Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 61 страниц)

Глава 8
Оружие

( ПыСы: Дайте уже раз и на всегда разберёмся. Я использую нейронку для исправления текста потому как:

А. Не тружу с орфографией

Б. Редактор будет тубо дешевле и непонятно какого он еще качества.

Так что комментарии про ии смешно было первые две книги. Теперь не более реакции " Ну что за дурачок «. Тем‑более что все они от людей без аватарки. А если вас что‑то не устраивает, то есть такая галочка» скрыть работы автора")

18 февраля 1939 года. Москва, Кремль

К половине десятого все уже собрались. В Кремле не опаздывали, и дело было не только в страхе, хотя наследие тридцать седьмого года выветривалось медленно. Просто так было заведено. Сталин начинал вовремя, и горе тому, кто входил после него. Не расстрел, те времена прошли, но взгляд. Короткий, тяжёлый, из‑под густых бровей. После такого взгляда хотелось провалиться сквозь дубовый паркет.

Кабинет был длинный, с высоким лепным потолком. Портрет Ленина над камином. Массивный дубовый стол, покрытый зелёным сукном, протёртым на углах до белёсых проплешин. Стулья с прямыми спинками, намеренно неудобные, чтобы не засиживались. На столе графин с водой, стаканы, пустая пепельница и три предмета, накрытые холщовой тряпицей.

Сергей вошёл ровно в десять. Все встали, привычно, автоматически. Он жестом усадил обратно.

Их было шестеро, не считая Поскрёбышева в углу с блокнотом.

Тухачевский сидел справа. Худой, прямой, как клинок. Узкое лицо, холодные серые глаза человека, привыкшего отдавать приказы и не объяснять их. Длинные руки с тонкими пальцами музыканта (он играл на скрипке, что казалось невероятным для маршала) лежали на столе, сцепленные в замок. Тухачевский не любил совещания, на которых обсуждались вещи, в которых он разбирался лучше остальных. Но приходил. Потому что Сталин, при всех его странностях, в последние два года не отдавал ни одного бессмысленного приказа.

Напротив него расположился Кулик, начальник Главного артиллерийского управления. Грузный, широколицый, с маленькими глазами человека, привыкшего командовать батареями, а не думать о системах вооружения. Старый конник, царицынский знакомец настоящего Сталина, попавший на должность не по компетенции, а по праву давней дружбы с Ворошиловым. Всё, что меньше трёхдюймовки, Кулик считал несерьёзным, а пистолеты‑пулемёты называл оружием полицейских и бандитов. Он был здесь, потому что обязан был быть, и заранее приготовил возражения.

Ванников, нарком вооружений, сухой, нервный, с вечным блокнотом, в который записывал всё: цифры, фамилии, сроки. Помнил каждое данное ему поручение и каждое невыполненное обещание, своё и чужое. Человек‑картотека, без которого ни один приказ не превращался в железо.

И Дегтярёв. Василию Алексеевичу было шестьдесят. Невысокий, широкоплечий, с натруженными руками рабочего. Этими руками он мог собрать и разобрать пулемёт с закрытыми глазами, потому что каждая деталь прошла через них десятки раз, прежде чем стала деталью, а была заготовкой, болванкой, куском стали. Высшего образования он не имел. Зато имел сорок лет опыта и интуицию мастера, которая стоила больше любого диплома. Рядом с ним сидели двое заводчан: директор Ковровского оружейного завода и главный инженер, оба в штатском, оба с настороженным почтением на лицах.

Сергей снял тряпицу. На столе лежали три образца оружия.

Первая – винтовка Мосина. Длинная, больше метра тридцати с примкнутым штыком, тяжёлая, с деревянным ложем, потемневшим от масла и времени. Образец девяносто первого года, модернизированный в тридцатом. Основное оружие пехоты Красной армии. Надёжное, точное, проверенное десятилетиями, знакомое каждому мужчине в стране. Пять патронов в магазине, один выстрел за три секунды. Убойная дальность два километра. Оружие для большой войны, для длинных дистанций, для окопов и полей.

И абсолютно не подходящее для того, что Сергей задумал.

