Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 61 страниц)

Глава 31
Конструкторы

23 ноября 1938 года

Зал заседаний в Наркомате оборонной промышленности был полон. За длинным столом – конструкторы, инженеры, военные. Люди, от которых зависело будущее советской авиации.

Сергей сидел во главе стола, рядом – нарком оборонной промышленности Михаил Каганович. Не путать с братом Лазарем – этот моложе, тише, но в авиации разбирается. Пока разбирается. В сорок первом застрелится, не выдержав давления. Но сейчас – работает.

– Начнём, товарищи, – сказал Сергей. – Сегодня – отчёты по новым проектам. Кто первый?

Поликарпов поднялся – худой, измождённый, с воспалёнными глазами человека, который спит по четыре часа в сутки.

– Товарищ Сталин, докладываю по И‑180.

Он разложил на столе чертежи, фотографии макета.

– Истребитель И‑180 – развитие И‑16. Тот же принцип – компактный, манёвренный, с мощным вооружением. Но – новый двигатель М‑88, новое крыло, улучшенная аэродинамика.

– Характеристики?

– Расчётная скорость – пятьсот восемьдесят километров в час. Потолок – одиннадцать тысяч метров. Вооружение – четыре пулемёта ШКАС или два ШКАСа и две пушки ШВАК.

– Это больше, чем у «мессершмитта».

– Да, товарищ Сталин. Если всё получится – И‑180 будет лучше Bf‑109E, который у немцев появится через год‑два.

– Если получится, – повторил Сергей. – А что может не получиться?

Поликарпов помрачнел.

– Двигатель, товарищ Сталин. М‑88 – новый, сырой. Запорожский завод не справляется с доводкой. Перегрев, вибрации, отказы масляной системы. Мы уже потеряли три месяца из‑за моторных проблем.

– Когда прототип будет готов к полёту?

– Формально – готов сейчас. Первый экземпляр собран, проходит наземные испытания. Но я бы рекомендовал подождать с лётными испытаниями до устранения проблем с двигателем.

– Сколько ждать?

– Месяц. Может, полтора.

Сергей кивнул. Записал в блокнот: «И‑180 – двигатель М‑88 – контроль».

В его памяти – дата. Пятнадцатое декабря тысяча девятьсот тридцать восьмого года. День, когда Валерий Чкалов поднимет недоведённый И‑180 в воздух – и погибнет. Отказ двигателя, вынужденная посадка, столкновение с препятствием.

Три недели. Три недели до этой даты.

– Кто будет испытывать? – спросил Сергей, хотя знал ответ.

– Чкалов, товарищ Сталин. Он сам вызвался. Говорит – его машина, его и испытывать.

– Чкалов… – Сергей помедлил. – Хороший лётчик. Смелый. Но смелость – не всегда достоинство. Особенно на недоведённой машине.

Поликарпов молчал. Он знал Чкалова, знал его характер. Знал, что отговорить Валерия от полёта почти невозможно.

– Вот что, Николай Николаевич, – продолжил Сергей. – Никаких полётов до полной готовности. Двигатель – довести. Все системы – проверить трижды. И только потом – в воздух. Понятно?

– Понятно, товарищ Сталин.

– И Чкалову я сам скажу. Не хочу терять хороших лётчиков из‑за спешки.

* * *

Следующим был Яковлев – молодой, уверенный, в хорошо сшитом костюме. Любимец начальства, умеющий подать себя. В будущем – заместитель наркома, автор знаменитых «Яков». Но пока – начинающий конструктор с амбициями.

– Товарищ Сталин, мой проект – истребитель И‑26.

Чертежи, схемы, расчёты. Яковлев говорил гладко, убедительно.

– Принципиально новая машина. Смешанная конструкция – деревянный фюзеляж, металлическое крыло. Двигатель М‑105 – рядный, жидкостного охлаждения. Это даёт чистую аэродинамику, как у «мессершмитта».

– Характеристики?

– Расчётная скорость – пятьсот восемьдесят, до шестисот при форсировании. Вооружение – пушка ШВАК и два пулемёта. Каплевидный фонарь – отличный обзор.

– Когда прототип?

– Весна тридцать девятого, товарищ Сталин. Если не будет задержек с двигателем.

