Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 61 страниц)

Глава 5
Небо

3 февраля 1939 года. Москва, Кремль

Четверо конструкторов сидели в приёмной Поскрёбышева – каждый со своей папкой, каждый со своим лицом, каждый со своей войной. Поскрёбышев впустил их ровно в десять, одного за другим, с интервалом в полминуты – не потому что так было нужно, а потому что Поскрёбышев любил порядок, как часовщик любит механизм.

Первым вошёл Поликарпов. Николай Николаевич – сорок шесть лет, очки в тонкой оправе, аккуратная бородка, костюм, застёгнутый на все пуговицы. Папка – толстая, перетянутая резинкой. Сел справа, у стены, положил папку на колени и замер – прямой, неподвижный, как человек, привыкший ждать. «Король истребителей» – И‑15, И‑16, боевые машины, на которых воевали в Испании, в Китае, на Хасане. Два с половиной года назад, в октябре тридцать шестого, Сергей впервые увидел его на авиазаводе – сухого, немногословного, с глазами человека, одержимого одной идеей: строить самолёты лучше, быстрее, выше. С тех пор Поликарпов получил всё, что просил: ресурсы, приоритет, защиту от интриг. И‑180 – его новый истребитель – шёл в серию на заводе в Горьком. Шёл – но хромал.

За Поликарповым – Яковлев. Александр Сергеевич, тридцать два года, тёмные волосы зачёсаны назад, живые карие глаза, быстрые движения. Папка – тонкая, почти пустая. Сел напротив Поликарпова, кивнул ему – вежливо, но без теплоты. Между ними было расстояние не в три метра кабинета, а в тридцать пять лет разницы и в два поколения авиации. Яковлев проектировал учебные и спортивные машины – УТ‑2, АИР‑14, – но Сергей знал то, чего не знал никто за этим столом: через два года Як‑1, ещё не существующий даже на бумаге, станет основным истребителем Красной армии. Не лучшим – основным. Потому что его можно будет строить быстро, из доступных материалов, на обычных заводах.

Третьим вошёл Лавочкин. Семён Алексеевич – тридцать восемь лет, крупный, медлительный, с тяжёлым лбом и руками инженера, привыкшего работать не только с чертежами, но и с металлом. Молча сел рядом с Яковлевым, достал из папки общую тетрадь в клеёнчатом переплёте и положил перед собой. Не чертежи – расчёты. Столбцы цифр, написанных мелким почерком.

Последним – Ильюшин. Сергей Владимирович, сорок четыре года, невысокий, плотный, с круглым лицом и спокойными серыми глазами. Вошёл тихо, сел с краю, папку не достал – держал под мышкой, как будто ещё не решил, стоит ли показывать. Ильюшин был из тех людей, которые говорят мало, но каждое слово ставят, как заклёпку: точно, плотно, навсегда. Его ДБ‑3 – дальний бомбардировщик – уже летал. Но в этой папке, Сергей подозревал, было не про бомбардировщик.

Четверо конструкторов. Четыре судьбы советской авиации. Сергей оглядел их – быстро, как командир оглядывает строй перед боем, – и начал.

– Товарищи, я вызвал вас не для отчёта. Отчёты я читаю на бумаге. Я хочу услышать то, чего в отчётах нет. Николай Николаевич, – он повернулся к Поликарпову, – начнём с вас.

⁂

Поликарпов раскрыл папку, достал чертёж – большой, на кальке, свёрнутый в четыре раза. Развернул на столе, разгладил ладонью.

– И‑180, товарищ Сталин. Серийное производство на заводе номер двадцать один в Горьком.

Сергей видел этот чертёж не впервые. Видел – и знал проблему. Десять дней назад Чкалов сказал ему на аэродроме: «Конструкция – гениальная. Завод – не идеальный.» Чкалов не преувеличивал.

– Сколько машин сдали за январь?

Поликарпов снял очки, протёр платком. Жест, который Сергей видел каждый раз, когда конструктору предстояло сказать неприятное.

– Четыре, товарищ Сталин. Из восьми по плану.

– Военная приёмка?

– Приняты три.

Три истребителя за месяц. В Германии «Мессершмитт» выпускал по тридцать Bf‑109 в неделю. Сергей не стал говорить эту цифру вслух – она была бы несправедлива: немецкая авиапромышленность работала десятилетие, советская – создавалась с нуля. Но разрыв был реальным, и времени на его сокращение оставалось всё меньше.

