытащил из расстрельного списка. Радек – хитрый приспособленец. Сокольников – талантливый финансист. Оба – не ангелы. Оба – участвовали в интригах, боролись за власть, предавали союзников.

Но они живы. Пока – живы.

Стоило ли это того? Сергей не знал. Но знал другое: он только что доказал себе, что может влиять на систему. Не остановить её – но направить. Хоть немного.

Это было что-то.

Двадцатого января позвонил Серго.

– Коба, ты слышал? Пятакова судят.

– Слышал. Я видел материалы.

Пауза.

– Он не виновен, Коба. Я работал с ним десять лет. Он строил заводы, поднимал производство. Какое вредительство? Бред!

– Я знаю.

– Тогда почему?

Сергей молчал. Что сказать? Правду?

– Серго, я делаю что могу. Но не всё в моих силах.

– В твоих силах – всё! Ты – Сталин!

– Нет. Не всё.

Тишина в трубке. Тяжёлое дыхание.

– Коба… – голос Серго дрогнул. – Они уничтожают моих людей. Одного за другим. Сначала брата, теперь Пятакова. Кто следующий? Я?

– Тебя я не отдам.

– А Пятакова?

Сергей закрыл глаза.

– Пятакова… не могу спасти. Слишком далеко зашло. Но клянусь тебе, Серго – я делаю всё, что могу.

– Этого недостаточно.

– Знаю.

Серго повесил трубку. В тишине кабинета было слышно, как тикают часы на стене.

Он только что признался в бессилии. Человеку, который верил в него. Который надеялся.

Тяжело. Невыносимо тяжело.

Но врать было бы ещё тяжелее.

Двадцать первого января – накануне процесса – Сергей снова не спал.

Сидел в кабинете, листал документы. Имена, обвинения, показания. Семнадцать человек, которые завтра выйдут на скамью подсудимых.

Пятаков Георгий Леонидович, 47 лет. Заместитель наркома тяжёлой промышленности. Революционер с 1905 года. Строитель индустрии. Расстрел.

Серебряков Леонид Петрович, 49 лет. Бывший секретарь ЦК. Член партии с 1905 года. Расстрел.

Муралов Николай Иванович, 59 лет. Герой гражданской войны. Командовал войсками в Москве в семнадцатом году. Расстрел.

Тринадцать имён. Тринадцать расстрелов. Люди, которые делали революцию, строили страну, верили в идею. Теперь – враги народа.

И двое – Радек, Сокольников – получат сроки. Благодаря ему.

Достаточно ли этого?

Нет.

Но это всё, что он мог сделать. Сейчас. В этих условиях. С этими возможностями.

Сергей закрыл папку, выключил лампу. Завтра – процесс. Нужно быть в форме.

Он лёг, закрыл глаза. Сон не шёл – как обычно.

В темноте всплывали лица. Пятаков – усталый, сломленный. Радек – хитрый, изворотливый. Серго – отчаявшийся, потерянный.

Что он скажет им всем? Что делает всё возможное? Что система сильнее?

Правду.

Горькую, страшную правду.

Глава 21
Признание

Двадцать третьего января, в десять утра, в Октябрьском зале Дома Союзов начался второй московский процесс.

Сергей занял ту же ложу, что и в августе – скрытую портьерой, невидимую из зала. Охрана осталась снаружи. Он хотел смотреть один.

Зал был полон – журналисты, дипломаты, «представители общественности». Камеры, блокноты, напряжённые лица. Мир смотрел на Москву.

Ввели обвиняемых. Семнадцать человек – один за другим, под конвоем. Сели на скамью, обитую тёмным деревом. Бледные, осунувшиеся, с потухшими глазами.

Пятаков был в первом ряду. Сергей смотрел на него – и не узнавал. Фотографии показывали энергичного человека, строителя, борца. Здесь сидел призрак – сгорбленный, постаревший, с трясущимися руками.

Что с ним делали в камере? Сергей знал – читал рапорты, видел «методы». Но одно дело – читать. Другое – видеть результат.

Рядом с Пятаковым – Радек. Этот выглядел иначе. Живее, что ли. Глаза бегали по залу, губы кривились в полуулыбке. Он знал, что выживет. Знал, чем кончится торг.

Судья Ульрих занял своё место. Рядом – два заседателя. Напротив – Вышинский, в форме прокурора.

– Судебное заседание объявляется открытым, – голос Ульриха был ровным, бесстрастным. – Слушается дело о преступлениях антисоветского троцкистского центра…

Началось.

Процесс шёл по накатанной схеме – как в августе. Обвинение, показания, вопросы, ответы.

Вышинский был в ударе. Его обвинительные речи звучали как приговор – резкие, беспощадные, театральные.

– Подсудимый Пятаков, вы признаёте, что по указанию Троцкого организовали вредительство на предприятиях тяжёлой промышленности?