– Опять двигатель, – заметил Сергей. – М‑105 – тоже новый?

– Доводится, товарищ Сталин. Климов обещает к февралю.

Сергей посмотрел на Яковлева внимательно. Молодой, честолюбивый, талантливый. В его истории – добился многого, но и нажил врагов. Интриговал против конкурентов, не всегда честно. Поликарпова, говорят, подсиживал.

Но самолёты делал хорошие. Як‑1, Як‑3, Як‑9 – рабочие лошадки войны. Надёжные, простые в производстве, достаточно хорошие.

– Александр Сергеевич, – сказал Сергей, – у вас есть преимущество – молодость. Вы не связаны старыми схемами, можете думать свежо. Но есть и недостаток – отсутствие опыта. Учитесь у старших. Не для того, чтобы копировать – чтобы не повторять их ошибок.

Яковлев кивнул – вежливо, без особого энтузиазма. Он и так считал себя достаточно умным.

* * *

Лавочкин докладывал третьим – тихо, неторопливо, без яковлевского блеска. Но содержательно.

– Товарищ Сталин, наш проект – истребитель из дельта‑древесины.

– Из чего?

– Дельта‑древесина – это берёзовый шпон, пропитанный смолой и спрессованный под давлением. По прочности – почти как металл, но легче и дешевле. И главное – не требует дефицитного алюминия.

Сергей заинтересовался. Алюминий – вечная проблема. Его не хватало, заводы не справлялись. Если можно строить самолёты из дерева…

– Характеристики?

– Расчётная скорость – пятьсот шестьдесят, до пятьсот восьмидесяти с форсированным двигателем. Вооружение – пушка и два пулемёта. Главное достоинство – технологичность. Такие машины можно выпускать на мебельных фабриках.

– На мебельных фабриках? – переспросил кто‑то из военных.

– Именно. Деревообработка – технология знакомая. Не нужны сложные прессы, штампы, специальные сплавы. Простые рабочие освоят за месяц.

Сергей кивнул. В его памяти – ЛаГГ‑3, потом Ла‑5, Ла‑7. Самолёты Лавочкина воевали наравне с «Яками», а к концу войны – превзошли их. И действительно – делались проще, чем цельнометаллические машины.

– Семён Алексеевич, – сказал он, – ваш подход мне нравится. Думать о производстве – правильно. Самый лучший истребитель бесполезен, если его нельзя выпускать массово.

– Спасибо, товарищ Сталин.

– Но следите за весом. Дерево – не металл. Перетяжелите машину – потеряете характеристики.

– Учтём.

* * *

Последним был Ильюшин. Он не строил истребителей – его конёк был в другом.

– Товарищ Сталин, разрешите доложить о проекте бронированного штурмовика.

Сергей подался вперёд. Вот оно. Ил‑2 – «летающий танк», «чёрная смерть» для немецкой пехоты. Самый массовый боевой самолёт в истории – тридцать шесть тысяч машин.

– Докладывайте, Сергей Владимирович.

Ильюшин разложил чертежи. Массивный, угловатый силуэт – не изящный истребитель, а летающая крепость.

– Идея простая, товарищ Сталин. Самолёт, который бьёт по наземным целям – танкам, пехоте, артиллерии. И который не боится зенитного огня.

– Как это – не боится?

– Бронекапсула. Мотор, кабина, бензобаки – всё закрыто бронёй. Четыре‑шесть миллиметров – защита от пуль и осколков. Снизу – усиленная, до двенадцати миллиметров.

– Это же тяжело.

– Тяжело, – согласился Ильюшин. – Но броня – часть конструкции. Она работает, несёт нагрузку. Это не просто навешанные листы – это силовой каркас.

– Вооружение?

– Две пушки – двадцать или двадцать три миллиметра. Два пулемёта. Бомбы – до четырёхсот килограммов. И реактивные снаряды – новинка, эрэсы.

– Скорость?

– Около четырёхсот километров в час. Немного, но для штурмовика достаточно. Он работает на малых высотах, над полем боя. Скорость там не главное – главное живучесть.

Сергей рассматривал чертежи. Узнавал знакомые черты – горбатый фюзеляж, характерный излом крыла. Ил‑2. Машина, которая изменит войну.