– Причины?

Поликарпов заговорил – сухо, точно, без оправданий. Двигатель М‑88: поставки с перебоями, каждый третий экземпляр – с дефектами, завод‑изготовитель в Запорожье не справляется с качеством. Дюралевые листы: допуски не соблюдаются, толщина плавает от партии к партии. Кадры: завод потерял шестьдесят опытных рабочих за последний год – кто ушёл на другие производства, кто уволился, кого забрали. Новые рабочие – из ФЗУ, восемнадцатилетние, учатся на ходу.

Сергей слушал. Каждое слово Поликарпова подтверждало то, что говорил Чкалов. И подтверждало другое – то, что Сергей помнил из фрагментов будущего: И‑180 так и не стал массовым. Не из‑за конструкции – из‑за производства. Хорошая машина, которую не умели делать.

– Николай Николаевич, – Сергей перебил его, когда список проблем дошёл до винтов (поставки из Ступино, задержка три недели). – Я поеду в Горький. Лично. Посмотрю на завод. Но это – потом. Сейчас скажите мне другое. Что после И‑180?

Поликарпов замолчал. Снял очки. Надел. Посмотрел на Сергея – внимательно, оценивающе, как будто решал, можно ли доверить то, что он ещё никому не показывал.

Потом достал из папки второй чертёж. Меньше первого, но прорисованный тщательнее – тушью, с тенями, с проставленными размерами. Самолёт на чертеже не был похож на И‑180. Он был похож на следующее десятилетие.

– И‑185, товарищ Сталин. Проект. Двигатель – М‑71, звезда воздушного охлаждения, две тысячи лошадиных сил. Скорость – свыше шестисот километров в час на высоте шесть тысяч метров. Вооружение – три синхронных пушки калибра двадцать миллиметров.

Цифры повисли в кабинете, как запах пороха после выстрела. Шестьсот километров. Три пушки. Это было быстрее, чем Bf‑109E, быстрее, чем «Спитфайр», быстрее всего, что летало над Европой в тридцать девятом году.

– Двигатель существует?

– В опытном экземпляре. На стенде. Ресурс – сорок часов. До серии – не менее полутора лет.

Полтора года. Осень сорокового. Если повезёт. Если не повезёт – сорок первый, война, и И‑185 всё ещё на бумаге. Именно так было в той истории, которую он менял: лучший советский поршневой истребитель, который опоздал.

– Продолжайте работу, – сказал Сергей. – Двигатель – отдельная тема. Я поговорю с наркоматом. Но И‑180 – не бросать. Ни в коем случае.

Поликарпов кивнул – сдержанно, но в глазах за стёклами очков мелькнуло облегчение. Он боялся, что ему прикажут выбирать: или серийная машина, или перспективная. Сергей не заставил выбирать.

⁂

– Александр Сергеевич. Ваша очередь.

Яковлев встал – быстро, пружинисто, как человек, который ждал этого момента. Папка раскрылась: один лист, один чертёж, один самолёт.

– Истребитель И‑26, товарищ Сталин. Одномоторный, одноместный, с двигателем жидкостного охлаждения М‑105.

Чертёж был простым – нарочито простым. Никаких излишеств, никаких сложных обводов, никаких решений, требующих высокой квалификации рабочих. Фюзеляж – сварная рама из хромансилевых труб, обшитая фанерой и полотном. Крыло – деревянное, с фанерной обшивкой. Шасси – убирающееся, но простой конструкции.

– Скорость?

– Расчётная – пятьсот семьдесят на высоте пять тысяч. Вооружение – пушка ШВАК через полый вал редуктора и два пулемёта ШКАС.

Медленнее И‑185. Медленнее И‑180. Но – и тут было главное – проще. На порядок проще.

– Сколько времени от чертежа до опытного экземпляра?

– Шесть месяцев, товарищ Сталин. Если получу завод.

Поликарпов сидел неподвижно. Его лицо – сухое, замкнутое – не выражало ничего, но Сергей знал, что стоит за этим спокойствием. «Король истребителей» смотрел, как молодой конструктор, годящийся ему в сыновья, предлагал машину, которая уступала И‑180 по характеристикам, но превосходила по главному параметру войны: по технологичности. По способности быть построенной в тысячах экземпляров на обычных заводах обычными рабочими.

– Завод получите, – сказал Сергей. – Какой именно – решим. Продолжайте.

