Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 61 страниц)

Глава 12
Отступление

10 февраля 1938 года, 04:30. Аэродром Сагунто

Виктор проснулся от холода.

Землянка промёрзла насквозь – печка погасла ночью, и теперь изо рта шёл пар. Он лежал на топчане, закутавшись в два одеяла и лётную куртку, и всё равно дрожал.

Рядом храпел Петренко – здоровый, широкоплечий, с обмороженным носом, который всё никак не заживал. Дальше – Костенко и Фёдоров, два молодых лейтенанта, прибывших из Союза месяц назад. За этот месяц они постарели на десять лет.

Виктор сел, потёр лицо. Щетина колола ладони – третий день не брился. Спать больше не хотелось – да и некогда было. Через час – вылет.

Он натянул сапоги, накинул куртку и вышел наружу.

Февральская ночь – тёмная, беззвёздная. Где‑то на севере громыхало – артиллерия не смолкала уже пятый день, с того самого момента, как франкисты прорвали фронт на Альфамбре. Канонада приближалась с каждым днём.

Аэродром Сагунто был запасным – маленькое поле у подножия холма, две грунтовые полосы, несколько бараков и землянок. Сюда перебазировались три дня назад, после того как Эль‑Торо накрыли бомбами.

Виктор дошёл до лётного поля, остановился у своей машины.

И‑16 стоял в капонире – неглубокой яме, обложенной мешками с песком. Номер 14 на борту, красная звезда, облупившаяся краска. Его «ишак», его боевой товарищ.

Он провёл рукой по холодному металлу крыла. Пальцы нащупали заплатку – след от осколка, полученного неделю назад над Теруэлем. Педро залатал за ночь.

– Не спится?

Голос за спиной. Виктор обернулся – комэск Серов, в накинутой на плечи шинели, с папиросой в зубах.

– Не спится, товарищ майор.

– Мне тоже. – Серов подошёл, встал рядом. – Смотрю на небо и думаю: сколько ещё таких ночей?

– Вы про войну?

– Про всё. Про войну, про нас, про эту чёртову Испанию. – Он затянулся. – Три года назад я учил курсантов в Качинском училище. Думал – вот оно, моё место. Буду готовить лётчиков, летать по выходным, жить нормальной жизнью. А потом – Испания. Добровольцем, конечно.

Виктор молчал. Он помнил своё решение – год назад, в штабе ВВС Московского округа. Молодой капитан разложил на столе карту, ткнул пальцем в Пиренейский полуостров. «Есть возможность получить боевой опыт. Командировка на шесть месяцев. Добровольно. Желающие?» Виктор поднял руку первым.

Шесть месяцев растянулись в восемь. И конца не было видно.

– Жалеете? – спросил он.

Серов помолчал.

– Нет. Но и гордиться нечем. Мы проигрываем, Гаврилов. Медленно, кроваво, но проигрываем.

– Может, подкрепления…

– Какие подкрепления? – Серов усмехнулся горько. – Москва сворачивает операцию. Приказ – эвакуация советских специалистов. Нас вывозят.

– Когда?

– Точно не знаю. Неделя, может, две. Сначала – штабных и раненых. Потом – нас, лётчиков. Машины – передадим испанцам.

– А они?

– Останутся. Будут драться до конца. – Серов бросил окурок, растоптал. – Такова жизнь, Гаврилов. Мы сделали что могли. Теперь – пора домой.

Он хлопнул Виктора по плечу и ушёл – в темноту, к своей землянке.

Домой. Странное слово. Он почти забыл, как это – быть дома.

Рассвет принёс туман – густой, молочный, ползущий с моря. Вылет отложили на два часа.

Виктор сидел в бараке, пил жидкий кофе – вернее, горькую бурду из пережжённого ячменя – и ждал.

Рядом – Петренко, Костенко, Фёдоров. Ещё – двое испанцев, Мигель и Хосе. Остатки эскадрильи.

Хосе – худой испанец с длинным лицом и печальными глазами – заговорил по‑испански, быстро, сбивчиво. Мигель перевёл:

– Он говорит, что его деревня – там, на севере. За Альфамброй. Уже занята франкистами. Семья – неизвестно где.

Виктор посмотрел на Хосе. Тот сидел, сгорбившись, глядя в пустую чашку. Лицо – неподвижное, мёртвое. Лицо человека, который потерял всё.