Вторым лежал пистолет‑пулемёт Дегтярёва, ППД образца тридцать четвёртого года. Короче, легче, с характерным дырчатым кожухом ствола и секторным магазином на двадцать пять патронов. Девятьсот выстрелов в минуту. Компактное, скорострельное, смертоносное на дистанции до двухсот метров. Но дорогое. Ствольная коробка фрезерованная, каждая деталь требует станочной обработки. Один ППД стоил как две с половиной винтовки Мосина. Армия не могла позволить себе такую роскошь в массовом масштабе. Выпускали штучно: для командиров, разведчиков, экипажей бронетехники. Не для рядовой пехоты.

Третий – экспериментальный вариант того же ППД с дисковым магазином на семьдесят один патрон. Тяжелее, магазин торчал снизу, как барабан, меняя силуэт оружия. Зато огневая мощь несопоставимая. Семьдесят один патрон без перезарядки. В ближнем бою – ураган свинца, непрерывный поток, не оставляющий противнику времени поднять голову.

Сергей поднялся и взял ППД с диском. Присутствующие замерли: вождь обычно не трогал образцы руками. Но Сергей помнил, что руки Сталина, сухие, крепкие, с короткими пальцами, были руками человека, который в молодости умел обращаться с оружием. А руки Сергея Волкова, те же руки, только с другой памятью, помнили автоматы, помнили АК, помнили, как ложится оружие в ладонь, как упирается приклад в плечо, как палец находит спусковой крючок.

Тяжёлый. Килограмма четыре без магазина, все шесть с ним. Деревянный приклад лёг в плечо привычно, надёжно. Баланс чуть вперёд из‑за диска, но терпимо. Затвор тугой, с характерным металлическим щелчком хорошей подгонки. Ствол смотрел ровно, не рыскал. Спусковой крючок мягкий, отзывчивый, с коротким ходом.

Он прицелился в стену. Просто чтобы почувствовать оружие, его вес, его характер. Ствол толще, чем у Калашникова, дизайн грубее, архаичнее, но суть та же: компактное автоматическое оружие для ближнего боя. Инструмент, превращающий одного бойца в огневую точку.

Опустил ППД. Повернулся к присутствующим.

– Товарищи, – он положил оружие обратно на тряпицу, – у нас есть проблема. Красная армия вооружена винтовками Мосина. Хорошее оружие для окопной войны. Но мы готовим не окопную войну.

Он обвёл взглядом лица. Тухачевский слушал внимательно, чуть наклонив голову влево. Сергей давно заметил эту привычку: влево – согласен, вправо – нет. Кулик хмурился. Дегтярёв смотрел на своё оружие, лежащее на чужом столе, с тревогой отца, чьего ребёнка вынесли на суд.

– Мы формируем егерские бригады. Лёгкая пехота для действий в лесу, в горах, зимой, на лыжах. Мелкие группы по десять‑пятнадцать человек. Засады, рейды, диверсии. Им нужно оружие, которое можно нести на спине, развернуть за секунду и залить противника огнём на ближней дистанции. Десять, двадцать, пятьдесят метров.

Он взял винтовку Мосина, поставил прикладом на пол. Ствол со штыком поднялся почти до потолка.

– Полтора метра. С этим на лыжах? Через чащу? По колено в снегу? Пять патронов, обойма. Против противника, который бьёт из автоматов?

Поставил Мосинку обратно. Взял ППД.

– Штурмовые батальоны. Люди, которые будут высаживаться с барж, штурмовать укрепления, драться в портовых зданиях и городских кварталах. Им нужна огневая мощь на ближней дистанции. Не прицельный выстрел по ростовой мишени на четыреста метров, а шквал на десяти.

Повернулся к Дегтярёву.

– Василий Алексеевич, ваш пистолет‑пулемёт – именно то, что нужно. Компактный, скорострельный, эффективный. Но дорогой. Завод выпускает сколько?

Директор Ковровского завода открыл было рот, но Дегтярёв опередил:

– Сто штук в месяц, товарищ Сталин. При полной загрузке можем довести до ста пятидесяти. Потолок. Станочный парк не позволяет больше.

– Сто пятьдесят, – повторил Сергей. – А мне нужно десять тысяч. К ноябрю.