⁂

Лавочкин раскрыл тетрадь.

– Товарищ Сталин, у меня нет чертежа. Есть расчёты.

Он говорил медленно, подбирая слова, как каменщик подбирает кирпичи – каждый на своё место.

– Проблема дюраля. Его не хватает – и не будет хватать. Мы строим бомбардировщики, строим И‑180, скоро начнём И‑26. Всё из дюраля. Запорожье, Каменск‑Уральский, Ступино – три завода на всю страну. Этого мало.

– Предложение?

– Истребитель из дельта‑древесины.

Пауза. Яковлев поднял бровь. Поликарпов снял очки – на этот раз не от волнения, а от удивления.

– Из дерева?

– Не из дерева. Из дельта‑древесины – берёзовый шпон, пропитанный бакелитовой смолой под давлением. Прочность – как у дюраля. Вес – тяжелее, но терпимо. Главное – сырьё. Берёза растёт по всей России. Смолу делают на химзаводах. Ни грамма алюминия.

Лавочкин открыл тетрадь и начал читать цифры. Прочность на разрыв. Модуль упругости. Удельный вес. Огнестойкость – выше, чем у обычной древесины, ниже, чем у металла. Стоимость квадратного метра – втрое дешевле дюраля.

Сергей слушал и вспоминал. ЛаГГ‑3 – «лакированный авиационный гарантированный гроб», как будут шутить лётчики. Тяжёлый, неповоротливый, уступавший «мессершмиттам» в скорости и маневренности. Но – построенный тысячами. Из берёзы и смолы, на мебельных фабриках, руками столяров, которые никогда не видели дюраля. А потом Лавочкин переделает его, поставит звёздочный мотор – и деревянный «гроб» станет Ла‑5, одним из лучших истребителей войны.

– Семён Алексеевич, – сказал Сергей, – мне нравится ваш подход. Дюраль – узкое горлышко, и вы нашли обход. Но я хочу знать: какой двигатель?

– М‑105, товарищ Сталин. Тот же, что у Яковлева.

– Скорость?

– Расчётная – пятьсот пятьдесят.

Медленнее И‑26. Медленнее И‑180. Но – из берёзы. Сергей взвесил это в уме. Каждый из трёх истребителей занимал свою нишу: И‑180 – лучший по характеристикам, но капризный в производстве. И‑26 – компромисс, простой и надёжный. ЛаГГ – страховка, на случай если дюраль кончится. А он кончится.

– Финансирование получите. Рабочий проект – к лету. Прототип – к осени.

Лавочкин закрыл тетрадь. Его тяжёлое лицо не изменилось, но пальцы на переплёте чуть разжались – верный знак, что напряжение отпустило.

⁂

– Сергей Владимирович.

Ильюшин достал папку из‑под мышки. Положил на стол. Раскрыл.

Чертёж был не похож ни на один из предыдущих. Самолёт – низкоплан, одномоторный, с толстым, почти бочкообразным фюзеляжем и коротким, хищным носом. Но главное отличие было не в обводах. Оно было в штриховке – той самой штриховке, которой на авиационных чертежах обозначают бронеплиты.

– Бронированный штурмовик, – сказал Ильюшин. – Двигатель Микулина, жидкостного охлаждения – форсированный вариант, который Александр Александрович сейчас доводит. Экипаж – один. Бронекапсула вокруг двигателя и кабины – от четырёх до двенадцати миллиметров. Вооружение – две пушки ШВАК, два пулемёта ШКАС, восемь реактивных снарядов, четыреста килограммов бомб.

– Зачем броня? – спросил Яковлев. Вопрос был искренним – истребителям броня не нужна, истребители защищает скорость.

– Потому что штурмовик работает на бреющем, – ответил Ильюшин. – Над окопами, над колоннами, над переправами. На высоте пятьдесят метров. Его обстреливают из всего – из винтовок, пулемётов, зениток. Без брони – одна‑две атаки, и самолёт на земле. С бронёй – десять атак. Двадцать. Возвращается с дырками, латается за ночь и снова летит.

Сергей смотрел на чертёж и молчал. Он знал, что этот самолёт станет самым массовым боевым самолётом в истории. Тридцать шесть тысяч штук. «Чёрная смерть» – так его назовут немцы. «Летающий танк», «горбатый» – так назовут свои. Ил‑2 изменит тактику воздушной войны на Восточном фронте – не потому что будет лучшим в мире, а потому что будет делать то, что не может ни один другой самолёт: утюжить передовую, жечь танки, рвать мосты и колонны, висеть над полем боя часами, принимать на себя сотни пуль и возвращаться.