– Передай ему… – Виктор запнулся. Что передать? Что всё будет хорошо? – Передай, что мы с ним.

Мигель перевёл. Хосе поднял голову, посмотрел на Виктора.

– Gracias, – сказал он тихо.

И снова опустил голову.

Война – это не только бои. Война – это вот такие глаза.

Туман рассеялся к десяти. Сразу – приказ на вылет.

Задача – разведка и штурмовка. Выяснить, где передовые части франкистов, и по возможности – задержать. Шесть «ишаков» против армии. Но приказ есть приказ.

Взлетали парами. Серов – ведущий, Виктор – его ведомый.

Набрали высоту, пошли на север. Внизу – знакомый пейзаж: холмы, дороги, деревни.

Сегодня дороги были забиты. Колонны беженцев – пешие, на повозках. Тысячи людей, бегущих на юг. Женщины с узлами на плечах, дети, старики с тачками.

Виктор смотрел сверху и чувствовал, как сжимается сердце.

– Вижу колонну противника, – голос Серова в наушниках. – Азимут тридцать, дистанция пять километров.

Грузовики, бронемашины, пехота на марше. Франкисты.

– Атакуем!

Шестёрка «ишаков» пошла в атаку. Виктор нажал на гашетку – грохот, вибрация, трассы потянулись к земле.

Пронёсся над дорогой, ушёл в набор. Внизу – горящие машины, разбегающаяся пехота.

– «Мессеры»! Четвёрка, с запада!

Серые силуэты, падающие из облаков. Bf‑109 с чёрными крестами.

Бой длился десять минут. Потеряли двоих – Костенко и молодого испанца. Виктор повредил одного «мессера», но тот ушёл.

Вернулись на аэродром – четверо из шести. И сразу – приказ: эвакуация. Франкисты в тридцати километрах.

Перелетели в Валенсию. Ещё один аэродром, ещё один день войны.

15 февраля 1938 года

Три дня – как в тумане. Вылеты, посадки, короткий сон.

Эскадрилья таяла. Не вернулся Мигель. Остались четверо: Серов, Петренко, Виктор, Хосе.

Виктор сидел в столовой, ковырял остывший рис.

– Слышал? – Петренко напротив, такой же измотанный. – Завтра отправка. Первая группа лётчиков.

– И я?

– И ты. И я. Серов приказал.

– А он?

– Остаётся. До последнего.

Виктор почувствовал, как что‑то оборвалось внутри.

– Он сумасшедший, – сказал Петренко. – Добровольно остаться в этом аду…

– Он знает, что делает.

Вечером Виктор пошёл к капонирам. К своей машине.

Педро возился рядом, несмотря на дождь.

– Как она? – спросил Виктор.

– Держится, товарищ лейтенант.

– Педро, – сказал он вдруг. – Ты почему остался? Мог бы уехать.

Педро выпрямился. Старое лицо, морщины, седые усы.

– Это моя страна, товарищ лейтенант. Моя земля. Куда я поеду? – Он пожал плечами. – Я старый человек. Мне некуда бежать. А вы – молодые. Вам – жить. Поэтому – уезжайте. Возвращайтесь домой.

Он отвернулся, снова склонился над машиной.

Виктор стоял под дождём и думал о его словах.

– Я запомню, – сказал он тихо. – Обещаю.

16 февраля 1938 года, 06:00

Последнее утро в Испании.

Виктор проснулся до рассвета, лежал в темноте, слушал тишину. Странная тишина – ни канонады, ни гула моторов. Как будто война взяла паузу.

Он встал, оделся, вышел наружу. Небо на востоке светлело. Холодно – градуса два выше нуля.

У капонира – силуэт. Серов, как всегда, раньше всех.

– Не спится? – спросил комэск.

– Не спится.

Они помолчали. На востоке разгоралась заря – розовая, нежная.

– Товарищ майор, – сказал Виктор. – Я хотел…

– Не надо. – Серов поднял руку. – Не надо прощаться. Плохая примета. Ты улетишь, я останусь. Такова жизнь.

Он повернулся, посмотрел Виктору в глаза.

– Главное – помни, чему научился здесь. Как воюют немцы. Как летают их «мессеры». Эти знания – дороже золота. Передай их другим.

– Передам, товарищ майор.

– И ещё. – Серов помедлил. – Не верь тем, кто говорит, что мы проиграли зря. Ничего не бывает зря. Каждая война – урок. Важно – выучить его правильно.

Виктор кивнул.