– Да, признаю.

– Вы признаёте, что эти преступления привели к авариям, жертвам, срыву государственных планов?

– Да, признаю.

– Расскажите суду подробнее.

И Пятаков рассказывал. Подробно, монотонно, как заученный текст. Вредительство на шахтах, аварии на заводах, срыв поставок. Цифры, даты, имена.

Сергей слушал – и не верил ни единому слову. Он знал эти заводы, эти шахты. Знал, что проблемы были – но не от вредительства. От нехватки кадров, изношенного оборудования, нереальных планов. Обычные проблемы быстрой индустриализации.

Но здесь, в зале суда, всё превращалось в заговор. Каждая авария – диверсия. Каждый сбой – саботаж. Система не могла признать своих ошибок – значит, виноваты враги.

На третий день процесса – показания Радека.

Он вышел к трибуне – маленький, худой, с вечной иронической усмешкой. Говорил долго, витиевато, с отступлениями и цитатами. Признавал вину – но как-то иначе, чем другие.

– Да, я был связан с Троцким. Да, я участвовал в оппозиционной деятельности. Но позвольте объяснить, как это случилось…

И объяснял. Долго, подробно. О разочаровании, о поисках «другого пути», о постепенном скатывании к преступлению. Философствовал, рефлексировал, почти исповедовался.

Вышинский прерывал, требовал конкретики. Радек возвращался к фактам – и снова уходил в рассуждения.

Сергей смотрел и понимал: Радек играет. Даже здесь, на скамье подсудимых – играет. Показывает, что он не как другие. Что он – мыслитель, жертва обстоятельств, человек, заслуживающий снисхождения.

Противно. Но умно.

И это – спасёт ему жизнь.

На пятый день – речь Вышинского.

Прокурор говорил три часа. Сергей слушал из ложи, делая заметки.

– Перед нами – банда убийц, шпионов, диверсантов! Люди, продавшие Родину за тридцать сребреников! Они хотели уничтожить наше государство, убить наших вождей, отдать страну фашистам!

Риторика была знакомой – та же, что в августе. «Взбесившиеся псы», «троцкистско-зиновьевская мразь», «раздавить как гадину».

Зал слушал в молчании. Журналисты строчили в блокнотах. Дипломаты переглядывались – западные корреспонденты потом напишут о «средневековом судилище».

– Приговор может быть только один! – голос Вышинского зазвенел. – Расстрелять всех до единого! Расстрелять как бешеных псов! Пусть знает весь мир – в Советском Союзе враги народа не уйдут от расплаты!

Аплодисменты. Кто-то в зале захлопал – и остальные подхватили. Вышинский стоял, принимая овацию, с лицом победителя.

Сергей смотрел на него – и чувствовал тошноту.

Последнее слово подсудимых растянулось на два дня.

Большинство просили о пощаде – униженно, жалко. Признавали вину, клялись в раскаянии, умоляли сохранить жизнь.

Пятаков говорил коротко – несколько минут. Голос был пустым, глаза – мёртвыми. Он уже сдался, уже ушёл. Тело ещё здесь, но человек – там, за гранью.

– Я признаю свою вину. Я заслужил самое суровое наказание. Прошу суд… – голос дрогнул. – Прошу учесть, что я осознал… осознал тяжесть своих преступлений.

Он сел. Конвоиры по бокам – неподвижные, равнодушные.

Радек говорил последним. И говорил долго – почти час.

– Граждане судьи, я стою перед вами как человек, который предал всё, во что верил. Предал партию, предал Родину, предал революцию. Нет оправдания тому, что я сделал…

Он говорил о своём «падении», о «моральном разложении», о том, как «троцкизм разъедает душу». Говорил красиво, литературно – почти как статью писал.

И между строк – напоминал: он сотрудничал. Он помог разоблачить других. Он может быть полезен.

Сергей слушал и думал: хитрая бестия. Даже последнее слово превратил в торг.

Но торг – сработал. Радек будет жить.

Тридцатого января – приговор.

Суд удалился на совещание в девять вечера. Вернулся в три ночи. Шесть часов – рекордно долго для таких процессов.

Сергей не стал ждать – узнал утром, из официального сообщения.

Тринадцать человек – расстрел. Пятаков, Серебряков, Муралов, другие. Приговор привести в исполнение немедленно.

Четверо – тюремное заключение. Радек – десять лет. Сокольников – десять лет. Арнольд – десять лет. Строилов – восемь лет.

Сергей смотрел на список и считал.

Четверо из семнадцати. Четверо, которых не расстреляют.

Радек и Сокольников – его работа. Двое других – видимо, Вышинский проявил инициативу, решил подстраховаться.

Достаточно? Нет. Конечно, нет.

Но лучше, чем ничего.