– Сергей Владимирович, – сказал Сергей, и голос его звучал иначе, чем прежде – тише, жёстче, – этот самолёт нужен армии, как воздух. Буквально – как воздух. Сроки?

Ильюшин позволил себе едва заметную улыбку – первую за всё совещание.

– Опытный экземпляр – осенью. Если получу двигатель.

– Двигатель получите. Что ещё нужно?

– Конструкторы. Двадцать инженеров. И стенд для испытаний бронекорпуса – отстрел из всех калибров до двадцати миллиметров.

Сергей записал в блокнот – быстро, размашистым почерком Сталина, который он освоил за три года и который теперь ложился на бумагу автоматически, без усилия. Стенд. Конструкторы. Двигатель.

– Будет, – сказал он. – Всё будет.

⁂

Совещание длилось два часа. Когда оно закончилось и конструкторы ушли – один за другим, с интервалом в полминуты, как вошли, – Сергей остался в кабинете.

На столе – четыре чертежа. Четыре самолёта. Четыре ответа на один вопрос: чем воевать в сорок первом?

И‑180 Поликарпова – лучший по характеристикам, но хромает на конвейере. И‑26 Яковлева – проще, дешевле, быстрее в производстве. ЛаГГ Лавочкина – из дерева, страховка от дефицита алюминия. Ил‑2 Ильюшина – другой класс, другая задача, другая война.

В Советском Союзе тридцать девятого года конструкторов стравливали: победитель конкурса получал всё, проигравшие – ничего. Один самолёт на все задачи, одно КБ на всю страну. Логика плановой экономики – концентрация ресурсов. Логика, которая в мирное время выглядела разумной, а в военное – убивала.

Сергей не собирался стравливать. Ему нужны были все четыре.

Потому что война не выбирает. Война берёт всё, что есть, – хорошее и плохое, дорогое и дешёвое, дюралевое и берёзовое. И побеждает тот, у кого есть чем заменить сбитое, разбитое, сожжённое. Не один лучший – много разных. Не идеальное – достаточное. Достаточное и много.

Поскрёбышев заглянул в дверь.

– Товарищ Сталин, следующее совещание через сорок минут. Нарком боеприпасов.

(Наркомат боеприпасов был создан 11 января 1939 года.)

Глава 6
Склады

5 февраля 1939 года. Москва, Кремль

Папка лежала третьей в стопке – серая, картонная, с косой красной полосой в углу и машинописной наклейкой: «Главное артиллерийское управление РККА. О результатах ревизии артиллерийских складов Балтийского флота и Кронштадтской военно‑морской базы. Январь 1939 г. Секретно». Поскрёбышев положил её на стол утром, вместе с двенадцатью другими папками, ежедневной прессой и сводкой наркомата иностранных дел. Обычное утро – если в жизни человека, управляющего одной шестой частью суши, бывают обычные утра.

Сергей потянулся к чаю. Стакан в тяжёлом серебряном подстаканнике обжигал пальцы. Крепкий, без сахара, как пил настоящий Сталин. Привычка, перенятая без сопротивления: тело диктовало свои вкусы, и за три с половиной года Сергей научился не спорить с телом по мелочам. По крупным – спорил. По чаю – нет.

Первые две папки он прочитал быстро. Сводка по импорту станков – цифры, которые он помнил и так: немцы продавали неохотно, американцы – дорого, чехи больше не продавали ничего, потому что Чехословакии как самостоятельного государства больше не существовало. Вторая папка – доклад Берии о настроениях в НКВД после реорганизации: всё стабильно, что на языке Берии означало «всё под контролем, подробности вам знать не нужно». Сергей пометил карандашом: разобраться.

Третья папка – склады.

Он открыл её без особого интереса. Ревизия складов – рутина, бюрократическая необходимость, которую Главное артиллерийское управление проводило раз в год. Большинство таких отчётов были скучны до зубовного скрежета: столько‑то снарядов калибра такого‑то, процент укомплектованности, процент годных, процент требующих переснаряжения. Цифры, цифры, цифры.

Но этот отчёт оказался другим.