Тишина. Директор завода побледнел. Ванников перестал писать и поднял голову. Кулик крякнул презрительно, как человек, услышавший подтверждение того, что считал блажью. Даже Тухачевский, обычно невозмутимый, приподнял бровь.

– Десять тысяч невозможно, – сказал Дегтярёв спокойно, без страха. Он знал своё дело и не собирался врать даже Сталину. За это Сергей его уважал. В стране, где ложь стала валютой выживания, честность стоила дороже золота. – Конструкция не позволяет. Ствольная коробка фрезерованная, каждая деталь – часы станочной обработки. Если завод бросит всё остальное, максимум три тысячи к ноябрю. И качество просядет.

– А если упростить конструкцию? – Сергей сел обратно, сцепил пальцы. – Заменить фрезеровку штамповкой? Ствольную коробку из листовой стали, на прессе?

Дегтярёв замолчал. Его широкие руки, покрытые мелкими шрамами от стружки, легли на стол, и пальцы зашевелились, словно он мысленно гнул, резал и сваривал невидимый металл.

– Штамповка… – произнёс он медленно, пробуя слово на вкус. – Теоретически возможно. Коробку можно штамповать из двухмиллиметровой стали. Два прохода на прессе, потом сварка. Затвор оставить фрезерованным, он должен быть точным, тут не упростишь. Ствол тоже без изменений. Но ложе можно заменить. Вместо дерева – бакелит или просто арматурная трубка. Складной приклад, как на немецких МП‑18.

– Сколько времени?

– Месяц на чертежи. Два на опытный образец. Месяц на испытания. Итого четыре. К июню будет первый упрощённый ППД. К ноябрю… – он посчитал, шевеля губами, глядя в потолок, – если поставить вторую линию и получить листовую сталь без задержек, пять‑шесть тысяч. Десять – нет. Но пять‑шесть реально.

– Шесть тысяч, – сказал Сергей. – Это шесть егерских батальонов, полностью вооружённых автоматическим оружием. Или три штурмовых и три егерских. Для начала достаточно.

Тухачевский подал голос. Негромко, но все повернулись. Маршал говорил редко и всегда по существу.

– Поддерживаю. Массовый пистолет‑пулемёт изменит тактику пехотного боя. Отделение с десятью автоматами на дистанции до ста метров выдаёт больше огня, чем взвод с винтовками. Каждый боец – половина пулемётного расчёта. Финны это уже поняли. Их пограничная стража вооружена автоматами «Суоми». Мы видели отчёты. Эффективность в ближнем бою чрезвычайная. Нам нужен ответ.

Финны. Тухачевский сказал «финны», и Сергей на секунду увидел то, что видел только он. Заснеженный лес. Колонна советских войск на узкой лесной дороге. Из‑за каждого дерева – короткие, злые очереди «Суоми» в руках людей в белых маскхалатах. «Кукушки» – так их называли красноармейцы в той, другой истории, зимой тридцать девятого – сороковых, когда советская армия истекала кровью на Карельском перешейке. Финские автоматчики на лыжах выскакивали из леса, поливали колонну огнём и исчезали, прежде чем кто‑то успевал снять с плеча длинную, неуклюжую трёхлинейку.

Здесь – не будет. Здесь будут свои автоматчики. В своих маскхалатах, на своих лыжах. Карбышевские егеря с ППД.

Кулик поднял руку:

– Вопрос по боеприпасам. Патрон семь шестьдесят два на двадцать пять, пистолетный. Производство ограничено. Шесть тысяч стволов – это миллионы патронов. Кто будет делать?

Ванников поднял голову от блокнота:

– Тульский и Ульяновский заводы. Мощности есть, линии загружены не полностью. Если дать приоритет, к осени обеспечим запас на полгода боевых действий. Тысяча патронов на ствол в месяц. Реально.

На обветренном, морщинистом лице Дегтярёва появилось выражение, которое Сергей не раз видел у конструкторов и инженеров, когда перед ними ставили задачу невозможную, но задевающую профессиональное самолюбие. Не страх – азарт. Штамповка ствольной коробки. Задача, которую никто ещё не решал в серийном производстве стрелкового оружия. За которую стоило взяться.