Первого февраля тела расстрелянных кремировали в Донском монастыре. Прах – в общую могилу, без имён, без памятников.

Сергей не присутствовал. Не мог. Не хотел.

Он сидел в кабинете и читал сводки о реакции. Газеты – восторг, одобрение, требования «уничтожить всех врагов». Западная пресса – шок, недоверие, обвинения в инсценировке.

Правы были и те, и другие. По-своему.

Вечером первого февраля – разговор с Серго.

Орджоникидзе пришёл на дачу без приглашения. Постаревший, сгорбленный. За последний месяц он потерял, казалось, десять лет жизни.

– Пятакова расстреляли, – сказал он, садясь в кресло. – Сегодня утром.

– Я знаю.

– Ты знаешь, – Серго усмехнулся горько. – Ты всегда всё знаешь, Коба. И ничего не делаешь.

– Я делаю что могу.

– Что? Что ты делаешь?

Сергей помолчал.

– Радек жив. Сокольников жив. Это – я.

Серго поднял глаза.

– Радек? Этот… этот приспособленец?

– Да.

– Почему он? Почему не Пятаков?

– Потому что Радека можно было спасти. А Пятакова – нет.

– Не понимаю.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом – ночь, снег, темнота.

– Система, Серго. Машина. Она работает по своим законам. Если кто-то попал в жернова – выдернуть сложно. Почти невозможно. Но иногда… иногда можно подсунуть другой кусок. Отвлечь, направить в сторону.

– И Радек – это «другой кусок»?

– Радек торговался. Он дал показания на других, помог «раскрыть» заговор. Система получила, что хотела. И в награду – оставила его в живых.

– А Пятаков не торговался?

– Пятаков сломался сразу. Признал всё без торга. Не оставил себе козырей.

Серго молчал. Лицо – серое, неподвижное.

– Это… это чудовищно, Коба.

– Да.

– И ты – часть этого.

Сергей обернулся.

– Да. Я часть этого. И ты – часть. И все мы. Вопрос – что делать внутри. Плыть по течению или… пытаться грести.

– И ты гребёшь?

– Пытаюсь.

Серго встал, прошёлся по комнате.

– Мои люди, Коба. Пятаков был одним из лучших. Без него… – он махнул рукой. – Производство уже падает. Кто заменит? Кто будет строить танки и самолёты?

– Найдём кого-то.

– Кого? Всех сажают! Директора, инженеры, мастера – один за другим. Скоро некому будет работать!

– Я знаю. Работаю над этим.

– Как?

Сергей подошёл к столу, достал папку.

– Вот. Список людей, которых нельзя трогать. Конструкторы, управленцы, ключевые специалисты. Я передам Ежову.

– Ежов послушает?

– Послушает. Или ответит за последствия.

Серго взял папку, пролистал.

– Здесь… здесь много имён.

– Больше ста. Те, без кого промышленность встанет.

– И ты думаешь, это поможет?

– Не знаю. Но попытаюсь.

Серго положил папку на стол. Посмотрел на Сергея – долго, тяжело.

– Коба… я тебя тридцать лет знаю. И не узнаю. Ты – не тот человек, с которым я шёл с девятьсот пятого года.

– Знаю.

– Раньше ты был… жёстче. Беспощаднее. А сейчас – пытаешься спасать людей. Почему?

Сергей молчал. Что сказать? Правду?

– Потому что понял кое-что, – сказал он наконец. – Людей можно убить. Это легко. Трудно – сохранить. Тех, кто нужен. Тех, кто будет строить, воевать, побеждать.

– И ты выбираешь, кого сохранить?

– Да.

– А остальные?

– Остальные… – Сергей отвернулся. – Остальных я не могу спасти. Пока.

– Пока?

– Когда-нибудь – может быть. Когда система изменится. Когда страх уйдёт. Когда…

Он не договорил. Серго молчал.

– Иди домой, Серго, – сказал Сергей тихо. – Отдохни. Завтра – работа.

Орджоникидзе встал.

– Спасибо, Коба. За честность.

– Не за что.

Серго ушёл. Дверь закрылась, и тишина кабинета стала плотнее.

Тринадцать человек расстреляны. Четверо – в тюрьме. Процесс окончен, справедливость – советская справедливость – восторжествовала.

А он? Что он сделал?

Спас двоих. Радека и Сокольникова. Хитрого журналиста и толкового финансиста.

Стоило ли это того? Они – не ангелы. Оба участвовали в интригах, оба подставляли других. Радек особенно – он давал показания на товарищей, топил других, чтобы спастись самому.

Но они живы. Пока – живы.

А Пятаков мёртв. Серебряков мёртв. Муралов мёртв. Тринадцать человек, которых он не смог спасти.

Не смог – или не захотел?

Нет. Не мог. Система была сильнее. Пока.