– Одноместный? – спросил он, хотя знал ответ.

– Пока – да. Стрелка нет.

– А защита сзади?

Ильюшин замялся.

– Бронеспинка. Но от истребителей…

– От истребителей одноместный штурмовик беззащитен, – закончил Сергей. – Немец зайдёт сзади и расстреляет как в тире.

– Мы думали о двухместном варианте, товарищ Сталин. Но это – дополнительный вес. Потеря характеристик.

– Сколько потеря?

– Километров тридцать‑сорок скорости. Сто килограммов бомбовой нагрузки.

– А сколько жизней сэкономите?

Ильюшин молчал.

– Сергей Владимирович, – сказал Сергей, – делайте двухместный. Сразу. Стрелок с пулемётом – это не роскошь, это необходимость. Потеря скорости – переживём. Потерю лётчиков – нет.

– Понял, товарищ Сталин. Переработаем проект.

– И ещё. Этот самолёт – приоритет. Не ниже истребителей. Найдите завод, готовьте производство. К сороковому году хочу видеть серийные машины.

– Сделаем, товарищ Сталин.

* * *

После докладов – перерыв. Чай, бутерброды, негромкие разговоры.

Сергей отозвал Ильюшина в сторону.

– Сергей Владимирович, один вопрос. Не для протокола.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Ваш штурмовик – он ведь не только против пехоты. Против танков тоже?

– Да, товарищ Сталин. Пушки пробивают верхнюю броню – она тоньше. Бомбы – понятно. И эрэсы – реактивные снаряды – очень эффективны.

– А если танков много? Очень много – сотни, тысячи?

Ильюшин посмотрел на него внимательно.

– Тогда нужно много штурмовиков, товарищ Сталин. Очень много.

– Сколько?

– Тысячи. Десятки тысяч.

– Вот и делайте машину, которую можно выпускать десятками тысяч. Простую, надёжную, из доступных материалов. Понимаете?

– Понимаю, товарищ Сталин.

– И ещё, – Сергей понизил голос. – Лётчиков беречь. Подготовка пилота – год. Штурмовик – неделя. Кто ценнее?

Ильюшин кивнул.

– Двухместный вариант – обязательно. И катапультируемые сиденья – если возможно.

– Катапульты – сложно, товарищ Сталин. Техника не готова.

– Тогда – бронеспинка потолще. И аварийный сброс фонаря – чтобы выпрыгнуть можно было. Каждый спасённый лётчик – это ещё один вылет. Ещё одна атака на врага.

– Понял. Сделаем.

* * *

После перерыва – общее обсуждение.

Сергей встал, обвёл взглядом конструкторов.

– Товарищи, я выслушал ваши доклады. Хорошие проекты, интересные идеи. Но хочу сказать главное.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Через два‑три года – война. Большая война, не пограничный конфликт. Против нас будет сильный враг – с хорошей техникой, опытными лётчиками, отлаженной промышленностью.

Конструкторы слушали молча. Кто‑то, может, не верил – какая война, с кем? Но спорить со Сталиным не решался никто.

– Ваши самолёты – будут решать исход этой войны. Не речи политиков, не статьи в газетах – ваши машины. Истребители, штурмовики, бомбардировщики. Они будут защищать наши города, уничтожать вражеские танки, прикрывать нашу пехоту.

Пауза.

– Я понимаю – вы конкуренты. Каждый хочет, чтобы его проект приняли, его завод загрузили заказами. Это нормально. Но конкуренция должна быть честной. Работой, а не интригами. Результатами, а не доносами.

Яковлев чуть дёрнулся – заметил или показалось?

– Если кто‑то из вас придумает что‑то полезное – делитесь. Хороший фонарь, удачное крыло, надёжный узел – пусть используют все. Нам не нужен один гениальный самолёт – нам нужно много хороших. Разных, для разных задач. Понимаете?

Кивки. Молчаливое согласие.

– И последнее. Берегите людей. Лётчиков‑испытателей – особенно. Каждый из них – на вес золота. Не гоните машины в воздух раньше времени. Лучше месяц задержки, чем разбитый самолёт и погибший пилот.

Он посмотрел на Поликарпова.

– Это касается всех. Без исключений.

