Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 61 страниц)

Пробуждение

Глава 1
Госпиталь

Дисклейм… Короче от автора: «Количество жертв Террора Ежова в книге увеличено для сюжета.»

Капельница отсчитывала секунды – кап, кап, кап. Прозрачные капли падали в пластиковую камеру, смешивались с физраствором и уходили в вену через катетер, залепленный пластырем на сгибе локтя. Сергей Волков лежал на спине и смотрел на эти капли, потому что смотреть больше было не на что.

Потолок – белый, в мелких трещинах. Стены – казённая зелень, выцветшая до цвета несвежего горошка. Окно – серый январский день, ростовский снег пополам с дождём. Тумбочка – телефон, стакан, таблетки в блистерах.

Палата на одного. Положено по статусу: контузия средней тяжести, последствия минно-взрывной травмы, рекомендовано наблюдение. В переводе с военно-медицинского – голова болит так, что хочется её отвинтить и положить в тумбочку, к таблеткам.

Кап. Кап. Кап.

Сергей закрыл глаза. Под веками сразу вспыхнул свет – не белый, рыжий, как бывает при взрыве. Он дёрнулся, открыл глаза обратно. Потолок. Трещины. Капельница.

Нормально. Всё нормально.

Он посмотрел на часы – электронные, на стене над дверью. 15:47. До ужина два часа. До отбоя – шесть. До утра – вечность.

Ночью будет хуже. Ночью всегда хуже.

Сирия снилась каждую ночь. Не вся – куски. Обрывки. Как нарезка из плохого фильма, где монтажёр был пьян или мёртв.

Вот он сидит на броне, ноги свешены, автомат на коленях. Жара такая, что воздух дрожит. Впереди – выжженные холмы, жёлтые, как старая кость. Где-то там – Пальмира, древние колонны, которые он видел только на фотографиях. Они едут не туда. Они едут в какую-то деревню, название которой он забыл, если вообще знал.

Вот он лежит за бруствером, песок набился в рот, в нос, в уши. Стреляют откуда-то справа, короткими очередями. Рядом – Димка Соловьёв, позывной «Соловей», лыбится во все тридцать два, будто на пикнике. «Серый, ты чего залёг? Это же перелёт, метров на двести!» Через неделю Димку накроет миномётом. Закрытый гроб, цинк, мать в Воронеже.

Вот он стоит в каком-то дворе, у стены – трое на коленях, руки стяжками за спиной. Лица – молодые, злые, испуганные. Боевики? Мирные? Хрен разберёшь. Кто-то из местных орёт на них по-арабски, тычет пальцем. Сергей смотрит и ничего не чувствует. Совсем ничего. Это пугает больше, чем всё остальное.

Вот – вспышка. Рыжая, огромная, на весь мир. Потом – темнота.

Потом – госпиталь.

* * *

– Как себя чувствуем?

Доктор Ашотян – невысокий, лысеющий, с усталыми глазами человека, который видел слишком много рваных тел и повреждённых мозгов. Халат мятый, под халатом – свитер с оленями, нелепый, почти домашний. Сергей его за это уважал. Нормальный мужик, не делает вид, что всё зашибись.

– Терпимо, – сказал Сергей.

– Голова?

– Болит.

– Сильно?

– Средне.

Ашотян хмыкнул, присел на край кровати. Это было нарушением протокола – врач должен держать дистанцию, – но Ашотян плевал на протоколы.

– Спишь как?

– Никак.

– Совсем?

– Часа по два-три. Потом просыпаюсь.

– Сны?

Сергей промолчал. Ашотян кивнул, будто услышал ответ.

– Я скорректирую препараты. Добавлю кое-что на ночь. Будешь спать как младенец.

– Младенцы орут по ночам.

– Значит, как старик. Старики спят крепко. Им уже нечего бояться.

Сергей хотел сказать, что старикам есть чего бояться – смерти, например, – но не стал. Какая разница.

– Сколько мне ещё тут?

– Минимум две недели. Потом посмотрим.

– А потом?

Ашотян помолчал, глядя в окно. Снег с дождём, серое небо, серый город.