Сергей посмотрел на часы. Сорок пять минут. Достаточно. Решение созрело, детали обсудят без него.

– Итого. – Он поднялся, и все поднялись следом. – Василий Алексеевич, через месяц чертежи упрощённого ППД. Штампованная коробка, минимум фрезеровки. Приоритет – массовость и технологичность, не красота. Ванников – патроны, приоритетный заказ. Кулик – включить ППД в табель егерских и штурмовых подразделений, подготовить наставление по применению. Михаил Николаевич, – это Тухачевскому, – проследите лично.

Тухачевский кивнул. Его холодные серые глаза на секунду встретились со взглядом Сергея, и в них мелькнуло что‑то похожее на одобрение. Маршал не любил, когда штатские лезли в военные дела, и Сергея по‑прежнему считал штатским, несмотря на маршальские звёзды, которые носило тело бывшего сержанта. Но решение было правильным. И Тухачевский это признал – молча, одним коротким наклоном головы.

Люди потянулись к двери. Дегтярёв задержался: бережно завернул образцы в холщовую тряпку, уложил в кожаный чехол, застегнул ремни. Руки двигались ловко и нежно. Руки человека, для которого оружие было не инструментом убийства, а делом жизни.

Когда все ушли, Сергей подошёл к окну. Серый кремлёвский двор. Часовой у Спасских ворот, неподвижный, несмотря на мороз. Низкое свинцовое небо.

Шесть тысяч автоматов к ноябрю. Не десять, как хотел, а шесть. Но и шесть тысяч ППД – оружие, которого не существовало в реальной истории. Шесть тысяч скорострельных стволов в руках егерей и штурмовиков против финских укреплений, бетонных казематов, снайперов в белых маскхалатах. Каждый автомат – десятки спасённых жизней. И отнятых тоже. Арифметика войны.

Он вернулся к столу, открыл следующую папку. Харьков, завод сто восемьдесят три. Кошкин. Танк А‑32. Рабочий день продолжался.

За окном шёл снег, мелкий, колючий, февральский. В марте Гитлер войдёт в Прагу. Но об этом потом.

Сергей раскрыл папку и начал читать.

Глава 9
Стапель

19 февраля 1939 года. Москва, Кремль

Папка была тонкой, всего двенадцать страниц, но весила больше остальных. Не физически. Физически граммов триста, стандартный картон, стандартная машинопись, стандартный гриф «Секретно». Но Сергей, раскрыв её после обеда, после четырёх часов текучки, почувствовал знакомый холодок: он снова наткнулся на вещь, о которой знал из будущего, но до которой здесь ещё не добрался.

«Наркомат судостроительной промышленности СССР. Справка о ходе выполнения программы военного кораблестроения по состоянию на 1 февраля 1939 года».

Справку он затребовал три дня назад, после совещания по пороху. Мысль о канонерках потянула за собой другую, а та третью, неприятную. Канонерки, по сути, баржи с пушками. Импровизация, партизанщина на воде. А что строит флот по‑настоящему? Чем занята судостроительная промышленность, гигантская отрасль, десятки тысяч рабочих, миллионы рублей? Сергей помнил обрывками что‑то про линкоры. Огромные, недостроенные. Деньги, выброшенные в воду в буквальном смысле. Но детали расплывались, и он попросил Поскрёбышева запросить у Тевосяна полную картину.

Тевосян прислал за двенадцать часов. Нарком судостроительной промышленности, назначенный месяц назад, работал быстро. Металлург по образованию, инженер по складу ума. Из тех людей, которые считают, прежде чем говорят, и не обещают того, чего не могут сделать. Редкое качество среди наркомов.

Сергей начал читать.

⁂

Первая страница, сводная таблица.

Линейные корабли проекта 23, тип «Советский Союз». Четыре единицы.

Головной. Балтийский завод, Ленинград. Заложен в июле тридцать восьмого. Плановый срок сдачи сорок третий год. Готовность корпуса пять целых восемь десятых процента.

«Советская Украина». Завод в Николаеве. Готовность один и два десятых процента.

«Советская Россия» и «Советская Белоруссия». Молотовск. Готовность ноль целых три и ноль целых два десятых процента.