– Ну, всё, – Серов хлопнул его по плечу. – Хватит соплей. Иди, собирайся.

Он развернулся и ушёл – к своей машине, к своей войне.

Виктор смотрел ему вслед. Запоминал – широкую спину, уверенную походку, седой затылок. Силуэт на фоне розовеющего неба.

Это был последний раз, когда он видел майора Серова живым.

Порт Валенсии – грохот, суета, толпы людей.

Виктор стоял на причале, смотрел на корабль. «Смидович» – старый грузовик, переоборудованный под транспорт. Серый борт, красный флаг на корме.

Рядом – Петренко, ещё несколько лётчиков, группа техников. Человек сорок – первая партия эвакуируемых.

Вокруг – беженцы. Сотни, тысячи людей, ждущих своей очереди. Женщины с детьми, старики, раненые на носилках.

Молодая женщина с ребёнком на руках смотрела на него – молча, не отрываясь. В глазах – мольба. Ребёнок – мальчик, года два – спал, уткнувшись матери в плечо.

Виктор отвернулся. Не мог смотреть. Не мог помочь.

– Грузимся! – крикнул кто‑то. – Все на борт!

Он взял вещмешок, пошёл к трапу. Поднялся на палубу. Встал у борта.

Валенсия. Последний взгляд на Испанию.

Белые дома, пальмы, порт. Над городом – дымы. На набережной – толпы людей.

Корабль загудел. Причал поплыл назад.

Валенсия удалялась – медленно, неотвратимо. Город становился всё меньше. Потом – полоска на горизонте.

А потом – исчез.

На борту «Смидовича», Средиземное море

Ночь. Виктор стоял на палубе, смотрел на звёзды.

Море было спокойным. Корабль покачивался, скрипел. Где‑то внизу спали люди – измученные, выжившие.

Он не мог спать. Слишком много мыслей.

Восемь месяцев. Сто двенадцать боевых вылетов. Четыре сбитых. Дважды был сбит сам, дважды горел. Потерял друзей, товарищей, командира.

И что в итоге? Республика проигрывает. Франко побеждает.

Была ли в этом смысл?

Серов говорил – был. Опыт, знания, уроки. Всё это пригодится.

Когда?

Скоро. Виктор чувствовал это нутром. Война надвигалась – большая, страшная. Германия не остановится. И Россия окажется в центре.

К тому времени нужно быть готовым. Учить молодых, передавать опыт.

Он достал папиросу, закурил. Дым уносило ветром.

Через несколько дней – Одесса. Потом – Москва. А потом – новое назначение. Наверное, инструктором в лётное училище.

Виктор бросил окурок в воду. Смотрел, как он гаснет – красная точка в темноте.

Испания осталась позади. Но она – навсегда с ним. В памяти, в снах, в шрамах.

Он будет помнить. Всю жизнь.

И когда придёт время – расскажет. Чтобы победить.

Корабль шёл на восток. Впереди – дом.

Глава 13
Трофей

22 февраля 1938 года, 08:00. Москва, Кремль

Телеграмма из Одессы лежала на столе – короткая, сухая.

«Транспорт „Курск“ прибыл 20 февраля 14:30. Груз в сохранности. Личный состав – 327 человек, из них 41 раненый. Особый груз выгружен, находится на железнодорожной станции, ожидает отправки. Жду указаний. Комбриг Ермолаев».

Особый груз. Сергей усмехнулся про себя. Пять тонн немецкого металла в деревянных ящиках – и ради этих пяти тонн рисковали кораблём, людьми, всей операцией.

Он взял ручку, написал на телеграмме:

«Груз – специальным эшелоном в Москву. Охрана усиленная. Срок – немедленно. Пункт назначения – НИИ ВВС, Щёлково. Сообщить о прибытии лично мне».

Потом добавил:

«Раненых – в госпиталь. Остальных – по списку Наркомата обороны. Малиновского Р. Я. – в Москву, отдельным вагоном».

Положил ручку, откинулся в кресле.

Двадцатое февраля. «Курск» пришёл вовремя – даже раньше, чем ожидали. Две недели через Средиземное море, Босфор, Чёрное море. Без происшествий, без итальянских подводных лодок. Повезло.

А вчера – другая новость. Теруэль пал. Республиканцы эвакуировали гарнизон в последний момент, когда франкисты уже входили в город с трёх сторон. Два месяца боёв, тысячи погибших – и всё вернулось к началу. Даже хуже – армия обескровлена, резервов нет, Франко готовит новый удар.

