Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 61 страниц)

Не слушал. Значит, настоящий Сталин не слушал. А Сергей – слушает.

– Теперь слушаю, – сказал он. – Готовь список командиров, которых нужно защитить. Толковых, надёжных. Я посмотрю.

– Сделаю.

Ворошилов встал, одёрнул мундир. Выглядел иначе, чем час назад: плечи расправились, подбородок поднялся. Пришёл – настороженный. Уходил – с задором.

– Спасибо, Коба. За разговор.

– Не за что. Иди, работай.

Ворошилов ушёл. Первый союзник – если не считать Поскрёбышева, с которым ещё непонятно. Ворошилов хочет защитить армию. Сергей хочет того же. Пока интересы совпадают – можно работать.

Глава 6
Планы

Третий день в чужом теле. Третий день в чужом времени.

Сергей проснулся рано – ещё до рассвета. Тело привыкало к новому ритму: ложиться поздно, вставать рано, спать урывками. Как на войне.

Он лежал в темноте, глядя в потолок, и думал. Не о прошлом – о будущем. О том, что знает. О том, чего не знает. О том, что может изменить.

Три дня он барахтался, выживал, реагировал на события. Пора переходить в наступление.

Сергей встал, зажёг лампу на столе. Достал чистую тетрадь – нашёл вчера в ящике, ещё не использованную. Взял карандаш.

Нужно записать всё, что помнит. Систематизировать. Превратить обрывки знаний в план действий.

Писать открытым текстом нельзя – если найдут, вопросы будут страшные. Значит, нужен шифр. Простой, но надёжный.

Он задумался. В армии учили основам – простые коды, замены букв. Детский сад для настоящих шифровальщиков, но здесь, в тридцать шестом, сойдёт.

Решил так: писать по-грузински. Сталин знал грузинский, значит, и он должен знать – тело помнило язык, слова всплывали сами. А содержание маскировать под личные заметки, размышления о политике.

Начал писать.

'Ключевые даты.

Август 1936 – первый процесс. Зиновьев, Каменев. Расстрел. Уже запущено, изменить нельзя.

Сентябрь 1936 – Ежов сменяет Ягоду. НКВД переходит под его контроль. Можно попытаться отсрочить? Нет, слишком заметно. Лучше – контролировать Ежова.

Январь 1937 – второй процесс. Пятаков, Радек. Радека можно спасти – дать срок вместо расстрела. Пятакова – сложнее.

Февраль 1937 – смерть Орджоникидзе. Предотвратить. Серго нужен живым – для промышленности, для баланса сил.

Май-июнь 1937 – дело Тухачевского. Ключевой момент. Армия потеряет лучших командиров. Нужно спасти кого можно: Рокоссовский, Мерецков, Горбатов. Тухачевского – под вопросом.

1937–1938 – большие чистки. Масштаб огромный, остановить нельзя. Можно только корректировать – точечно, по именам.

Август 1938 – Берия сменяет Ежова. Потом Ежова расстреляют. Использовать?

Сентябрь 1939 – пакт с Германией. Правильное решение. Оставить как есть. Выигрываем время, отодвигаем границу.

Ноябрь 1939 – финская война. Провал. Армия не готова. Нужно готовить заранее – другая тактика, другие командиры.

Июнь 1941 – война. Главное событие. Всё, что до этого – подготовка. Цель: избежать катастрофы первых месяцев. Котлы, окружения, миллионы пленных.'

Сергей остановился, перечитал написанное. Мало. Слишком мало конкретики.

Он помнил общую канву – школьный учебник, документальные фильмы, статьи в интернете. Но детали? Точные даты, имена, цифры?

Когда именно арестовали Тухачевского? Двадцать второго мая? Или позже? Он не был уверен.

Сколько людей расстреляли в тридцать седьмом? Сто тысяч? Двести? Он читал разные цифры.

Кто командовал фронтами в сорок первом? Павлов на Западном – это он помнил, Павлова потом расстреляли за поражение. А на других? Кирпонос на Юго-Западном? Кузнецов на Северо-Западном? Или он путает?

Память подводила. Слишком много времени прошло с тех пор, как он читал об этом. Слишком мало внимания обращал тогда – зачем ему, сержанту-контрактнику, подробности сталинских репрессий?