Четыре линкора. Водоизмещение каждого свыше шестидесяти тысяч тонн. Девять орудий калибра четыреста шесть миллиметров в трёх башнях. Бронирование до четырёхсот двадцати миллиметров. Скорость двадцать восемь узлов. Экипаж тысяча восемьсот человек. Самые большие, мощные и дорогие корабли, когда‑либо заложенные на советских верфях.

И самые бесполезные.

Сергей знал это из памяти, из того рваного массива знаний о будущем, который достался ему вместе с контузией и чужим телом. Ни один линкор не будет достроен. Война начнётся раньше, чем корпус головного «Советского Союза» дойдёт хотя бы до трети готовности. Сталь, люди, деньги, время – всё уйдёт в никуда. В огромные стальные скелеты, которые будут ржаветь на стапелях, пока немецкие бомбардировщики летят на Ленинград.

Но дело было не только в том, что линкоры не успеют. Дело в том, зачем они вообще нужны.

Сергей откинулся в кресле. Линкор – оружие океанской войны. Эскадренный бой на открытой воде, артиллерийские дуэли на двадцать‑тридцать километров. Британия строила линкоры, потому что контролировала мировой океан. Америка, потому что готовилась воевать с Японией на Тихом океане. Германия, потому что Гитлер мечтал бросить вызов Британии на море.

А Советский Союз? Балтийское море, по сути, лужа, простреливаемая авиацией от берега до берега. Чёрное чуть больше, но проливы заперты Турцией. Северный флот только зарождается. Тихоокеанский далёк от любого вероятного противника. Для чего Советскому Союзу линкоры? Против кого?

Ответ не имел отношения к военной стратегии. Линкоры – это престиж. Великая держава должна иметь великий флот. Так думал настоящий Сталин. Так думали адмиралы. Все, кто вырос в тени Цусимы и Ютланда, для кого линейный корабль был венцом морской мощи, стальным кулаком, видимым из‑за горизонта.

Но линкоры – тупик. Через три года японские торпедоносцы потопят «Принс оф Уэлс», новейший британский линкор, за два часа. Авиация убьёт линейный флот. Не теоретически, а на практике, в Южно‑Китайском море, под крики тонущих моряков. Мидуэй покажет, что будущее за авианосцами. Но это через три года. Сейчас, в феврале тридцать девятого, линкоры ещё казались несокрушимыми. Убедить в обратном людей, которые верили в них как в религию, было задачей посложнее, чем убедить Воронова перезарядить старые снаряды.

Он перелистнул страницу.

⁂

Тяжёлые крейсеры проекта 69, тип «Кронштадт». Два запланированы, не заложены. Водоизмещение тридцать пять тысяч тонн. Уменьшенные линкоры, чуть дешевле, чуть быстрее, столь же бесполезные.

Лёгкие крейсеры проекта 68, тип «Чапаев». Семь единиц к закладке в тридцать девятом – сороковом. Другой масштаб, другая цена. Но тоже не успеют: ни один не войдёт в строй до пятидесятого года.

Эсминцы. Проект 7, двадцать девять в достройке, часть уже сдана флоту. Проект 7‑У, восемнадцать перезаложены из недостроенных «семёрок». Новый проект 30 на бумаге, в металле ни одного. Корабли нужные: быстрые, универсальные, способные ставить мины, атаковать торпедами, конвоировать. Но «семёрки» шли с дефектами. Слабый корпус, плохая остойчивость, неудачное размещение машин. Половина «семёрок‑У» не будет сдана к началу войны.

Подводные лодки, единственный класс, где строительство шло более или менее по плану. Десятки единиц, больших, средних, малых. Лодки строились на нескольких заводах и не требовали таких стапелей, как крупные надводные корабли.

И наконец то, чего в справке не было, но что Сергей уже знал. Тральщики. Мелкие, незаметные, непрестижные корабли, которых катастрофически не хватало и которых никто не хотел строить. За тральщик ордена не дают, в газетах про тральщик не пишут. А Балтика – минное море. Финны и немцы нашпигуют его минами до такой плотности, что выйти из Кронштадта без тральщика будет самоубийством. В реальной истории крейсер «Киров» чуть не погиб на минах именно потому, что тральщиков не было. Эсминцы тонули на минах. Подводные лодки тонули. Транспорты с эвакуируемыми тонули.