Сергей знал это заранее. Знал, что Теруэль падёт, знал, когда. Но знание не делало легче. Каждый раз, когда реальность подтверждала его память о будущем, он чувствовал странную смесь облегчения и горечи. Облегчения – потому что не ошибся. Горечи – потому что ничего не смог изменить.

Испания была потеряна. Это он принял давно. Вопрос был в том, что удастся спасти.

Триста двадцать семь человек на борту «Курска». Советские специалисты, возвращающиеся домой. Каждый – носитель опыта, которого нет ни в одном учебнике. Танкисты, которые горели в Т‑26 под немецкими снарядами. Лётчики, которые дрались с «мессершмиттами» и выжили. Артиллеристы, связисты, сапёры. Живая энциклопедия современной войны.

И – Bf‑109. Главный трофей. Машина, ради которой стоило рисковать всем остальным.

В дверь постучали. Поскрёбышев.

– Товарищ Сталин, товарищ Ворошилов прибыл. И с ним – начальник НИИ ВВС комдив Филин.

– Пусть войдут.

Ворошилов выглядел бодрым – отоспался, побрился, мундир отглажен. Рядом с ним – Филин, высокий худощавый человек с умными глазами и ранней сединой. Начальник лётно‑испытательного института, лучший специалист по вражеской технике.

– Товарищ Сталин, – Ворошилов козырнул, хотя был в штатском. Привычка. – Докладываю: груз из Одессы отправлен вчера вечером. Прибудет в Щёлково завтра к полудню.

– Хорошо. Что известно о состоянии машины?

Филин шагнул вперёд, раскрыл папку.

– По предварительным данным, товарищ Сталин, самолёт в удовлетворительном состоянии. Повреждения – хвостовое оперение, частично. Двигатель – исправен. Приборы – целы. При вынужденной посадке пилот сумел сохранить машину почти неповреждённой.

– Пилот?

– Немец, фельдфебель Курт Мейер. Захвачен в плен в декабре. Сейчас – в лагере под Барселоной. Или был – до эвакуации.

Сергей кивнул. Пилот его не интересовал – обычный лётчик, каких тысячи. Интересовала машина.

– Сколько времени на сборку?

– Неделя, товарищ Сталин. Может, десять дней. Зависит от состояния узлов. Некоторые – повреждены при разборке, придётся восстанавливать.

– А потом?

– Полный цикл испытаний. Лётные характеристики, вооружение, двигатель, приборы. Месяц, минимум. Если хотим сделать качественно – два.

– Хорошо, – сказал Сергей. – Делайте качественно. Но докладывайте регулярно – каждую неделю, лично мне.

Филин кивнул, сделал пометку.

– И ещё, – продолжил Сергей. – Когда машина будет готова к полётам – организуйте показ. Для конструкторов. Поликарпов, Яковлев, Лавочкин. Пусть посмотрят, пощупают, полетают. Им нужно знать врага в лицо.

– Слушаюсь.

Ворошилов кашлянул.

– Товарищ Сталин, а что с остальными трофеями? Там ведь не только самолёт – танки, орудия, радиостанции…

– Всё – по профильным институтам. Танки – в Кубинку, на полигон. Орудия – в артиллерийскую академию. Радиостанции – на завод имени Козицкого, пусть разбираются. Список я подготовлю.

– Понял.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом – февральская Москва, серая, заснеженная. Кремлёвские стены, башни, купола соборов.

– Климент Ефремович, – сказал он, не оборачиваясь. – Этот самолёт – важнее, чем кажется. Не просто трофей, не просто любопытство. Это – ключ к будущей войне.

– Понимаю, товарищ Сталин.

– Нет, не понимаешь. – Сергей повернулся. – Через три года – может, раньше – мы будем воевать с Германией. Не в Испании, не чужими руками. Здесь, на нашей земле. И эти машины – «мессершмитты» – будут убивать наших лётчиков. Тысячами.

Пауза. Ворошилов смотрел на него – серьёзно, без обычной бравады.

– Если мы узнаем эту машину – её сильные стороны, её слабости – мы сможем подготовиться. Сможем научить наших пилотов, как с ней драться. Сможем построить истребители, которые её превзойдут. Понимаешь теперь?

– Понимаю, товарищ Сталин.

– Вот и хорошо. Свободны. Филин – задержитесь на минуту.