А теперь от этих подробностей зависит всё.

Он продолжил писать.

'Люди. Кого спасти.

Военные: – Рокоссовский К. К. Будущий маршал Победы. Сейчас – комбриг? комдив? Уточнить. Арестуют, но выживет. Лучше – не допустить ареста. – Мерецков К. А. Будущий маршал. Арестуют в 41-м? Или раньше? Уточнить. – Горбатов А. В. Арестуют, выживет, будет воевать. Спасти раньше. – Тухачевский М. Н. Талантливый, но опасный. Решить позже.

Учёные и конструкторы: – Королёв С. П. Будущий отец космонавтики. Арестуют, отправят в шарашку. Лучше – не арестовывать вообще. – Туполев А. Н. Авиаконструктор. Тоже арестуют, тоже шарашка. Спасти. – Курчатов И. В. Атомный проект. Его вроде не трогали? Проверить, защитить.

Промышленники: – Орджоникидзе С. Нарком. Застрелится в феврале 37-го. Предотвратить. – Ванников Б. Л. Нарком вооружений потом. Арестуют перед войной. Спасти.

Партийцы: – Кто из расстрелянных реально нужен? Непонятно. Большинство – политики, интриганы. Не приоритет.'

Сергей отложил карандаш. Рука устала, голова гудела.

Список выходил куцым, неполным. Десятки имён – а расстреляли тысячи. Кого он забыл? Кого не знал никогда?

И главное – как спасать? Нельзя просто вычеркнуть человека из расстрельного списка. Нужно объяснение, причина. Иначе заметят, начнут задавать вопросы.

Тактика малых дел. Точечные вмешательства. «Потерянные» документы, неожиданные переводы, внезапные командировки. Всё должно выглядеть естественно, логично.

Он снова взял карандаш.

'Методы.

Кадровые перестановки. Перевести человека в другой наркомат, в другой округ – подальше от московских интриг. Труднее достать, легче «забыть». Личное покровительство. Вызвать на доклад, похвалить публично. После этого арестовать сложнее – нужно объяснять, почему «враг народа» был на хорошем счету у Сталина. Требование доказательств. Не подписывать санкции без серьёзных оснований. Замедлить машину, дать людям время. Компромат на следователей. Если следователь фабрикует дела – найти на него материал. Убрать, заменить. Альтернативные обвинения. Вместо расстрела – срок. Вместо срока – ссылка. Вместо ссылки – выговор. Понижать градус.'

За окном светало. Сергей посмотрел на часы – шестой час утра. Скоро придёт Поскрёбышев, начнётся день.

Он спрятал тетрадь в ящик стола – под стопку других бумаг, не на виду. Потом нужно найти место понадёжнее. Сейф? Есть ли здесь сейф?

Встал, потянулся. Тело ныло – сказывалась бессонная ночь. Но голова была ясной, мысли – чёткими.

Он знал, что делать. Не всё, не полностью – но направление было понятно.

Пять лет до войны. Много? Мало? Смотря как считать.

Достаточно, чтобы перевооружить армию. Новые танки, новые самолёты, новая артиллерия. Он помнил названия – Т-34, КВ, Ил-2. Их ещё нет, но конструкторы уже работают. Нужно ускорить, поддержать.

Достаточно, чтобы подготовить командиров. Академии, учения, боевой опыт. Испания – полигон. Финляндия – ещё один полигон. Пусть учатся на чужих ошибках, а не на своих.

Достаточно, чтобы укрепить границу. Новые укрепления, новые дороги, новые аэродромы. Он помнил – линия Сталина, линия Молотова. Что-то недостроили, что-то построили не там. Нужно разобраться.

И главное – достаточно, чтобы спасти людей. Не всех – это невозможно. Но ключевых. Тех, кто выиграет войну.

Если он не ошибётся.

Завтрак прошёл в молчании. Сергей ел механически, думая о своём.

Вчера Ворошилов согласился защищать армейские кадры от Ежова. Первый конкретный результат.

Сегодня – заседание Политбюро. Испания, хлебозаготовки, кадры. Нужно держать линию: помочь республиканцам, но не втягиваться. Ресурсы нужны здесь, дома.

Завтра… завтра видно будет.

Поскрёбышев вошёл ровно в восемь – минута в минуту.