* * *

После совещания Сергей задержал Поликарпова.

– Николай Николаевич, останьтесь.

Конструктор остался – усталый, напряжённый.

– Как Чкалов?

– Рвётся в небо, товарищ Сталин. Каждый день приходит на завод, сидит в кабине, изучает машину. Говорит – чувствует её.

– А машина готова?

Поликарпов помедлил.

– Формально – да. Наземные тесты пройдены. Но…

– Но?

– Двигатель. Я не уверен в нём на сто процентов. На девяносто – да. На сто – нет.

– Девяносто – это мало.

– Понимаю, товарищ Сталин. Но Чкалов… он герой. Депутат Верховного Совета. Легенда. Ему сложно отказать.

– Я откажу, – сказал Сергей. – Где он сейчас?

– На заводе, товарищ Сталин. Как обычно.

– Вызовите его сюда. Сейчас.

– Слушаюсь.

– И ещё, Николай Николаевич. Вы – выдающийся конструктор. Ваши машины – история нашей авиации. Но история должна продолжаться. Работайте над И‑180, доводите, не спешите. Если получится – страна получит отличный истребитель. Если нет – будут другие проекты, другие машины. Ваша репутация от этого не пострадает.

Поликарпов посмотрел на него – с удивлением, с благодарностью.

– Спасибо, товарищ Сталин.

– Не за что благодарить. Работайте.

* * *

Чкалов появился через час – видимо, гнал машину через всю Москву. Вошёл стремительно, энергично – высокий, широкоплечий, с открытым русским лицом. Герой перелётов, любимец страны.

– Товарищ Сталин, вызывали?

– Садись, Валерий Павлович. Разговор будет серьёзный.

Чкалов сел – настороженно, но без страха. Он не привык бояться.

– Слышал, ты рвёшься испытывать И‑180.

– Так точно, товарищ Сталин. Машина готова, я готов. Чего ждать?

– Машина не готова. Поликарпов сам говорит – двигатель сырой.

– Поликарпов осторожничает. Он всегда осторожничает. А я – лётчик. Я чувствую машину. И я говорю – она готова.

Сергей смотрел на него – на живого Чкалова, который в его истории погиб через три недели. Молодой – тридцать четыре года. Талантливый. Смелый до безрассудства.

– Валерий Павлович, – сказал он медленно, – я тоже кое‑что чувствую. И моё чувство говорит – не спеши.

– Товарищ Сталин…

– Послушай меня. Ты – герой. Настоящий герой, не газетный. Перелёт через полюс – это история. Но история не заканчивается на одном подвиге. Ты нужен стране – живой, здоровый. Нужен для будущих дел.

Чкалов молчал, слушал.

– Через два‑три года – война. Большая война. Нам понадобятся лётчики – тысячи лётчиков. И кто‑то должен их учить. Кто‑то должен показывать пример – не как красиво умереть, а как победить и выжить. Понимаешь?

– Понимаю, товарищ Сталин. Но…

– Никаких «но». И‑180 подождёт. Месяц, два – сколько нужно. Двигатель доведут, машину проверят. И тогда – полетишь. Первым, как хотел. Но – на готовой машине, а не на полуфабрикате.

Чкалов сидел, опустив голову. Потом поднял – в глазах уже не было упрямства.

– А что мне делать этот месяц, товарищ Сталин? Сидеть и ждать?

Сергей улыбнулся.

– Нет. Работать. Есть задание – специально для тебя.

– Какое?

– Лётная школа. Подготовка инструкторов. Ты летал на всём – от У‑2 до тяжёлых бомбардировщиков. Твой опыт – бесценен. Передай его молодым.

– Я не педагог, товарищ Сталин.

– Станешь. Герой, который учит молодёжь – это сильнее, чем герой, который бьёт рекорды. Понимаешь?

Чкалов думал. Потом кивнул – медленно, неохотно, но согласился.

– Понимаю, товарищ Сталин. Сделаю.

– Вот и хорошо. А И‑180 – никуда не денется. Будет твоим – когда будет готов.

* * *

После ухода Чкалова Сергей долго сидел в тишине.

Он только что сделал первый шаг. Маленький шаг – отсрочка полёта на месяц. Но если Чкалов выживет – это уже другая история. Другой сорок первый год, другая война.