Мины. Самое дешёвое, самое примитивное, самое смертоносное оружие на море. А против них – тральщики. Которых нет, потому что все стапели заняты линкорами.

Сергей закрыл папку. Положил ладони на стол. Чужие руки, ставшие своими. Как и чужие решения, которые предстояло отменить.

Программа «Большого флота» была детищем настоящего Сталина. Его личной инициативой, мечтой, памятником себе. Пятнадцать линкоров, пятнадцать тяжёлых крейсеров, двадцать восемь лёгких. Флот, равный британскому. Абсурд, стоивший миллиарды рублей и тысячи инженерных человеко‑лет.

Отменить – значит признать, что Сталин ошибся. А Сталин не ошибается. Аксиома, на которой стоит вся система. Нарком, услышавший «Сталин ошибся», упадёт в обморок не от страха, а от когнитивного диссонанса.

Значит, не «ошибся». Пересмотрел. В свете новых обстоятельств. Международная обстановка требует. Ресурсы необходимо перенаправить. Временная мера.

Он нажал кнопку вызова.

– Александр Николаевич, вызовите Тевосяна. Сегодня. И найдите Исакова. Где он?

Поскрёбышев ответил через десять секунд. Он всегда знал, где находится каждый человек, который мог понадобиться Сталину.

– В наркомате ВМФ, товарищ Сталин. У себя.

– Соедините по ВЧ. Через час.

⁂

Тевосян приехал к пяти. Невысокий, плотный, с тёмными армянскими глазами и аккуратными усиками. Усики придавали ему вид провинциального доктора, если бы не взгляд. Цепкий, точный, не терпящий приблизительности. Металлург, учившийся в Германии, на заводах Круппа. Видел лучшую в мире тяжёлую промышленность и вернулся с двумя вещами: безупречным немецким языком и ясным пониманием того, насколько советская индустрия отстаёт.

Наркомом судостроительной промышленности он стал сорок дней назад. Наркомат был новорождённым, выделен из наркомата оборонной промышленности в январе. Тевосян ещё разбирался в наследстве, и визит к Сталину, вероятно, воспринимал как экзамен. Вошёл собранно, сел прямо, папку раскрыл, но не заглядывал. Помнил цифры наизусть.

– Иван Фёдорович, – Сергей начал без предисловий. – Я прочитал вашу справку. Расскажите про линкоры. Не по бумаге, по существу. Сколько стоят, сколько жрут, когда будут готовы. Честно.

Тевосян не вздрогнул. Видимо, ждал именно этого. Человек, который месяц разбирался в наследстве, не мог не увидеть того же, что увидел Сергей.

– Стоимость одного линкора проекта двадцать три: один миллиард сто восемьдесят миллионов рублей. Четырёх, около четырёх с половиной миллиардов, с учётом инфраструктуры. Больше, чем годовой бюджет наркомата.

– Сроки?

– По плану сдача в сорок третьем – сорок четвёртом. – Короткая пауза. Пауза инженера, отделяющего план от реальности. – По моей оценке, при нынешних темпах головной «Советский Союз» может быть спущен на воду не раньше сорок второго. Достройка и испытания ещё два‑три года. Ввод в строй сорок четвёртый, сорок пятый. Это оптимистично. Остальные три позже.

– Что мешает?

Тевосян начал загибать пальцы.

– Первое: броневая сталь. Ижорский завод, единственный, способный катать плиты толщиной свыше двухсот миллиметров. Загружен на сто десять процентов. Каждая тонна брони для линкора – тонна, не поступившая на танковые заводы. Одному линкору нужно около двенадцати тысяч тонн бронестали. Четырём сорок восемь тысяч. Ижорский завод производит около восьмидесяти тысяч тонн в год, всех марок, для всех потребителей. Линкоры забирают больше половины.

– Половину всей бронестали страны.

– Да, товарищ Сталин. Далее корпусная сталь. Двести тысяч тонн на четыре корпуса. Специальная, судостроительная. Её прокатывают три завода. Очередь на месяцы.

– Второе?