– Доброе утро, товарищ Сталин. Машина будет в девять тридцать.

– Хорошо.

– Товарищ Орджоникидзе звонил. Просит принять сегодня вечером, после заседания.

Серго. Хорошо, что сам выходит на связь. Нужно укреплять отношения, пока не поздно.

– Пусть приезжает к семи.

– Слушаюсь.

Сергей допил чай, встал из-за стола.

– Поскрёбышев.

– Да, товарищ Сталин?

– Мне нужна информация по военным кадрам. Командиры корпусов, дивизий – списки, характеристики, послужные списки. Можешь достать?

Поскрёбышев не удивился – или не показал удивления.

– Запрошу в Наркомате обороны. К вечеру будет.

– Хорошо. И ещё – по наркоматам. Кто руководит, кто заместители, кто на хорошем счету, кто под вопросом. Сводная справка.

– Сделаю.

– Спасибо.

Поскрёбышев вышел. Сергей смотрел ему вслед и думал: полезный человек. Очень полезный. Если удастся сделать его настоящим союзником – многое упростится.

Но доверять полностью нельзя. Пока нельзя. Он слишком близко, слишком много видит. Один неверный шаг – и конец.

До отъезда оставался час. Сергей вернулся к тетради – дописать, пока есть время.

'Война. Что помню.

Июнь 1941 – удар по всей границе. Три группы армий: Север на Ленинград, Центр на Москву, Юг на Киев.

Первые недели – катастрофа. Авиацию уничтожили на земле. Связь потеряна. Командиры не знают обстановки, отдают бессмысленные приказы.

Котлы: Белосток, Минск, Смоленск, Киев. Сотни тысяч пленных в каждом.

Причины: – Внезапность? Нет, знали, что будет война. Не знали когда. – Армия не отмобилизована. Войска в летних лагерях, техника в парках. – Командиры боятся проявлять инициативу. Запуганы репрессиями. – Планы устарели. Готовились наступать, а пришлось обороняться. – Связь не работает. Штабы не знают, что происходит на передовой.

Что менять: – Командиры. Нужны люди, которые умеют думать, а не только выполнять приказы. – Планы. Готовить оборону, а не наступление. Запасные позиции, укрепрайоны. – Связь. Радиостанции, обучение радистов, дублирование каналов. – Мобилизация. Держать часть войск в готовности. Не распускать на лето. – Авиация. Рассредоточить, замаскировать, построить запасные аэродромы.'

Сергей перечитал написанное. Общие слова, общие идеи. Он не был генералом, не учился в академиях. Что он понимает в стратегии?

Но он видел войну – другую, маленькую, но войну. Он знал, как погибают люди, когда командование не знает обстановки. Когда связь не работает. Когда приказы приходят с опозданием на сутки.

Сирия научила его главному: война выигрывается не техникой и не числом. Война выигрывается людьми – командирами, которые умеют думать, и солдатами, которые им доверяют.

В сорок первом этого не было. Командиры боялись принимать решения – за любую ошибку могли расстрелять. Солдаты не понимали, что происходит – им не объясняли, не доверяли.

Это можно изменить. Нужно изменить.

Он снова взял карандаш.

'Главное:

Репрессии в армии – остановить или минимизировать. Каждый расстрелянный командир – это потерянный опыт, потерянное время на подготовку замены.

Инициативу – поощрять. Не наказывать за ошибки в учёбе. Наказывать за бездействие, за страх принять решение.

Штабную культуру – менять. Не бумажки и доклады, а реальное понимание обстановки. Карты, связь, разведка.

Всё это – не сразу. Постепенно, шаг за шагом. Пять лет – долгий срок. Можно успеть.

Если не напортачить.'

В девять двадцать Сергей вышел на крыльцо. Машина уже ждала – чёрная, отполированная до блеска. Власик стоял у открытой двери.

– Доброе утро, товарищ Сталин.

– Доброе.

Он сел в машину. Власик – рядом, как обычно. Охрана – во второй машине.

Поехали.

Москва за окном – уже знакомая, уже почти привычная. Деревянные дома сменялись каменными, улицы становились шире. Люди спешили по делам – на работу, на учёбу, по магазинам.