– Потом – комиссия. ВВЭ. Будут решать, годен ты к службе или нет.

– Я годен.

– Это не тебе решать.

– Я в норме.

Ашотян повернулся, посмотрел ему в глаза. Взгляд был нехороший – понимающий, сочувствующий. Сергей такие взгляды ненавидел.

– Волков, я двадцать лет работаю с такими, как ты. С контузиями, с ПТСР, с боевым стрессом. Знаешь, что я вижу?

– Что?

– Человека, который держится на морально-волевых. Стиснул зубы, сжал кулаки, терпит. Это работает – какое-то время. Потом перестаёт.

– У меня всё под контролем.

– Угу. Поэтому ты вздрагиваешь, когда дверь хлопает. Поэтому не спишь. Поэтому у тебя руки трясутся, когда думаешь, что никто не видит.

Сергей посмотрел на свои руки. Лежат на одеяле, спокойные. Сейчас – спокойные.

– Это пройдёт, – сказал он.

– Может, пройдёт. А может, нет. Моё дело – сделать так, чтобы прошло. Твоё дело – не мешать.

Ашотян встал, поправил халат.

– Вечером медсестра принесёт новые таблетки. Выпьешь – и спать. Не геройствуй.

– Я не геройствую.

– Все вы так говорите.

Он вышел. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Сергей всё равно дёрнулся.

* * *

Телефон лежал на тумбочке, заряженный, бесполезный. Звонить было некому.

Мать умерла три года назад – рак, быстро, почти без мучений. Отца Сергей не помнил, тот ушёл, когда сыну было четыре. Братьев-сестёр нет. Жены нет – была девушка, давно, ещё до первого контракта, но она не стала ждать, и правильно сделала. Чего ждать-то? Цинковый гроб?

Друзья – были. Димка Соловьёв, Костя Мальцев, Артур Геворкян. Димка – в земле под Воронежем. Костя – в госпитале Бурденко, без обеих ног. Артур – где-то в Сирии, ещё воюет, если жив.

Сергей взял телефон, открыл контакты. Пролистал. Имена, номера, фотографии. Половина – мёртвые. Четверть – покалеченные. Остальные – чужие, случайные, ненужные.

Он положил телефон обратно.

За окном темнело. Январь, четыре часа – уже сумерки. Снег перестал, но небо было тяжёлым, набрякшим, готовым разродиться снова.

Сергей подумал, что надо бы встать, пройтись по коридору, размять ноги. Врачи говорили – движение полезно, нельзя лежать целыми днями. Но вставать не хотелось. Ничего не хотелось.

Это было хуже всего – пустота. Не боль, не страх, не злость. Просто пустота. Как будто внутри выключили свет, и там теперь темно, и холодно, и ничего нет.

В Сирии было проще. Там была цель – выжить. Задача – выполнить приказ. Враг – понятный, видимый, в него можно стрелять. Всё просто, всё ясно.

А тут – что? Лежать, глотать таблетки, ждать комиссии. Потом – если повезёт – обратно в строй. Если не повезёт – на гражданку, инвалидность, пенсия, пустая квартира.

Тридцать восемь лет. Ни семьи, ни дома, ни смысла.

Отличная жизнь, Волков. Просто отличная.

Медсестра пришла в семь – молодая, светловолосая, с усталым лицом конца смены. Принесла таблетки в пластиковом стаканчике: белая, жёлтая, голубая. Красиво, как конфеты.

– Это новые, – сказала она. – Доктор Ашотян назначил. Снотворное сильное, так что сразу ложитесь.

– Угу.

– И капельницу поменяю. Последняя на сегодня.

Она возилась с капельницей, меняла пакет, проверяла катетер. Руки ловкие, привычные. Сколько таких, как он, прошло через эти руки? Сотни? Тысячи?

– Как вас зовут? – спросил Сергей.

Она удивлённо подняла глаза.

– Лена.

– Сергей.

– Я знаю. У вас на браслете написано.

Он посмотрел на пластиковый браслет на запястье. «Волков С. А., 1986 г.р., палата 12». Вся жизнь в одной строчке.