Ворошилов вышел. Филин остался – стоял у стола, ждал.

– Садитесь, – сказал Сергей. – Разговор будет длинный.

Филин сел, положил папку на колени. Руки – спокойные, не дрожат. Хорошо. Сергей не любил нервных людей.

– Расскажите мне о «мессершмитте», – сказал он. – Всё, что знаете. Не из отчётов – из головы.

Филин помедлил, собираясь с мыслями.

– Bf‑109, товарищ Сталин. Немцы начали его разрабатывать в тридцать четвёртом, первый полёт – в тридцать пятом. Сейчас в Испании воюет версия «Б» – это уже третья модификация. Есть сведения, что готовится версия «С» или «Д» – ещё быстрее, ещё мощнее.

– Характеристики?

– Версия «Б»: скорость – около четырёхсот семидесяти километров в час. Потолок – восемь тысяч метров. Вооружение – два пулемёта калибра семь‑девять миллиметров. Двигатель – «Юнкерс Юмо 210», шестьсот восемьдесят лошадиных сил.

– А наш И‑16?

– Скорость – четыреста сорок, максимум четыреста пятьдесят у последних модификаций. Потолок – примерно такой же. Вооружение – два или четыре ШКАСа, калибр семь‑шестьдесят два. Двигатель М‑25 – семьсот тридцать сил, чуть мощнее немецкого.

– Мощнее – но медленнее?

– Да, товарищ Сталин. Дело не только в двигателе. Аэродинамика. «Мессершмитт» – чище, обтекаемее. Убирающееся шасси, закрытая кабина, гладкая обшивка. Наш «ишак» – угловатый, с выступающим козырьком кабины, с неровностями. На каждом узле – потеря скорости.

– То есть, дело в конструкции?

– И в конструкции, и в производстве. Немцы клепают аккуратнее, шлифуют поверхности, подгоняют детали. У нас – план гонят, о качестве думают во вторую очередь.

Сергей кивнул. Это он знал – и из отчётов, и из разговоров с Кошкиным. Советская промышленность умела делать много, но не умела делать хорошо.

– Что ещё?

– Тактика, товарищ Сталин. Немцы в Испании отрабатывают новые приёмы. Пара вместо звена – ведущий и ведомый. Атака с высоты, на скорости. Ударил – ушёл – набрал высоту – снова ударил. Не ввязываются в манёвренный бой, где И‑16 сильнее.

– А наши?

– Наши – по‑старому. Тройками, четвёрками. Строй – плотный, красивый. На параде – хорошо. В бою – мишень. Пока ведомые крутят головами, ища ведущего – немец заходит сзади и расстреливает.

– Почему не меняют тактику?

Филин замялся.

– Сложный вопрос, товарищ Сталин. Инерция. Так учили двадцать лет, так написано в уставах. Менять – значит признать, что раньше ошибались. А это… не принято.

– Не принято, – повторил Сергей. – Люди гибнут, а менять – не принято.

– Так точно.

Сергей встал, прошёлся по кабинету. Филин следил за ним взглядом – настороженно, но без страха.

– Вот что, товарищ Филин. Когда соберёте «мессершмитт» – испытайте его по полной программе. Скорость, манёвренность, скороподъёмность. Всё. И проведите учебные бои – «мессершмитт» против И‑16. С хорошими пилотами, с обеих сторон.

– Это можно, товарищ Сталин.

– И запишите всё. Подробно. Как атаковать «мессершмитт», как уходить от него, где его слабые места. Это должно стать пособием – для каждого истребительного полка.

– Сделаем.

– И последнее. Пригласите на испытания лётчиков из Испании. Тех, кто дрался с «мессершмиттами» и выжил. Пусть посмотрят, пусть расскажут свой опыт. Они знают то, чего не знает никто.

– Списки есть?

– Будут. Я распоряжусь.

Филин встал, взял папку.

– Разрешите идти, товарищ Сталин?

– Идите. И помните – это не просто испытания. Это подготовка к войне.

– Понимаю.

Он вышел. Сергей остался один.

Полдень. Совещание с наркомами – тяжёлая промышленность, машиностроение, вооружение. Рутина: планы, цифры, проблемы. Не хватает стали, не хватает станков, не хватает людей. Всегда чего‑то не хватает.

Сергей слушал, задавал вопросы, делал пометки. Голова была занята другим – «мессершмиттом», конструкторами, войной, которая приближалась.