Обычный день. Обычная жизнь. Они не знали, что где-то в Кремле решается их судьба. Что человек в этой машине держит в руках будущее – их будущее, будущее их детей.

Сергей смотрел на эти лица и думал: ради них. Всё это – ради них. Не ради власти, не ради истории. Ради людей, которые хотят просто жить.

Он не выбирал эту роль. Но раз уж она досталась ему – он сыграет её как надо.

Машина свернула к Кремлю. Красные стены, башни, звёзды.

Начинался новый день.

Вечером, после Политбюро и разговора с Серго, Сергей снова сел за тетрадь.

Заседание прошло нормально. Испанию обсудили – решили помогать, но осторожно. Его позиция победила. Молотов поддержал, остальные не возражали.

Серго приехал расстроенный – опять аресты среди инженеров. Сергей пообещал разобраться. Не пустые слова – он действительно собирался. Каждый толковый инженер на счету.

Теперь – последние записи на сегодня.

'Итоги дня:

Политбюро – контроль сохраняется. Позиция по Испании принята.

Серго – союзник. Нужна поддержка, нужна защита его людей.

Ворошилов – союзник по армейским делам. Использовать для защиты военных.

Молотов – осторожный союзник. Поддерживает, но присматривается.

Ежов – проблема. Пока управляем, но надолго ли?

Поскрёбышев – неизвестно. Лоялен? Опасен? Нужно больше данных.

Завтра: – Изучить списки военных кадров. – Найти Рокоссовского, Мерецкова в списках. Проверить статус. – Подготовить почву для защиты армии.

Цель на месяц: – Выстроить систему защиты ключевых кадров. – Начать корректировку военных планов. – Укрепить позиции перед осенними перестановками (Ежов – НКВД).

Цель на год: – Минимизировать потери от репрессий. – Сохранить Серго. – Спасти ключевых военных. – Начать подготовку к войне.

Цель на пять лет: – Армия готова к обороне. – Промышленность работает. – Командиры на местах. – Страна выстоит.'

Сергей закрыл тетрадь, спрятал в ящик стола.

За окном – ночь. Тихая, майская, пахнущая сиренью.

Где-то в Германии Гитлер строит планы. Где-то в Японии точат мечи. Где-то в Москве Ежов составляет списки.

А он сидит здесь, на даче под соснами, и пытается изменить историю.

Глава 7
Ежов

Николай Иванович Ежов явился без приглашения – просто возник в дверях кабинета, когда Поскрёбышев вышел за документами.

– Товарищ Сталин, разрешите?

Сергей поднял голову от бумаг. Маленькая фигура в дверном проёме, горящие глаза, папка под мышкой. Ежов не умел ждать – это было видно. Энергия распирала его изнутри, требовала выхода.

– Входи.

Ежов подошёл к столу быстрым, пружинистым шагом. Положил папку перед Сергеем.

– Новые материалы по троцкистскому подполью. Серьёзные, товарищ Сталин. Очень серьёзные.

Сергей открыл папку. Машинописные листы, протоколы допросов, схемы связей. Имена, явки, пароли – весь набор.

– Докладывай, – сказал он, не поднимая глаз.

Ежов начал говорить – быстро, захлёбываясь словами. Троцкистский центр, связи с Германией, план убийства руководителей партии. Заговор, измена, вредительство.

Сергей слушал, листая документы. Показания арестованных – подробные, самообличительные. Слишком подробные, слишком гладкие. Так не признаются – так диктуют под запись.

– Эти показания, – перебил он Ежова. – Как получены?

Ежов осёкся.

– В ходе следствия, товарищ Сталин. Арестованные осознали тяжесть своих преступлений и…

– Я спросил – как получены. Конкретно.

Пауза. Ежов моргнул, облизнул губы.

– Применялись методы физического воздействия, товарищ Сталин. Как положено по инструкции.

– Покажи инструкцию.

– Что?

– Инструкцию, по которой положено. Я хочу видеть документ.

Ежов растерялся. Этого он явно не ожидал.

– Товарищ Сталин, это… это устоявшаяся практика. Все знают…

– Я хочу видеть документ, – повторил Сергей. – На бумаге, с подписью, с датой. Принеси.

– Слушаюсь.

Ежов попятился к двери. На лице – смесь растерянности и страха. Хозяин недоволен. Хозяин требует странного. Что это значит?