– Давно работаете?

– Пять лет.

– Нравится?

Она пожала плечами.

– Работа как работа. Кому-то надо делать.

– Это да.

Лена закончила с капельницей, выпрямилась.

– Таблетки выпейте сразу. Через полчаса начнёт действовать. И телефон лучше уберите, а то уснёте – упадёт.

– Спасибо.

– Не за что. Спокойной ночи.

Она ушла. Дверь закрылась – мягко, без хлопка. Сергей всё равно напрягся, но не дёрнулся. Прогресс.

Он посмотрел на таблетки. Белая, жёлтая, голубая. Проглотил все разом, запил водой из стакана. Вода была тёплая, невкусная.

Откинулся на подушку. Потолок. Трещины. Капельница – кап, кап, кап.

Через полчаса, сказала Лена. Ладно. Полчаса можно потерпеть.

Темнота пришла раньше – не через полчаса, через пятнадцать минут. Мягкая, обволакивающая, как тёплое одеяло. Сергей почувствовал, как тяжелеют веки, как расслабляются мышцы, как уходит боль из головы.

Хорошие таблетки. Надо будет сказать Ашотяну спасибо.

Мысли путались, расплывались. Потолок качался, трещины складывались в узоры – лица, буквы, карты. Сирия. Пальмира. Жёлтые холмы. Рыжая вспышка.

Нет. Не надо. Не сейчас.

Он попытался думать о чём-то другом. О чём? О матери. Нет, больно. О Димке. Нет, ещё больнее. О будущем. Какое будущее? Пустая квартира, пенсия, телевизор.

Ладно. Не думать. Просто спать.

Капельница отсчитывала секунды – кап, кап, кап. Или это сердце? Или дождь за окном? Всё смешалось, всё стало одним – звуки, мысли, темнота.

Сергей закрыл глаза.

Темнота стала полной.

Последняя мысль перед провалом была странной – не о Сирии, не о матери, не о боли. Он подумал о книге, которую читал в детстве. Что-то про машину времени, про человека, который уснул и проснулся в другой эпохе. Фантастика, ерунда, детские сказки.

Смешно.

Он уснул.

Пробуждение было странным.

Сначала – запах. Не больничный, не хлорка и лекарства. Другой. Табак. Старый, въевшийся в ткань, в дерево, в воздух. И ещё что-то – хвоя? Дым? Книжная пыль?

Потом – ощущения. Тело было тяжёлым, непривычным. Не больным – просто другим. Руки – толще, грубее. Грудь – шире. И что-то на лице, что-то мешало, щекотало верхнюю губу.

Потом – звуки. Тишина, но не больничная. Живая тишина – где-то тикают часы, где-то скрипит дерево, где-то далеко поёт птица.

Сергей открыл глаза.

Потолок был не белый. Деревянный, тёмный, с балками. Стены – не зелёные. Тоже дерево, панели, книжные полки. Окно – не серый январь. Солнце, яркое, весеннее, зелень за стеклом.

Он лежал не на больничной койке. Широкая кровать, тяжёлое одеяло, накрахмаленные простыни.

Сергей моргнул. Раз, другой. Картинка не изменилась.

Он поднял руку – посмотреть на браслет. Браслета не было. Рука была чужой – широкая ладонь, короткие пальцы, рыжеватые волоски. Не его рука.

Сердце ударило – гулко, тяжело. Раз. Другой. Третий.

Сергей сел на кровати. Голова закружилась, но не от боли – от чего-то другого. От неправильности. Всё было неправильным.

Комната была большой, незнакомой. Письменный стол, заваленный бумагами. Кресло, обитое кожей. Книжные шкафы до потолка. На стене – карта, огромная, во всю стену. СССР.

СССР?

Сергей встал. Ноги держали, но странно – тело было ниже, чем он привык, и тяжелее, и двигалось иначе. Он сделал шаг, другой. Подошёл к окну.

За окном был лес. Сосны, ели, берёзы. Весна, молодая листва. И – тишина. Никаких машин, никаких самолётов, ничего.