На первой странице – стандартная шапка, подпись начальника артиллерийского отдела Кронштадтской базы. Визу начальника ГАУ Кулика Сергей нашёл на третьей странице – размашистую, небрежную, без единого слова по существу: «Ознакомлен. Кулик». Зато ниже – от руки, другим почерком, мелким и аккуратным, приписка: «Товарищу Сталину. Прошу обратить особое внимание на раздел III – состояние боеприпасов дореволюционного производства. Вопрос требует решения на высшем уровне. Воронов».

Воронов – заместитель Кулика по ГАУ. Комкор Николай Николаевич Воронов, настоящий артиллерист, который тянул на себе управление, пока начальник пугал подчинённых фразой «Тюрьма или ордена» и путал марки снарядов. Кулик отчёт проглядел. Воронов – нет. И если он писал «прошу обратить особое внимание» – значит, дело серьёзное.

Сергей перелистнул к разделу III.

⁂

Раздел занимал семь страниц – машинописных, через полтора интервала, с таблицами и примечаниями от руки.

На складах Кронштадтской военно‑морской базы, фортов Красная Горка, Серая Лошадь и острова Котлин хранились боеприпасы, изготовленные в период с 1897 по 1917 год. Морские артиллерийские снаряды – те самые, что когда‑то предназначались для броненосцев и крейсеров Императорского флота, для береговых батарей, защищавших подступы к Петербургу.

Снаряды 152‑мм к пушкам системы Канэ – 4 280 штук. Из них бронебойных – 1 640, фугасных – 2 640. Состояние корпусов: годны – 3 890 (91%).

Снаряды 203‑мм к орудиям береговых батарей – 1 120 штук. Корпуса годны – 960 (86%).

Снаряды 229‑мм к мортирам береговой обороны – 340 штук. Корпуса годны – 290 (85%).

Тысячи снарядов. Крупнокалиберных, бронебойных, способных пробить броню корабля или – мысль оформилась не сразу – бетон укрепления. Корпуса – сталь, ей ничего не сделается при нормальном хранении. Латунные гильзы – тоже. Взрыватели – вопрос, но взрыватели можно заменить. Настоящая проблема – дальше.

«Метательные заряды».

Из 4 280 комплектов метательных зарядов к 152‑мм снарядам лабораторной проверке подвергнуты 860 (20%). Результаты: годны без ограничений – 310 (36%). Годны с ограничениями – 280 (33%). Негодны – 270 (31%).

Негодны – почти треть проверенных.

Пироксилиновый порох. Нитроцеллюлоза, пластифицированная спирто‑эфирной смесью, со стабилизатором – дифениламином. Порох, который мог храниться десятилетиями в идеальных условиях. Но склады Кронштадта – не идеальные условия. Балтика. Влажность, перепады температур, конденсат на стенах каменных казематов, построенных ещё при Александре III. За двадцать‑тридцать лет хранения в таких условиях пироксилин впитывал влагу, терял стабилизатор, начинал медленное разложение.

Стрелять таким порохом – лотерея. Может дать недолёт. Может – в худшем случае – дать аномально высокое давление и разорвать ствол. Когда орудие калибром девять дюймов рвёт казённик, от расчёта не остаётся ничего.

⁂

Сергей нажал кнопку на столе.

– Александр Николаевич, вызовите ко мне Воронова. Не Кулика – Воронова. Сегодня.

Поскрёбышев записал, кивнул и вышел. Ни слова, ни вопроса – только скрип карандаша и щелчок двери.

Воронов прибыл через два часа. Вошёл тяжело – плотный, широкоплечий, с лицом человека, который привык иметь дело с тоннами металла. Сел напротив, положил руки на стол, как кладут на бруствер – основательно, привычно.

– Я прочитал ваш отчёт, – сказал Сергей. – Раздел три. Расскажите, что вы видели своими глазами.

Воронов помолчал. Он был одним из немногих военных, кто позволял себе паузу в присутствии Сталина – не из дерзости, а потому что привык думать перед тем, как говорить.

– Я был в Кронштадте в декабре, товарищ Сталин. Инспекция складов. Лично осмотрел арсенал и три фортовых погреба. Снаряды лежат штабелями. Тысячи. В деревянных укупорках, маркировка – Обуховский завод, тысяча девятьсот шестой, девятьсот десятый, четырнадцатый год. Некоторые – с клеймами военно‑морского ведомства Его Императорского Величества.

– И?