– И ещё, – добавил Сергей. – Эти показания – отложи. Пока не будет перепроверки.

– Перепроверки?

– Независимой. Другие следователи, другие методы. Хочу убедиться, что люди говорят правду, а не то, что от них хотят услышать.

Ежов стоял в дверях, бледный, непонимающий.

– Товарищ Сталин, я не понимаю… Всегда так работали. Вы сами говорили – враги не сдаются добровольно, их нужно…

– Я знаю, что говорил, – перебил Сергей. – Теперь говорю другое. Враги – да, не сдаются. Но мне нужны настоящие враги, а не те, кого выдумали следователи для плана. Понимаешь разницу?

Ежов кивнул – механически, неуверенно.

– Понимаю, товарищ Сталин.

– Вот и хорошо. Иди, работай. Жду инструкцию и результаты перепроверки.

Ежов вышел. Дверь закрылась.

Сергей откинулся в кресле, выдохнул. Руки чуть дрожали – разговор стоил нервов.

Он только что дал понять главе тайной полиции, что методы работы будут меняться. Это риск. Огромный риск. Ежов может обидеться, насторожиться, начать копать.

Но иначе нельзя. Если не тормозить машину сейчас – потом будет поздно.

Через час Поскрёбышев принёс чай и сводку утренних звонков.

– Товарищ Молотов спрашивал о встрече. Товарищ Каганович просил перезвонить. Товарищ Ежов…

– Что Ежов?

– Звонил после визита к вам. Спрашивал, всё ли в порядке.

– Что ты ответил?

– Что товарищ Сталин работает, как обычно.

Сергей кивнул. Поскрёбышев умел держать язык за зубами – это хорошо.

– Ежов ещё звонил кому-нибудь? После разговора со мной?

Поскрёбышев помедлил. Вопрос был с подтекстом, и он это понял.

– Я проверю, товарищ Сталин.

– Проверь.

Секретарь вышел. Сергей пил чай и думал о Ежове.

Маленький человек с большими амбициями. Фанатик, который верит в то, что делает. Или притворяется, что верит – с такими не поймёшь.

В его истории Ежов зальёт страну кровью, а потом сам пойдёт под расстрел. Палач, ставший жертвой. Классический сценарий.

Можно ли его изменить? Направить энергию Ежова в другое русло? Сделать из фанатика – инструмент?

Или он неуправляем по определению?

Сергей не знал. Но собирался выяснить.

К обеду пришли документы из Наркомата обороны – те самые списки военных кадров, которые он просил у Поскрёбышева.

Толстая папка, сотни страниц. Командиры корпусов, дивизий, бригад. Фамилии, звания, послужные списки. Характеристики – сухие, казённые, но информативные.

Сергей начал читать, делая пометки на отдельном листе.

Рокоссовский Константин Константинович. Комдив. Командует кавалерийской дивизией в Забайкалье. Характеристика положительная: «Грамотный командир, инициативен, пользуется авторитетом». Пометка карандашом – не его почерком, чьим-то другим: «Проверить связи».

Связи. Значит, уже присматриваются. Уже готовят почву.

Сергей обвёл фамилию кружком. Этого – спасать в первую очередь.

Мерецков Кирилл Афанасьевич. Комдив. Штаб Особой Краснознамённой Дальневосточной армии. Характеристика отличная: «Талантливый штабист, перспективен для высших должностей». Пометок нет.

Хорошо. Значит, пока не на прицеле. Но расслабляться нельзя – ситуация меняется быстро.

Горбатов Александр Васильевич. Комбриг. Кавалерия. «Требователен к себе и подчинённым, иногда резок». Пометка: «Конфликт с политотделом».

Конфликт с политотделом – это плохо. Это значит, что на него уже есть зуб, уже ищут повод.

Сергей листал дальше. Имена, имена, имена. Большинство – незнакомые, ничего не говорящие. Кто из них станет героем войны? Кто погибнет в лагерях? Кто сгинет в первых боях?

Он не знал. Не мог знать. Знал только несколько имён – тех, кто прославился, кого запомнила история.

А остальные? Сколько талантливых командиров, сколько потенциальных Рокоссовских и Жуковых пошло под нож просто потому, что попались под руку?