После совещания – обед в кабинете. Чай, бутерброды, яблоко. Поскрёбышев принёс папку с текущей почтой – письма, докладные, жалобы. Сергей листал, откладывал в стопки: срочное, важное, может подождать.

В три часа – звонок. Берия.

– Товарищ Сталин, докладываю по испанскому вопросу. Первая группа специалистов прибыла в Одессу позавчера. Сто восемьдесят три человека, из них сорок один – испанские граждане.

– Размещение?

– Согласно плану. Советские – по домам, в отпуска. Испанцы – временно в гостинице «Одесса», до распределения по предприятиям.

– Проблемы?

– Незначительные. Языковой барьер, бытовые вопросы. Некоторые испанцы… нервничают. Боятся.

– Чего боятся?

– Нас, товарищ Сталин. – Берия помедлил. – Они слышали… разное. Про аресты, про лагеря. Думают, что их тоже могут…

– Понятно, – перебил Сергей. – Успокойте их. Переводчиков – надёжных, приветливых. Условия – хорошие. Никаких допросов, никаких анкет. Пусть почувствуют, что они – гости, а не подозреваемые.

– Слушаюсь.

– И проследите лично, Лаврентий. Эти люди нам нужны. Они знают то, чего мы не знаем. Механик, который два года чинил танки под бомбами – ценнее любого инженера с дипломом.

– Понял, товарищ Сталин.

– Когда будут готовы списки распределения – мне на стол. Я хочу видеть, кто куда едет.

– Будет сделано.

Сергей положил трубку. Сидел, смотрел в окно.

Испанцы боятся. Слышали про аресты, про лагеря. Конечно, слышали – весь мир слышал. Тридцать седьмой год, «большой террор», сотни тысяч расстрелянных.

Наследство тех месяцев никуда не делось. Страх, недоверие, подозрительность. Люди боялись друг друга, боялись говорить, боялись думать. Система, построенная на страхе – эффективная в одном, разрушительная в другом.

Как это изменить? Можно остановить аресты – он уже остановил. Можно освободить невиновных – освобождал, понемногу. Можно сменить руководство НКВД – сменил.

Но страх не уходил. Въелся в кости, в кровь. Люди, которые годами жили в ужасе, не могли поверить, что кошмар кончился. Ждали подвоха, ждали удара.

И испанцы это чувствовали. Приехали в страну‑освободительницу, в страну социализма – и увидели страх. В глазах переводчиков, в молчании случайных прохожих, в осторожности каждого слова.

Что они расскажут, когда вернутся? Если вернутся?

Сергей потёр переносицу. Усталость накапливалась – не физическая, а какая‑то другая. Усталость от невозможного. От попытки изменить то, что менялось слишком медленно.

Три года до войны. Тысяча с чем‑то дней. Нужно построить танки, самолёты, радиостанции. Нужно обучить командиров, переписать уставы, изменить тактику. Нужно накормить армию, одеть, вооружить.

И нужно – изменить страну. Убрать страх, вернуть доверие, заставить людей думать и говорить.

Последнее – сложнее всего. Может, невозможно. Может, не хватит времени.

Но пытаться – нужно.

24 февраля 1938 года. НИИ ВВС, Щёлково

Ангар был огромным – бетонный пол, железные фермы под потолком, ворота в три человеческих роста. Пахло маслом, бензином, металлом. Запах авиации – знакомый, узнаваемый.

Посередине ангара, на деревянных козлах, лежал фюзеляж самолёта. Серый, с облупившейся краской, с чёрным крестом на борту. Рядом – крылья, отдельно. Хвостовое оперение – тоже отдельно, с заметной вмятиной на руле поворота.

Bf‑109B. Враг.

Сергей стоял в стороне, наблюдал. Вокруг самолёта суетились техники в промасленных комбинезонах – осматривали, измеряли, фотографировали. Филин командовал – негромко, чётко.

Рядом с Сергеем – четверо. Поликарпов, Яковлев, Лавочкин, Ильюшин. Конструкторы, которых он вызвал посмотреть на трофей.

Поликарпов выглядел старше, чем полгода назад. Осунулся, под глазами – тени. Работа съедала его – И‑180 требовал всех сил. Но глаза – живые, цепкие. Смотрел на «мессершмитт» так, как смотрят на красивую женщину – с восхищением и завистью одновременно.