– Корпуса – в порядке. Латунь, сталь – коррозии минимум. Медные ведущие пояски на месте, резьба под взрыватели – чистая. Снаряды, товарищ Сталин, – как новые. Двадцать‑тридцать лет на складе, а сталь не стареет. Не так, как порох.

– А порох?

Тяжёлый, профессиональный вздох.

– Метательные заряды хранились в тех же погребах. Пироксилиновый порох, производства Охтенского и Шлиссельбургского заводов, начало века. Мы вскрыли восемьсот с лишним комплектов. Треть – годны. Ещё треть – условно годны, со снижением баллистики. И треть – в утиль. Кислый запах, повышенная влажность пороховой массы, в некоторых – видимое разложение.

– Почему треть сохранилась, а треть – нет?

– Условия хранения. Те, что лежали в сухих казематах на острове Котлин – в основном целы. Те, что на Красной Горке и Серой Лошади, в старых фортовых погребах – вентиляция скверная, конденсат, сырость. Пироксилиновый порох этого не прощает. Впитывает влагу, как губка, и разлагается. Медленно, за годы, но неотвратимо.

– Николай Николаевич, вопрос: если корпуса годны – можно ли изготовить новые метательные заряды? Перезарядить снаряды новым порохом?

Воронов посмотрел на него с выражением, в котором смешались удивление и что‑то похожее на уважение. Видимо, не ожидал, что Сталин задаст именно этот вопрос – технический, конкретный, без обычных для руководителей общих слов про «усилить» и «обеспечить».

– Технически – можно. Корпус универсален. Заменить взрыватель – несложно, на складах есть современные. Изготовить новый метательный заряд – тоже можно, если есть порох нужной марки и навески. Но…

– Но?

– Но пороха нет.

Тишина. Не драматическая – рабочая.

– Поясните.

Воронов потёр подбородок – жест, означавший, что сейчас будет неприятная правда.

– Пороховая промышленность – наше самое узкое место, товарищ Сталин. Уже чем танки, уже чем самолёты, уже чем стволы. Стволы мы делаем. Снаряды – делаем. А вот порох… – Он покачал головой. – У нас два типа: пироксилиновый и нитроглицериновый. Пироксилиновый – основной. Для его производства нужна нитроцеллюлоза, а для неё – хлопок. Хлопка не хватает. Кроме хлопка нужен этиловый спирт – больше тысячи литров на тонну пороха. Мощности заводов – Казань, Шлиссельбург – загружены текущими заказами. Свободных мощностей нет.

– А нитроглицериновый?

Воронов поморщился.

– Нитроглицериновый – отдельная история. Наш баллиститный порох имеет повышенную температуру горения. Он выжигает стволы изнутри. Нарезы стираются за сотни выстрелов вместо тысяч. Ствол, рассчитанный на три тысячи выстрелов при использовании нашего нитроглицеринового пороха, приходит в негодность через пятьсот‑семьсот. Пушка превращается из нарезной в гладкоствольную – снаряды кувыркаются в полёте, точность падает до нуля.

– Решение?

– Есть направление. Добавка – централит. Дифенилмочевина. Снижает температуру горения. Немцы используют её давно, у чехов была хорошая рецептура. Но отработать технологию в промышленных масштабах – месяцы, может быть год. На сегодняшний день серийного нитроглицеринового пороха, пригодного для массового применения, у нас нет.

– То есть мы можем делать пироксилиновый порох – медленно и мало. И нитроглицериновый – который убивает наши же пушки.

– Если в двух словах – да, товарищ Сталин.

Сергей встал. Подошёл к карте Балтийского моря на подставке в углу кабинета. Финский залив – узкий, длинный, как горло бутылки. Кронштадт – пробка в этом горле. Между Кронштадтом и Хельсинки – острова, мели, береговые батареи. Финские батареи – бетонные казематы на островах Куйвасаари, Исосаари, Миессаари. Орудия в бетоне, бетон толщиной в метр‑полтора.

– Николай Николаевич, – сказал Сергей, не оборачиваясь от карты, – бронебойный девятидюймовый снаряд, выпущенный прямой наводкой в бетонный каземат. Что произойдёт?

Воронов не ответил сразу. Он смотрел на карту – на острова в Финском заливе, на аккуратные условные обозначения батарей, – и Сергей видел, как до артиллериста доходит то, что сам он понял час назад.