Этого он не узнает никогда. Но тех, кого знает – попытается спасти.

После обеда – снова Ежов. На этот раз по телефону.

– Товарищ Сталин, докладываю по вашему поручению.

– Слушаю.

– Инструкция о методах допроса… – пауза. – Такого документа нет, товарищ Сталин. Это устная практика, сложившаяся…

– Понятно. Значит, нужен документ. Подготовь проект – какие методы допустимы, какие нет. Принесёшь мне на согласование.

Долгое молчание в трубке.

– Товарищ Сталин, это… это ограничит возможности следствия. Враги народа не будут признаваться добровольно.

– Настоящие враги – не будут. А случайные люди, которых схватили для плана – будут признаваться в чём угодно, лишь бы прекратить боль. Ты хочешь сажать случайных людей?

– Нет, товарищ Сталин, конечно нет.

– Тогда готовь документ. Я хочу, чтобы НКВД ловило врагов, а не выполняло план по арестам. Это понятно?

– Так точно.

– Жду проект через три дня.

Он положил трубку. Рука, державшая аппарат, вспотела.

Это был вызов. Прямой, открытый вызов сложившейся системе. Ежов сейчас сидит в своём кабинете и думает – что происходит? Почему хозяин изменился? Что это значит?

Пусть думает. Пусть нервничает. Нервный Ежов – осторожный Ежов. А осторожный Ежов – это меньше невинных жертв.

Временно. До тех пор, пока он не найдёт способ убрать Ежова вообще.

Вечером приехал Серго Орджоникидзе – без звонка, как старый друг.

– Коба! – он вошёл в кабинет широким шагом, обнял Сергея по-кавказски, троекратно. – Что ты делаешь с Ежовым? Он мне звонил, жаловался.

– Жаловался? На что?

– Говорит, ты требуешь какие-то документы, ограничиваешь следствие. Он в панике.

Сергей усмехнулся. Значит, Ежов уже бежит к союзникам, ищет поддержку. Интересно.

– Садись, Серго. Чаю?

– Давай.

Они сели друг напротив друга. Сергей позвонил – через минуту появился чай, лимон, печенье.

– Я не ограничиваю следствие, – сказал Сергей, когда прислуга вышла. – Я требую, чтобы работали по закону. Доказательства, улики, свидетели. А не выбитые признания.

Серго смотрел на него – внимательно, оценивающе.

– Это новый подход, Коба. Раньше ты так не говорил.

– Раньше я не думал о войне.

– О войне?

– С Германией. Она будет, Серго. Не сегодня, не завтра – но будет. Гитлер не остановится.

Серго кивнул. Это он понимал – не дурак, видит, что происходит в Европе.

– И при чём тут Ежов?

– При том, что мне нужна армия. Нужны командиры, инженеры, конструкторы. А Ежов их сажает – без разбора, по доносам, по выдуманным показаниям. Кто будет воевать, если он пересажает всех толковых людей?

Серго молчал, крутя стакан в руках.

– Мои инженеры… – начал он.

– Знаю. Я разберусь.

– Пятеро арестованы за последний месяц. Лучшие специалисты, незаменимые. Производство встаёт.

– Дай мне список. Имена, должности, в чём обвиняют. Я посмотрю каждого лично.

Серго поднял глаза – в них было что-то новое. Надежда? Недоверие? И то, и другое?

– Ты серьёзно, Коба?

– Серьёзнее некуда. Мне нужны танки, самолёты, пушки. А не признания во вредительстве.

– Это… это хорошо слышать. Очень хорошо.

Серго достал из кармана сложенный лист – видно, приготовил заранее.

– Вот. Шестнадцать человек за последние два месяца. Все – с моего наркомата.

Сергей взял список, пробежал глазами. Имена, должности, даты ареста. Директора заводов, главные инженеры, начальники цехов.

– Разберусь, – повторил он. – На этой неделе.

– Спасибо, Коба.

– Не за что. Это моя работа – следить, чтобы страна работала. А не чтобы Ежов выполнял план по посадкам.

Серго допил чай, встал.

– Я пойду. Завтра на завод, в Харьков. Новые турбины запускаем.

– Удачи.

– И тебе.

Он ушёл. Сергей сидел, глядя на список в руках.