Яковлев – молодой, подтянутый, в хорошо сшитом костюме. Уверенный в себе, как всегда. Но сейчас – притих. Рассматривал немецкую машину внимательно, делал пометки в блокноте.

Лавочкин – тихий, незаметный. Стоял чуть в стороне, руки в карманах. Но Сергей видел – он не пропускал ни одной детали. Взгляд – острый, профессиональный.

Ильюшин – самый старший, самый основательный. Его штурмовик был далёк от истребителей, но он пришёл – посмотреть, понять, сравнить.

– Ну что, товарищи конструкторы, – сказал Сергей. – Вот он. Тот самый «мессершмитт», который бьёт наши И‑16 в Испании. Смотрите, трогайте, изучайте. Потом – поговорим.

Они разошлись по ангару. Поликарпов сразу направился к двигателю – кожух был снят, мотор обнажён. Присел, заглянул внутрь, что‑то пощупал.

Яковлев подошёл к кабине. Залез внутрь – благо фюзеляж стоял низко, на козлах. Сидел, крутил головой, трогал приборы.

Лавочкин изучал крыло – водил пальцами по обшивке, постукивал, слушал.

Ильюшин просто ходил вокруг, смотрел. Общая картина – это было его.

Сергей ждал. Не торопил. Пусть смотрят, пусть думают. Выводы – потом.

Через полчаса собрались снова – у стола в углу ангара. Филин разложил чертежи, фотографии, таблицы с характеристиками.

– Докладывайте, – сказал Сергей. – По очереди. Что увидели, что поняли.

Поликарпов начал первым.

– Двигатель, товарищ Сталин. «Юмо 210» – хорошая машина, но не выдающаяся. Наш М‑25 – не хуже, даже чуть мощнее. Дело не в моторе.

– А в чём?

– В компоновке. Смотрите – у нас двигатель воздушного охлаждения, звездообразный. Большой, широкий, создаёт сопротивление. У немцев – жидкостного охлаждения, рядный. Узкий, обтекаемый. Весь самолёт – как игла.

– Можем сделать так же?

– Можем. М‑103, М‑105 – это рядные моторы, жидкостное охлаждение. Климов работает. Но – сырые пока. Год‑полтора до серии.

Сергей кивнул. Записал в блокнот: «Климов – ускорить».

– Дальше.

Яковлев выступил вперёд.

– Кабина, товарищ Сталин. Обзор – отличный. Фонарь – большой, прозрачный. Наш лётчик сидит как в колодце – козырёк мешает, гаргрот закрывает заднюю полусферу. Немец – видит всё вокруг.

– Почему у нас не так?

– Традиция, – Яковлев пожал плечами. – Открытая кабина считалась лучше – обзор, ощущение полёта. Закрытую не любили. А немцы – наплевали на традиции, сделали как правильно.

– Ваш проект – какой?

– Закрытая кабина, товарищ Сталин. Каплевидный фонарь. Как у «мессершмитта», даже лучше.

– Хорошо. Дальше.

Лавочкин говорил тихо, но чётко.

– Конструкция, товарищ Сталин. Немцы – экономные. Каждая деталь – продумана, ничего лишнего. Минимум клёпки, чистая поверхность. У нас – заклёпок больше, стыки грубее. На каждом – потеря скорости.

– Это производство?

– И производство, и проектирование. Мы – привыкли к запасу прочности. Делаем тяжелее, чем нужно. На всякий случай. Немцы – считают точнее, экономят каждый грамм.

– Можем научиться?

– Можем. Но нужны расчёты, продувки, испытания. Это – время.

Ильюшин заговорил последним.

– Вооружение, товарищ Сталин. Два пулемёта – маловато. Но они работают над этим. Следующие версии будут с пушкой – двадцатимиллиметровой, через втулку винта.

– Откуда знаете?

– Разведка, товарищ Сталин. Немцы не особо скрывают – хвастаются.

– А наши?

– ШВАК – хорошая пушка. Ставим на И‑16, будем ставить на новые машины. Здесь мы не отстаём.

Сергей помолчал, переваривая информацию. Потом сказал:

– Итого. Немецкий истребитель – лучше нашего. Не намного, но лучше. Быстрее, чище, продуманнее. И они – не стоят на месте. Пока мы догоняем «Б» – они делают «С», «Д», «Е». Каждый год – новая версия, каждая – лучше предыдущей.

Конструкторы молчали. Что тут скажешь?