Или нет? Может, судьба найдёт другой способ? Может, Чкалов погибнет в другом полёте, в другой день?

Сергей не знал. Не мог знать. Будущее – не книга, которую можно переписать. Это река, которую можно направить в другое русло – но вода всё равно найдёт путь.

Но попытаться – стоило. Каждая спасённая жизнь – это победа. Маленькая, незаметная – но победа.

Он взял ручку, записал в блокнот:

«23 ноября 1938 года. Совещание авиаконструкторов. Отложил полёт Чкалова на И‑180. Поликарпов доведёт двигатель. Чкалов будет учить молодых лётчиков. Если всё получится – он выживет. Если нет…»

Он не закончил фразу. Отложил ручку, посмотрел в окно.

За стеклом – ноябрьские сумерки. Москва зажигала огни. Где‑то там – заводы, которые строят самолёты. Конструкторские бюро, где чертят будущее. Лётные школы, где учатся те, кто поднимет эти машины в небо.

Глава 32
Дневник

2 декабря 1938 года. Ближняя дача. Ночь.

Дом спал. Охрана – снаружи, за окнами. Прислуга – в дальнем крыле. Светлана – в своей комнате, давно уснула.

Сергей сидел в кабинете, перед ним – тетрадь в чёрном коленкоровом переплёте. Обычная тетрадь, каких тысячи. Но эту он прятал – в сейфе, за папками с документами. Никто не знал о её существовании.

Дневник.

Единственное место, где он мог быть собой. Не Сталиным – вождём, хозяином, отцом народов. Не товарищем Сталиным – которому докладывают, которого боятся, которому лгут. Просто Сергеем. Человеком из другого времени, заброшенным в чужое тело, в чужую жизнь.

Он открыл тетрадь, взял ручку.

* * *

*'2 декабря 1938 года.*

*Год заканчивается. Второй год в этом теле, в этом времени. Иногда кажется – прошла вечность. Иногда – будто вчера очнулся в кремлёвском кабинете, не понимая, где я и кто я.*

*Кто я?*

*Этот вопрос не даёт покоя. Днём – некогда думать. Совещания, доклады, решения. Люди, которые смотрят и ждут приказов. Бумаги, которые нужно читать. Проблемы, которые нужно решать. Днём я – Сталин. Играю роль, которую знаю по книгам и фильмам. Получается, кажется, неплохо. Никто не заподозрил.*

*Но ночью – сомнения. Ночью я снова Сергей. Программист из Москвы двадцать первого века. Человек, который читал о Сталине, но никогда не думал, что станет им.*

*Стал ли? Или просто притворяюсь?*

*Память Сталина – здесь, в этой голове. Обрывки, фрагменты. Лица, имена, события. Иногда всплывают сами – неожиданно, пугающе. Я знаю людей, которых никогда не встречал. Помню разговоры, которых не вёл. Чувствую эмоции, которые не мои.*

*Это – он. Прежний хозяин этого тела. Мёртвый? Спящий? Ждущий момента, чтобы вернуться?*

*Не знаю. Боюсь узнать'.*

* * *

Сергей отложил ручку, потёр глаза. Усталость накапливалась – не физическая, другая. Усталость от двойной жизни. От необходимости постоянно играть роль.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом – темнота, редкие огни охраны. Тишина подмосковной ночи.

Вернулся к столу, продолжил писать.

* * *

*'Сегодня разговаривал со Светланой. Она заметила.*

*– Папа, ты изменился, – сказала она. Просто, по‑детски. Ей двенадцать, но она умная. Наблюдательная.*

*– Как изменился? – спросил я.*

*– Раньше ты был… строже. Сердитее. А теперь – другой. Добрее, что ли.*

*Добрее. Сталин – добрее. Если бы она знала.*

*Я не знал, что ответить. Сказал что‑то про работу, про усталость. Она кивнула, но взгляд был… непонятный. Будто пыталась разгадать загадку.*

*Дети видят больше, чем взрослые. Взрослые – слепы. Они видят то, что ожидают увидеть. Сталин – значит, Сталин. Вождь, хозяин. Им не приходит в голову, что внутри – кто‑то другой.*