Он повернулся, ища зеркало. Нашёл – на стене, в тяжёлой раме, старинное, с потемневшей амальгамой.

Подошёл.

Посмотрел.

Из зеркала на него смотрел Сталин.

Глава 2
Пробуждение

Сергей отшатнулся от зеркала. Сердце колотилось так, что отдавало в уши. Это сон. Это бред. Это галлюцинация, побочка от таблеток, Ашотян перестарался с дозировкой.

Он ущипнул себя за руку – сильно, до боли. Больно. Очень больно. Но ничего не изменилось.

Он ударил кулаком по стене. Костяшки взорвались болью, на обоях осталась вмятина. Реально. Всё было реальным.

– Ладно, – сказал Сергей чужим голосом. – Ладно. Спокойно. Разберёмся.

Он огляделся. Комната – кабинет? спальня? – была большой, метров тридцать. Кровать, на которой он проснулся. Письменный стол, массивный, дубовый. Кресло. Диван у стены. Книжные шкафы – много, до потолка, забитые томами. Карта СССР на стене, огромная, с флажками и пометками. Окна – два, высокие, с тяжёлыми шторами, сейчас раздвинутыми.

На столе – бумаги, папки, стакан с карандашами. Пепельница, полная окурков. Телефон – старый, чёрный, с диском. Рядом – ещё один, красный.

Сергей подошёл к столу. Взял верхнюю бумагу. Машинописный текст, старая орфография – с ятями? нет, без ятей, но буквы странные, шрифт непривычный. Он вчитался:

«…Народный комиссариат внутренних дел СССР докладывает о ходе следствия по делу антисоветского троцкистско-зиновьевского центра…»

Дата внизу: 28 апреля 1936 года.

Тысяча девятьсот тридцать шестой.

Сергей положил бумагу. Руки – чужие, широкие руки – дрожали.

Он сел в кресло. Кресло скрипнуло, приняло тело – привычно, как будто это тело сидело здесь тысячу раз.

Думай, Волков. Думай.

Вариант первый: он сошёл с ума. Контузия, ПТСР, срыв – и вот результат. Развёрнутая галлюцинация, детализированная, устойчивая. Такое бывает. Он читал.

Но галлюцинации не бывают такими… полными. Запахи, текстуры, боль от удара. Он чувствовал всё. Каждую мелочь.

Вариант второй: он в коме. Лежит в госпитале, капельница капает, а мозг генерирует вот это. Почему Сталин? Хрен знает. Может, фильм какой-то смотрел перед сном. Может, подсознание шутит.

Но если это кома – как выбраться? Ждать? Действовать? Что делать?

Вариант третий: это реальность. Он каким-то образом – невозможным, необъяснимым, противоречащим всем законам физики – оказался в теле Сталина. В 1936 году.

Бред.

Но если это бред – почему всё так реально?

Сергей потёр лицо чужими руками. Усы мешали, кололи ладони.

Ладно. Допустим, это реальность. Допустим, он – Сталин. Что дальше?

Дальше – выжить. Не спалиться. Понять, что происходит.

Он встал, подошёл к окну. За окном – лес, забор вдалеке, какие-то постройки. Дача? Похоже на дачу. Сталинская дача, он что-то читал – Кунцево? Ближняя дача?

Солнце стояло невысоко – утро, раннее утро. Часов семь-восемь. На столе он заметил часы – карманные, на цепочке. Взял, открыл крышку. 7:15.

Двадцать восьмое апреля? Нет, на бумаге было «28 апреля» – но это дата документа, не сегодняшняя. Какое сегодня число?

Он порылся в бумагах. Нашёл газету – «Правда», сложенная вчетверо. Дата: 1 мая 1936 года.

Первое мая. Первомай. Парад на Красной площади.

Сергей похолодел.

Если сегодня первое мая – значит, через несколько часов ему нужно стоять на трибуне Мавзолея. Перед тысячами людей. Рядом с членами Политбюро. И делать вид, что он – Сталин.

Он не знал, как Сталин говорит. Как двигается. Как смотрит. Он знал только то, что видел в кино – а кино врёт, кино всегда врёт.