– Бетон – мягче брони, – сказал Воронов медленно. – Он не пружинит, как сталь. Он крошится. Бронебойный наконечник, рассчитанный на двести миллиметров крупповской цементированной брони, расколет метр бетона. Может быть – полтора. – Он помолчал. – Вы думаете о финских береговых батареях?

– Я думаю о старых снарядах на складах, – ответил Сергей. – О тех, которым нужен только порох.

Воронов выпрямился в кресле. Артиллерист увидел задачу – и задача ему понравилась.

– Товарищ Сталин, если вы ставите вопрос так – это меняет приоритеты. Перезарядить три‑четыре тысячи крупнокалиберных снарядов – для этого нужно порядка пятнадцати‑двадцати тонн пороха. Не пятнадцать тысяч, не пятьдесят – пятнадцать‑двадцать. Это небольшой объём. Его можно получить, если…

– Если?

– Если нарком боеприпасов выделит мощности. На две‑три недели. Казанский завод или Шлиссельбург. Но для этого нужен приказ. Ни один директор не снимет текущий заказ ради снарядов сорокалетней давности. Не снимет – и будет прав, потому что план есть план, а за срыв – ответственность.

– Приказ будет, – сказал Сергей. – Составьте спецификацию: какой порох, какие навески, в каких количествах. Для всех калибров – шестидюймовые, восьмидюймовые, девятидюймовые. Срок – две недели.

– Есть.

– И второе. Мне нужна полная картина по пороховой промышленности. Не отчёт наркомата – те я читал, там одни проценты и обещания. Мне нужна правда. Сколько производим реально. Сколько нужно. Где узкие места – хлопок, спирт, оборудование, люди. Что с централитом – когда будет рецептура для серийного производства. Сведите потребность и реальность. Разницу – красным.

– Это не совсем моя область, товарищ Сталин. Пороховые заводы – наркомат боеприпасов…

– Я знаю, чей это наркомат. Я с ними поговорю сам. Но мне нужен ваш взгляд – потребителя. Вы знаете, сколько пороха нужно армии. Вы знаете, сколько его не хватает.

– Будет сделано.

– И последнее. Вы написали «вопрос требует решения на высшем уровне». Что вы имели в виду?

Воронов помедлил – не от нерешительности, а от привычки формулировать точно.

– Я имел в виду, что у нас на складах лежит оружие, которое мы не можем использовать. Тысячи снарядов крупного калибра – и к ним нет годных зарядов. При этом заводы не справляются даже с текущими заказами. Перезарядка – дополнительная нагрузка на перегруженную промышленность. Чтобы это сделать, нужен приоритет. Высший. Потому что без приказа сверху ни один нарком не снимет мощности с текущих заказов ради снарядов, которые сорок лет лежали на складе.

– Приоритет будет, – повторил Сергей. – Идите, Николай Николаевич. Две недели.

Воронов встал, одёрнул китель, козырнул и вышел.

⁂

Сергей вернулся к столу. Взял карандаш и начал писать – заметки для себя, быстро, коротко:

'1. Порох – главное узкое место. Важнее танков, важнее самолётов. Без пороха – нечем стрелять.

    Он подчеркнул первый пункт трижды. Потом отложил карандаш, откинулся в кресле и несколько минут сидел неподвижно, глядя на стопку папок. Одиннадцать оставшихся. Одиннадцать тем, одиннадцать задач, одиннадцать слоёв страны, которую он тащил на себе.

Он потянулся к четвёртой папке. Доклад Кошкина о ходе работ по танку А‑32. Рабочий день продолжался. За стеной Поскрёбышев уже обзванивал наркомат боеприпасов – негромко, ровно, неумолимо. «Товарищ Сталин вызывает. Завтра. Девять утра. Кремль.» Четыре слова, после которых люди не спят до утра.

Где‑то в Кронштадте, в каменных казематах на берегу незамерзающего канала, стояли штабелями старые снаряды. Ждали. Латунь тускнела. Сталь держалась. Порох – тот, что остался, – медленно умирал в сырости балтийской зимы.

Но через два месяца, если Воронов и Казанский завод сработают, эти снаряды проснутся. И тогда бетон на островах Финского залива узнает, для чего были выточены их бронебойные наконечники – тридцать, сорок лет назад, на Обуховском заводе, для войны, которая тогда не случилась.

Сергей раскрыл папку Кошкина и начал читать. В марте Гитлер войдёт в Прагу. Но об этом – потом. Сейчас – танк.