*А Светлана – смотрит и думает. Сравнивает отца, которого помнит, с отцом, который есть сейчас. И видит разницу.*

*Опасно? Возможно. Но я не могу притворяться перед ней. Не хочу. Она – единственный человек в этом мире, с которым я могу быть почти честным. Почти – потому что правду сказать нельзя. Она не поймёт. Никто не поймёт.*

*Я – попаданец. Пришелец из будущего. Звучит как дешёвая фантастика. Но это – моя реальность'.*

* * *

Он перелистнул страницу. Предыдущие записи – короткие, отрывочные. Даты, события, мысли. Хроника чужой жизни, которая стала своей.

*«15 января 1938 года. Первый день. Очнулся в кабинете. Не понимал, что происходит. Поскрёбышев принёс бумаги – смотрел на меня странно. Я молчал, делал вид, что читаю. К вечеру – начал понимать».*

*«3 февраля 1938 года. Берия. Вызвал его, долго разговаривали. Умный, опасный. Но управляемый. Если знать, как».*

*«17 марта 1938 года. Остановил процесс над Бухариным. Рискованно, но необходимо. Нужны специалисты, а не трупы».*

*«5 мая 1938 года. Встреча с Кошкиным. Танк А‑32. Будущий Т‑34. Если получится – изменит войну».*

*«12 августа 1938 года. Хасан. Победили, но какой ценой? Армия не готова. Совсем не готова».*

Страницы, страницы, страницы. Год жизни – в коротких записях.

* * *

Сергей вернулся к сегодняшней дате, продолжил.

*'Иногда я думаю – а что, если это сон? Что, если я сейчас лежу в больнице в своём времени, в коме, и всё это – бред умирающего мозга?*

*Было бы проще. Проще – знать, что это не настоящее. Что я не несу ответственности за миллионы жизней. Что мои решения – не решения вовсе, а просто фантазии.*

*Но это – не сон. Слишком реально. Слишком больно. Слишком… долго.*

*Год. Целый год я живу этой жизнью. Встаю в шесть утра, работаю до полуночи. Читаю отчёты, подписываю приказы, разговариваю с людьми, которые были мертвы за восемьдесят лет до моего рождения.*

*Это – реальность. Моя реальность. Нравится мне или нет'.*

* * *

Он встал, прошёлся по кабинету. Ноги затекли от долгого сидения. Тело – пожилое, уставшее. Пятьдесят девять лет по документам. В моём времени – средний возраст. Здесь – почти старость.

Сколько ему осталось? Сталин умер в пятьдесят третьем – значит, ещё пятнадцать лет. Если история повторится. Если он не изменит что‑то настолько сильно, что изменится и это.

Пятнадцать лет. Или меньше. Или больше. Неизвестность.

Он вернулся к столу.

* * *

*'Главный вопрос – зачем? Зачем я здесь?*

*Если есть какая‑то высшая сила, которая забросила меня сюда – чего она хочет? Чтобы я изменил историю? Спас миллионы жизней? Выиграл войну меньшей кровью?*

*Или это – случайность? Квантовый скачок, флуктуация реальности, что‑то, чего наука моего времени ещё не понимала?*

*Не знаю. И, наверное, никогда не узнаю.*

*Но если я здесь – значит, нужно что‑то делать. Нельзя просто сидеть и смотреть, как история катится к катастрофе. Двадцать семь миллионов погибших. Двадцать семь миллионов – цена победы в той войне, которую я знаю.*

*Можно ли уменьшить эту цену? Можно ли спасти хотя бы часть?*

*Пытаюсь. Каждый день – пытаюсь. Танки, самолёты, командиры, заводы. Тысячи мелких решений, которые, может быть, сложатся во что‑то большое.*

*Или не сложатся. История – упрямая штука. Она сопротивляется изменениям. Река находит новое русло, если перекрыть старое. Может, что бы я ни делал – результат будет тем же?*

*Не знаю. Но попытаться – должен'.*

* * *

Часы на стене показывали третий час ночи. Нужно спать – завтра снова работа. Совещание в десять, потом – доклады, встречи, бумаги.

Но сон не шёл. Мысли кружились, не давая покоя.

Сергей написал ещё несколько строк.