Его раскроют. Сразу. Моментально.

И тогда – что? Расстрел? Психушка? Что делают с человеком, который притворяется Сталиным?

Стоп. Он не притворяется. Он – в теле Сталина. Физически. Это тело, эти руки, это лицо – настоящие. Вопрос только в том, как себя вести.

Сергей сделал глубокий вдох. Выдох. Ещё раз.

Ты сержант, Волков. Ты был в Сирии. Ты выживал, когда вокруг всё горело и взрывалось. Это – просто ещё одна миссия. Странная, невозможная, безумная – но миссия.

Цель: выжить.

Задача: не спалиться.

Первый шаг: разведка.

Он начал осматривать комнату – методично, как учили. Стол, ящики, шкафы. Искал информацию, любую информацию.

В ящике стола – блокноты, исписанные мелким почерком. Почерк был трудночитаемым, буквы острые, наклонные. Он пролистал – какие-то заметки, цифры, фамилии. Ничего понятного.

В шкафу – книги. Много. Маркс, Энгельс, Ленин – собрания сочинений, с закладками. История ВКП(б). Военные труды – Клаузевиц, Суворов, кто-то ещё. Художественная литература – Чехов, Горький, Толстой.

На полке – фотографии в рамках. Сталин с какими-то людьми, Сталин с детьми, Сталин с Лениным. Сергей вгляделся в лица, пытаясь вспомнить имена. Вот этот, лысый, в пенсне – Берия? Нет, Берия вроде не лысый. Молотов? Может быть.

Он понял, что знает не так много, как хотелось бы. Школьный курс истории, обрывки из документалок, какие-то статьи в интернете. Общие слова, общие факты. А детали? Имена, даты, отношения между людьми?

Он знал, что при Сталине была жёсткая чистка – тридцать седьмой год, репрессии. Военных постреляли много, это факт. Но он также знал, что страна при нём выиграла войну и стала сверхдержавой. Значит, не всё так просто, как писали в учебниках.

Что в тридцать девятом заключили пакт с немцами – выиграли время, отодвинули границу. Умный ход, хотя потом всё равно получили удар. Сорок первый – катастрофа первых месяцев, котлы, миллионы пленных. Но выстояли, переломили, дошли до Берлина.

Но когда именно начались репрессии? Кого взяли первым? Кто был в команде Сталина, кто против него? Кому можно доверять, кому нельзя?

Он не знал. Почти ничего не знал.

Сергей выругался – тихо, сквозь зубы. Чужой голос произнёс русский мат с грузинским акцентом. Звучало странно.

Ладно. Что он знает точно?

1936 год. Май. До войны – пять лет. До больших чисток – год, полтора.

Сейчас у власти – кто? Сталин, понятно. Но кто ещё? Молотов, Каганович, Ворошилов – эти имена он помнил. Ежов? Ежов вроде был главой НКВД во время репрессий. Но когда он стал главным? Уже сейчас или позже?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Сергей посмотрел на часы. 7:40. Время шло. Скоро кто-нибудь придёт – охрана, секретарь, кто-то ещё. И ему придётся играть роль.

Он подошёл к зеркалу снова. Посмотрел на отражение. Сталин смотрел в ответ – хмурый, настороженный, с залёгшими тенями под глазами.

– Ладно, – сказал Сергей отражению. – Давай попробуем.

Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, неестественной. Сталин на фотографиях редко улыбался – это хорошо, не придётся.

Он попытался нахмуриться – грозно, по-начальнически. Получилось лучше. Брови сошлись на переносице, взгляд потяжелел.

– Товарищ Молотов, – сказал он вслух, пробуя голос. – Товарищ Ворошилов.

Голос звучал глухо, с хрипотцой. Акцент – слабый, но заметный. Сергей попытался говорить медленнее, чётче.

– Товарищ… – он запнулся. Как Сталин обращался к людям? По имени? По фамилии? «Товарищ»? Или как-то ещё?

Он не знал. Господи, он ничего не знал.

В коридоре послышались шаги. Сергей замер. Шаги приближались – тяжёлые, уверенные. Мужские.