– Вооружение. Орудия главного калибра, четыреста шесть миллиметров, пушка Б‑37. Существует в единственном опытном экземпляре. Серийное производство не начато. Башенные установки не спроектированы в окончательном варианте. Каждая башня, вращающаяся конструкция весом в две тысячи тонн. Три на корабль, шесть тысяч тонн точной механики. Завод «Большевик» может изготавливать не более одной в год. На четыре линкора нужно двенадцать. Двенадцать лет одного завода, только башни. Без учёта орудий, систем подачи, приводов наведения.

– Третье?

– Силовые установки. Паровые турбины мощностью двести тысяч лошадиных сил. Котлы заказаны в Швейцарии. Часть оборудования в Германии. – Тевосян посмотрел на Сергея. – В Германии, товарищ Сталин. Я не могу гарантировать, что немцы продолжат поставки. Уже сейчас задержки. Объясняют загруженностью, но подозреваю, дело не только в этом.

Сергей кивнул. Немцы не будут поставлять турбины, когда начнётся война с Польшей. А она начнётся через семь месяцев.

– Четвёртое?

– Кадры. Балтийский завод, лучший судостроительный в стране. Четырнадцать тысяч рабочих. Из них семь тысяч на линкоре. Половина завода. Эти люди не строят ничего другого. Ни эсминцев, ни тральщиков, ни подводных лодок. Только линкор. В Николаеве та же картина, меньшего масштаба. В Молотовске завод строится с нуля, под линкоры. Город, которого три года назад не существовало, возводят одновременно с заводом и кораблями. Люди живут в бараках. Цинга. Нехватка всего.

Тевосян замолчал. Пальцы были загнуты все, а проблемы не кончились.

– Продолжайте.

– Стапели. Линкор занимает стапель на три‑четыре года. Всё это время стапель не может использоваться ни для чего другого. В Ленинграде один большой. В Николаеве один. В Молотовске два, оба строятся. Четыре на всю страну, и все заняты линкорами. А параллельно флот требует эсминцев, подводных лодок, тральщиков, сторожевиков. Строить их негде.

– Тральщики. Сколько у нас на Балтике?

Тевосян поколебался.

– Это вопрос к флоту. Но знаю, что мало. Очень мало. Программой предусмотрено двести четыре, в строю несколько десятков, большинство устаревших или переоборудованных из гражданских.

– А мин в Финском заливе будет тысячи.

Тевосян поднял голову. В тёмных глазах мелькнуло предчувствие. Он понимал, куда идёт разговор.

⁂

Через десять минут Поскрёбышев соединил Сергея с Исаковым. Заместитель наркома ВМФ взял трубку сразу. Когда Сталин просит «найти», от телефона не отходят.

– Иван Степанович, один вопрос. Если бы вам предложили выбрать: один линкор или двадцать эсминцев и сорок тральщиков?

Пауза. Исаков думал. Когда Сталин звонит заместителю наркома с таким вопросом, это не академическая дискуссия.

– Зависит от задачи, товарищ Сталин. Для океанских операций линкор. Для обороны Балтики эсминцы и тральщики. Без тральщиков флот не может выйти из базы. Без эсминцев не прикроет ни конвой, ни десант. Линкор на Балтике – мишень для авиации и подводных лодок. Финский залив узкий, мелкий, заминированный. Линкор там не развернётся.

– А если задача Финляндия?

Пауза короче.

– Тогда тральщики. Однозначно. И десантные средства. Линкор при высадке десанта бесполезен. Осадка не позволит подойти к берегу, а на внешнем рейде он мишень для береговых батарей, которые сам не видит из‑за островов.

– Спасибо, Иван Степанович. Готовьтесь к визиту в марте.

Положил трубку. Тевосян сидел неподвижно. Слышал только одну сторону разговора, но этого хватило.

– Иван Фёдорович, мне нужен расчёт. Два‑три дня. Если мы остановим строительство всех четырёх линкоров и не будем закладывать тяжёлые крейсеры проекта шестьдесят девять, что получим? Конкретно. Сколько тонн бронестали освободится, сколько корпусной стали, сколько стапельных мест, сколько рабочих рук, сколько рублей. И параллельно: что можно построить на этих мощностях за два года. Эсминцы, тральщики, сторожевые корабли, десантные средства на базе речных барж, самые простые.