* * *

*'Чкалов. Сегодня думал о нём.*

*В моей истории он погиб пятнадцатого декабря. Через тринадцать дней. Испытывал И‑180, отказ двигателя, падение.*

*Я отложил полёт. Запретил – до полной готовности машины. Чкалов согласился – неохотно, но согласился.*

*Спасёт ли это его? Или судьба найдёт другой способ?*

*Не знаю. Не могу знать. Могу только надеяться.*

*Каждый спасённый человек – это маленькая победа. Маленькое доказательство того, что история – не приговор. Что будущее – не предопределено.*

*Или это – самообман? Утешение для совести?*

*Тоже не знаю.*

*Много чего не знаю. Больше, чем знаю. И это – страшно. Страшнее всего'.*

* * *

Он закрыл тетрадь, убрал в сейф. Повернул ключ, проверил – заперто.

Дневник – его единственная тайна. Единственное место, где он мог быть честным. Если его найдут – конец. Не расстреляют – кто расстреляет Сталина? Но решат, что сошёл с ума. Уберут тихо, заменят кем‑то другим.

А может – и не решат. Может, примут за шифр, за код. Параноики везде видят заговоры.

Неважно. Главное – не найдут. Он осторожен.

* * *

Сергей вышел из кабинета, прошёл по тёмному коридору. Мимо комнаты Светланы – дверь приоткрыта, видно кровать, спящую фигурку под одеялом.

Остановился, смотрел.

Светлана Аллилуева. В его истории – дочь тирана. Женщина с трагической судьбой – эмиграция, возвращение, снова эмиграция. Умерла в восемьдесят пятом, в Америке, одинокая и забытая.

Здесь – просто девочка. Двенадцать лет, рыжие волосы, веснушки. Читает Каверина, мечтает о Севере. Не знает, что её отец – не её отец. Что человек, которого она называет папой – пришелец из другого мира.

Сергей стоял, смотрел. Чувствовал – что‑то странное. Нежность? Привязанность? Любовь?

Он не знал её раньше. В своей жизни – не имел детей. Был женат, развёлся, жил один. Работа, компьютеры, книги по истории. Одинокий программист средних лет.

А теперь – дочь. Не своя, чужая. Но – своя тоже. Потому что он здесь, в этом теле. Потому что она смотрит на него и видит отца.

Странное чувство. Пугающее и тёплое одновременно.

Сергей тихо прикрыл дверь, пошёл дальше. К своей спальне, к пустой широкой кровати.

Завтра – новый день. Новые решения, новые проблемы. Новые попытки изменить историю.

А сейчас – спать. Если получится.

* * *

**3 декабря 1938 года. Утро**

Светлана ждала его за завтраком – непривычно рано для выходного дня.

– Папа, можно спросить?

– Спрашивай.

Она помялась, ковыряя вилкой омлет.

– Ты… ты скучаешь по маме?

Сергей замер. Мама – Надежда Аллилуева. Застрелилась в тридцать втором. Шесть лет назад.

Он не знал, что ответить. Не помнил её – ни из своей памяти, ни из памяти Сталина. Только факты из книг: красивая, умная, несчастная. Не выдержала жизни с тираном.

– Скучаю, – сказал он наконец. Это было правдой – в каком‑то смысле. Он скучал по тому, чего никогда не имел.

– А почему она… – Светлана не договорила.

– Она болела, – сказал Сергей. Стандартная версия, официальная. – Сердце.

Светлана посмотрела на него – долго, внимательно. Она знала правду – или догадывалась. Дети узнают такие вещи, даже если им не говорят.

– Папа, – сказала она, – ты не виноват.

Сергей вздрогнул.

– В чём?

– В том, что она умерла. Ты не виноват.

Он смотрел на неё – на двенадцатилетнюю девочку, которая утешала его. Утешала – за что‑то, чего он не делал. За вину другого человека, в чьём теле он жил.

– Спасибо, – сказал он. Голос дрогнул – неожиданно для него самого.

Светлана встала, обошла стол, обняла его. Молча, крепко.

Сергей обнял её в ответ. Чужую дочь, которая стала своей. Единственного человека в этом мире, который любил его – не Сталина, а его. Того, кем он был на самом деле.