Он отошёл от зеркала, встал у окна. Спиной к двери – нет, плохо, нужно видеть входящего. Он повернулся, оперся о подоконник. Руки скрестил на груди. Поза вышла неестественной, он опустил руки.

Стук в дверь.

– Войдите, – сказал Сергей.

Голос дрогнул. Он откашлялся.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина – высокий, плотный, в военной форме. Лицо широкое, грубое, с маленькими глазами. Волосы коротко стрижены, на висках – седина.

– Доброе утро, товарищ Сталин, – сказал мужчина. – Как спали?

Сергей молчал, лихорадочно соображая. Кто это? Охранник? Генерал? Как к нему обращаться?

– Нормально, – выдавил он наконец.

Мужчина чуть нахмурился. Едва заметно, на долю секунды – но Сергей заметил.

– Машина будет готова к девяти, – продолжил мужчина. – Товарищ Молотов звонил, спрашивал о регламенте. Я сказал, что вы перезвоните.

Сергей кивнул. Молчание затягивалось.

– Что-то ещё, товарищ Сталин?

– Нет, – сказал Сергей. – Свободен.

Мужчина помедлил. Снова этот взгляд – изучающий, настороженный.

– Завтрак подать в кабинет или в столовую?

Завтрак. Чёрт. Где тут столовая? Где кабинет – этот или другой?

– Сюда, – сказал Сергей. – В кабинет.

– Слушаюсь.

Мужчина вышел. Дверь закрылась.

Сергей выдохнул. Руки тряслись. Он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь.

Первый контакт. Он не провалился. Пока не провалился.

Но мужчина что-то заметил. Что-то было не так – в голосе, в словах, в поведении. Сергей не знал, что именно, но чувствовал: лёд под ногами тонкий.

Кто это был? Охранник, явно. Начальник охраны? Как его зовут?

Сергей попытался вспомнить. Начальник охраны Сталина… Власик? Кажется, Власик. Николай Власик. Или не Николай?

Он подошёл к столу, начал рыться в бумагах. Должно быть что-то – записная книжка, список контактов, что угодно.

Нашёл блокнот в кожаной обложке. Открыл. Имена, телефоны, пометки. Почерк – тот же, мелкий и острый. Сталинский почерк.

«Власик – дача», «Поскрёбышев – приёмная», «Молотов – дом.»…

Власик. Точно. Это был Власик.

Сергей листал блокнот, запоминая имена. Поскрёбышев – это секретарь, кажется. Личный секретарь Сталина. Молотов – нарком иностранных дел? Или председатель Совнаркома? Что-то важное.

Голова шла кругом. Слишком много информации, слишком мало времени.

Он посмотрел на часы. 7:55. Через час с небольшим – машина. Потом – Красная площадь. Парад. Мавзолей.

Тысячи глаз. Десятки людей, которые знают Сталина лично. Любая ошибка – и конец.

Сергей опустился на диван, закрыл глаза.

Думай, Волков. Думай.

Завтрак принесла женщина – немолодая, полная, в белом фартуке. Поставила поднос на стол, молча поклонилась и вышла. Сергей не успел ничего сказать.

На подносе: чай в стакане с подстаканником, хлеб, масло, варёные яйца, какая-то каша. Просто, без изысков. Он ожидал чего-то другого – икры, может быть, или чего-то ещё «вождистского». Но нет, обычный завтрак. Нормально. По-человечески.

Есть не хотелось. Желудок сжимался от напряжения. Но Сергей заставил себя – откусил хлеба, проглотил яйцо. Тело требовало топлива, неважно, что творилось в голове.

Чай был горячим, крепким, с лёгкой горечью. Он пил мелкими глотками, глядя в окно. Солнце поднималось выше, тени укорачивались. Красивое утро. Первомай.

Он попытался вспомнить, что знал о первомайских парадах. Демонстрации, колонны, транспаранты. Военная техника на Красной площади. Вожди на трибуне Мавзолея, машут руками.

Сколько он должен стоять? Час? Два? Весь день?

Что он должен говорить? Речь? Есть ли у него речь?