Тевосян не стал переспрашивать. Не стал уточнять, правильно ли понял. Не стал говорить «но программа утверждена Совнаркомом». Инженер. Инженеры понимают язык цифр. Если заказчик говорит «посчитайте», решение уже принято.

– Будет готово к двадцать второму, товарищ Сталин.

– Всё, о чём мы говорили, не для обсуждения. Ни с кем. Расчёт делаете лично, цифры мне в руки.

– Понятно.

Тевосян встал, застегнул нижнюю пуговицу пиджака, машинальный жест аккуратного человека, и вышел тихо, как вошёл.

⁂

Сергей остался один. За окном темнело. Февральский день короткий, к пяти уже почти черно. Фонари во дворе, жёлтые, тусклые. Снег, который шёл весь день.

Он подошёл к карте Балтийского моря. Финский залив, узкий рукав, вытянутый с запада на восток. Кронштадт в горле залива. Ленинград в глубине, на Неве. На том берегу Хельсинки. Между ними острова: Гогланд, Сескар, Лавенсаари. Мели, банки, узкости. Место, где линкор водоизмещением шестьдесят тысяч тонн и осадкой десять метров не может ни развернуться, ни спрятаться, ни уклониться от мин.

Четыре с половиной миллиарда рублей. Половина всей бронестали страны. Четыре крупнейших стапеля. Семь тысяч рабочих только в Ленинграде. Турбины из Швейцарии, которые, может быть, не приедут. Башни, которые «Большевик» будет делать двенадцать лет. И всё ради кораблей, которые не нужны на Балтике, не успеют на войну и не переживут первую встречу с авиацией.

А тральщиков нет. Десантных барж нет. Эсминцев не хватает. Ижорский завод надрывается, и каждая плита для линкора – плита, которую не получит Кошкин для своего А‑32.

Счёт простой. Один линкор или двести танков. Четыре линкора или вся танковая программа. Сорок восемь тысяч тонн бронестали или четыре тысячи Т‑34, каждый из которых на поле боя стоит больше, чем линкор на рейде.

Решение было принято. Не сейчас, а в тот момент, когда он открыл справку и увидел цифры. Всё остальное – оформление. Но оформление требовало осторожности. Нельзя просто подписать приказ и остановить стройку. Нужно подготовить. Объяснить. Убедить или хотя бы заставить замолчать тех, кто будет против.

А против будет нарком ВМФ. Программа «Большого флота» – религия военно‑морского командования. Символ значимости, будущего. Отменить линкоры значит сказать адмиралам: вы не главная сила, вы вспомогательная. Ваши мечты об океанских эскадрах – фантазии. Ваша задача – тральщики и баржи.

Сергей знал, как это сделать. Не в лоб, обходом. Не «отменяем», а «откладываем». Не «линкоры бесполезны», а «международная обстановка требует перенаправить ресурсы на корабли, необходимые в ближайшие два года». Временная мера. До стабилизации обстановки. Линкоры потом, когда будет время и деньги.

Все поймут, что «потом» не наступит. Но никто не скажет вслух. Потому что «потом» – надежда. А надежду у людей не отбирают.

Он вернулся к столу. Взял красный карандаш.

'1. Тевосян: расчёт к 22 февраля. Что даёт остановка линкоров. Что можно построить взамен.

    Семь пунктов. Каждый простой на бумаге и чудовищно сложный в исполнении. Остановить строительство, которое ведёт полстраны. Перенаправить тысячи людей, тысячи тонн металла, миллиарды рублей. Сломать инерцию: промышленную, бюрократическую, психологическую. И сделать это тихо, без скандала, без публичного признания ошибки, которую допустил человек, чьё тело он носил.

Лист лёг в папку, в правый нижний ящик, рядом с папкой «Финляндия», которая росла неделя за неделей. Линкоры и Финляндия – части одного вопроса: на что тратить время и деньги, когда ни того, ни другого нет.

Поскрёбышев заглянул молча.

– На дачу. И завтра в «Выстрел». Солнечногорск. К восьми.