Шестнадцать человек. Шестнадцать судеб. Шестнадцать семей.

И это только один наркомат за два месяца. А сколько по всей стране?

Он спрятал список в ящик стола. Завтра – разбираться. Сегодня – спать. Если получится.

Ночью снова не спалось. Сергей лежал в темноте и думал о Ежове.

Маленький человек с большой властью. Человек, который искренне верит, что делает правое дело. Или – делает вид, что верит.

В чём его мотивация? Карьера? Идеология? Страх?

Скорее всего – всё вместе. Ежов поднялся из низов, из рабочей семьи. Партия дала ему всё – образование, положение, власть. Он предан партии, предан Сталину. Готов сделать что угодно, лишь бы угодить.

И в этом проблема. Он угождает – но угождает тому Сталину, которого знал. Жёсткому, подозрительному, требовательному. А теперь Сталин изменился – и Ежов не понимает, чего от него хотят.

Можно ли его переучить? Направить в другое русло?

Сергей не был уверен. Фанатики плохо переучиваются. Они привыкли верить – и когда вера рушится, ломаются вместе с ней.

Но попробовать стоит. Альтернатива – убрать Ежова. А это значит – найти замену. Кого? Берию? Берия будет не лучше, может, хуже.

Нет. Пока – работать с тем, что есть. Контролировать, направлять, ограничивать. Ежов должен понять новые правила игры.

А если не поймёт – тогда другой разговор.

Утром четвёртого дня Сергей вызвал Ежова на дачу.

Тот приехал быстро – через час после звонка. Бледный, напряжённый. Чувствовал, что что-то не так.

– Садись, – сказал Сергей, указывая на кресло. – Поговорим.

Ежов сел на край кресла, готовый вскочить в любой момент.

– Я изучил твои материалы, – продолжил Сергей. – По троцкистскому центру.

– Да, товарищ Сталин?

– Работа проделана большая. Но есть вопросы.

– Какие вопросы?

Сергей положил на стол папку – ту самую, что Ежов приносил несколько дней назад.

– Вот показания Дрейцера. Он называет десять человек как участников заговора. Девять из них – уже арестованы. Десятый – на свободе. Почему?

Ежов наклонился, посмотрел на фамилию.

– Это… это Орлов, товарищ Сталин. Начальник цеха на Кировском заводе. Мы планировали арест на следующей неделе.

– Не нужно.

– Что?

– Арест не нужен. Я проверил Орлова по другим каналам. Он никакой не троцкист – просто поссорился с парторгом завода. Парторг написал донос, Дрейцер его подтвердил под давлением.

Ежов побледнел ещё больше.

– Товарищ Сталин, я не знал…

– Теперь знаешь. И вот что я хочу, чтобы ты понял, Николай Иванович.

Сергей встал, подошёл к окну. Говорил, не оборачиваясь.

– Мне не нужны аресты ради арестов. Мне не нужны признания, выбитые под пытками. Мне нужна безопасность страны. Настоящая безопасность.

– Я понимаю, товарищ Сталин.

– Нет. Пока не понимаешь. Но поймёшь.

Он обернулся, посмотрел Ежову в глаза.

– Враги есть. Настоящие враги – шпионы, диверсанты, террористы. Твоя задача – их найти. Найти и обезвредить. Но если вместо врага ты притащишь мне невиновного человека – отвечать будешь ты. Лично. Это ясно?

Ежов вскочил, вытянулся.

– Так точно, товарищ Сталин. Ясно.

– Хорошо. Теперь – вот список.

Сергей достал из ящика бумагу – тот самый список от Серго.

– Шестнадцать человек из Наркомата тяжёлой промышленности. Арестованы за последние два месяца. Проверь каждого. Лично проверь – не через следователей, которые их сажали. Если найдёшь, что обвинения – туфта, – освободить. Если есть реальные доказательства – доложить мне.

Ежов взял список. Руки чуть дрожали.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– Срок – неделя. Иди.

Ежов вышел – быстро, почти бегом.

Сергей смотрел ему вслед и думал: сработает или нет?

Ежов напуган. Это хорошо – напуганный Ежов будет осторожнее. Но напуганный Ежов может быть и опасен – загнанный в угол зверь кусается.

Нужно следить. Нужно контролировать. Нужно быть готовым к любому повороту.