Сергей начал рыться в бумагах на столе. Папки, документы, докладные записки. Ничего похожего на речь.

Может, речь не нужна? Может, он просто стоит и машет?

Он не знал. Не знал, не знал, не знал.

Паника поднималась волной – горячей, удушающей. Сергей сжал край стола, костяшки побелели.

Стоп. Дыши. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Ты справлялся с худшим. Ты лежал под миномётным обстрелом и не сдох. Ты вытаскивал раненых под огнём. Ты выживал, когда другие умирали.

Это – просто ещё один бой. Другой, непривычный, но бой.

Цель: дожить до вечера.

Тактика: молчать, кивать, наблюдать. Минимум слов, максимум внимания.

Сталин, насколько Сергей помнил, был немногословен. Говорил медленно, с паузами. Слушал больше, чем говорил. Это хорошо. Это можно использовать.

Он допил чай, встал. Нужно одеться. Нельзя же идти на парад в исподнем.

Только сейчас он заметил, что на нём – нательная рубаха, серая, застиранная. И штаны, похожие на кальсоны. Ночная одежда.

Где гардероб? Где вещи?

Он огляделся. В углу комнаты – дверь, которую он раньше не заметил. Открыл – небольшая комната, шкафы вдоль стен. Одежда.

Сергей выдохнул с облегчением.

Одежда была непривычной. Он привык к камуфляжу, к берцам, к разгрузкам. А тут – кители, френчи, сапоги.

Он выбрал то, что показалось наиболее «парадным»: серый френч, тёмные брюки, сапоги до колена. Оделся, глядя в зеркало. Руки слушались плохо – пуговицы были мелкими, петли тугими.

Результат выглядел… нормально? Он не знал, как должен выглядеть Сталин на параде. В кино он видел его в белом кителе, но это вроде было позже, во время войны. А сейчас?

Ладно. Сойдёт. Если что – скажет, что так захотел. Он же вождь, в конце концов.

Он вернулся в кабинет. На столе лежала фуражка – он не заметил её раньше. Взял, надел. В зеркале отразился Сталин в военной форме, хмурый и собранный.

Похож. Очень похож.

Сергей попытался выпрямиться, расправить плечи. Тело было ниже, чем он привык – метр семьдесят, может, меньше. И тяжелее, плотнее. Центр тяжести другой.

Он прошёлся по комнате, привыкая к телу. Шаг короче, походка другая. Сталин вроде бы прихрамывал? Или нет? Он не помнил.

Стук в дверь.

– Товарищ Сталин, машина готова.

Голос Власика. Сергей посмотрел на часы – 8:50. Пора.

Он сделал глубокий вдох. Последний взгляд в зеркало. Сталин смотрел в ответ – напряжённый, готовый.

– Иду, – сказал Сергей.

Голос звучал почти нормально. Почти.

Он открыл дверь и вышел в коридор.

Коридор был длинным, деревянным, с ковровой дорожкой на полу. Стены – панели тёмного дерева, картины в рамах. Пахло воском и старым деревом.

Власик ждал у двери – вытянулся, руки по швам. Рядом – ещё двое в форме, тоже охрана.

– Доброе утро, товарищ Сталин, – повторил Власик.

Сергей кивнул, не отвечая. Молчание – его союзник.

Они пошли по коридору. Сергей старался идти уверенно, не оглядываясь. Он не знал, куда идти, но Власик шёл чуть впереди, показывая дорогу.

Лестница вниз. Холл – просторный, светлый, с высокими окнами. Входная дверь – массивная, дубовая.

На крыльце Сергей остановился. Перед домом – двор, посыпанный гравием. Машина – чёрная, длинная, похожая на старые лимузины из фильмов. Шофёр в форме держит открытую дверь.

Солнце било в глаза. Воздух был свежим, пах хвоей и весной. Птицы пели где-то в деревьях.

Красиво. Мирно. Странно – как будто и не было никакой войны, никакой Сирии, никакого госпиталя.

Сергей спустился по ступеням. Гравий хрустел под сапогами. Он сел в машину – на заднее сиденье, обитое кожей. Власик сел рядом, охранники – в другую машину, стоявшую позади.

Дверь закрылась. Мотор заурчал. Машина тронулась.

Сергей смотрел в окно. Лес, забор, ворота. Потом – дорога, деревья по обочинам. Потом – дома, деревянные, одноэтажные. Люди на улицах – в праздничной одежде, с флагами, с транспарантами.

Первомай. Праздник трудящихся.

Машина ехала быстро, почти не останавливаясь. Люди на обочинах махали руками, кричали что-то. Сергей не слышал – стёкла были толстыми, звуки не проникали.

Он откинулся на спинку сиденья. Сердце колотилось, но уже не так бешено. Первый этап пройден. Он вышел из дома, сел в машину, не вызвал подозрений.

Теперь – парад. Несколько часов на трибуне. Рядом с людьми, которые знают Сталина всю жизнь.

Он справится. Должен справиться.

Власик молчал, глядя вперёд. Сергей был благодарен за молчание.

Москва приближалась.

Город был другим. Совсем другим.

Сергей знал Москву – бывал несколько раз, проездом. Небоскребы, пробки, реклама, толпы. Современный мегаполис, шумный и суетливый.

Эта Москва была другой. Ниже, тише, просторнее. Дома – в основном старые, дореволюционные, с лепниной и колоннами. Новые здания – массивные, угловатые, в стиле, который он смутно помнил как «конструктивизм». Машин мало, больше – трамваи, телеги, пешеходы.

И люди. Много людей. В праздничной одежде, с красными флагами, с портретами. Колонны, уходящие вдаль. Музыка откуда-то – духовой оркестр, марши.

Машина свернула на широкую улицу. Сергей узнал – Тверская? Или как она тогда называлась? Горького, кажется.

Люди расступались перед машиной, махали руками. Кто-то кричал: «Да здравствует товарищ Сталин!» Сергей видел лица – радостные, возбуждённые, искренние.

Они не знают, подумал он. Не знают, что через пять лет – война. Что многие из них погибнут. Но они строят страну, которая эту войну выиграет. И он теперь – часть этого.

Машина остановилась. За окном – Красная площадь. Кремлёвская стена, красная, зубчатая. Мавзолей – приземистый, гранитный, с надписью «ЛЕНИН». Трибуны по бокам, заполненные людьми.

Власик повернулся:

– Приехали, товарищ Сталин.

Сергей кивнул. Горло пересохло.

Дверь открылась. Солнечный свет, шум толпы, музыка. Он вышел из машины.

Тысячи глаз повернулись к нему.

Подъём на трибуну был коротким – несколько ступеней, – но Сергею показалось, что он идёт целую вечность.

Вокруг – люди в форме, в костюмах, в военных мундирах. Лица знакомые и незнакомые. Кто-то кивал, кто-то говорил «Доброе утро, товарищ Сталин», кто-то просто смотрел.

Он кивал в ответ, не говоря ни слова. Шёл вперёд, к центру трибуны. Там было его место – он понял это интуитивно, по тому, как расступались люди.

Рядом встал кто-то – невысокий, в очках, с круглым лицом. Молотов? Похож на фотографии.

– Хорошая погода, Коба, – сказал человек в очках. – Повезло.

Коба. Сталина звали Коба. Партийная кличка, он вспомнил.

– Да, – сказал Сергей. – Повезло.

Голос звучал нормально. Почти нормально.

С другой стороны встал ещё кто-то – высокий, грузный, с маршальскими звёздами. Ворошилов? Будённый? Сергей не мог различить.

– Начинаем через пять минут, – сказал маршал. – Техника готова, войска на позициях.

Сергей кивнул.

Перед ним – Красная площадь. Огромная, заполненная людьми. Колонны демонстрантов, флаги, транспаранты. Портреты – Ленина, Сталина, ещё кого-то. Музыка гремела, отражаясь от стен.

Он стоял на трибуне Мавзолея, над телом Ленина, и смотрел на страну, которой предстояло пройти через ад – и выстоять.

Если он не напортачит.

Сергей поднял руку и помахал толпе.

Толпа взревела.