– Вопрос: можем ли мы их обогнать? Не догнать – обогнать. Сделать машину, которая будет лучше того, что у немцев появится через три года.

Поликарпов откашлялся.

– Сложно, товарищ Сталин. Мы не знаем, что у них будет через три года.

– Зато я знаю, – сказал Сергей. Негромко, но все услышали. – Через три года у немцев будет Bf‑109E. Скорость – пятьсот семьдесят километров в час. Двигатель – тысяча сто лошадиных сил. Вооружение – две пушки и два пулемёта. Это – машина, с которой мы встретимся в бою.

Тишина. Конструкторы переглядывались – откуда он знает? Разведка? Интуиция? Что‑то ещё?

Сергей не объяснял. Не мог объяснить.

– Вопрос остаётся, – продолжил он. – Можете ли вы – вчетвером, со своими бюро – сделать истребитель лучше? К сорок первому году?

Яковлев ответил первым.

– Можем, товарищ Сталин. Мой проект – расчётная скорость пятьсот восемьдесят, при хорошем моторе – шестьсот. Вооружение – пушка и два пулемёта. Прототип – к концу этого года.

– Лавочкин?

– Работаем, товарищ Сталин. Цельнодеревянная конструкция – экономит алюминий, которого не хватает. Скорость – сопоставимая с Яковлевым. Срок – тридцать девятый год.

– Поликарпов?

– И‑180, товарищ Сталин. Скорость – пятьсот восемьдесят и выше. Двигатель М‑88, новый. Но – проблемы с мотором, Запорожье не справляется. Если решим – прототип к осени.

– Ильюшин?

– Мой штурмовик – не истребитель, товарищ Сталин. Но он будет бить по земле то, что истребители прикрывают. Танки, пехоту, артиллерию. К сороковому году – серия.

Сергей кивнул.

– Хорошо. Вот что я хочу сказать, товарищи. Вы – конкуренты. Каждый хочет, чтобы именно его машина пошла в серию. Это нормально, это правильно. Конкуренция – двигатель прогресса.

Он обвёл их взглядом.

– Но сейчас – не время для интриг. Не время топить друг друга. Враг – вот он, – Сергей указал на «мессершмитт». – Враг – немец, а не сосед по кабинету. Если кто‑то из вас сделает машину лучше – все выиграют. Если все провалитесь – все проиграют. И страна – вместе с вами.

Молчание. Конструкторы слушали – серьёзно, без обычного скепсиса.

– Поэтому – делитесь. Информацией, идеями, наработками. Если Яковлев придумал хороший фонарь – пусть Поликарпов посмотрит. Если Лавочкин нашёл способ сэкономить вес – пусть расскажет остальным. Мне не нужен один гений и три неудачника. Мне нужны четыре хороших самолёта – чтобы выбрать лучший.

– А ресурсы? – спросил Поликарпов. – Моторы, материалы, люди? На всех не хватит.

– Хватит, – сказал Сергей. – Я прослежу. Составьте списки – чего не хватает, кто нужен. Мне на стол, лично. И никаких «врагов народа» среди ваших инженеров. Если кто‑то попытается арестовать вашего человека – звоните мне. Номер знаете.

Они знали. Он дал им этот номер полгода назад – и ни разу не пожалел.

– Вопросы?

Вопросов не было. Конструкторы стояли – притихшие, задумчивые. Каждый уже думал о своём – о чертежах, расчётах, испытаниях.

– Тогда – работайте. Филин организует вам доступ к «мессершмитту» – изучайте, сколько нужно. И помните: три года. Через три года – война. К этому времени ваши машины должны летать. Не на бумаге – в небе.

Он повернулся и пошёл к выходу. У дверей остановился, обернулся.

– И ещё, товарищи. Я верю в вас. Верю, что справитесь. Не подведите.

Вышел. За спиной – тишина. Потом – голоса, негромкие, возбуждённые. Конструкторы обсуждали увиденное.

Сергей сел в машину, откинулся на сиденье. Закрыл глаза.

«Мессершмитт» – в ангаре. Конструкторы – в работе. Механизм запущен.

Три года. Тысяча девяносто пять дней до двадцать второго июня сорок первого.

Успеют ли?

Должны успеть. Иначе – всё зря.

25 февраля 1938 года. Ближняя дача

Вечер. Сергей сидел в кабинете, читал отчёты.

На столе – папка от Филина. Предварительные результаты осмотра Bf‑109. Двигатель – исправен. Планер – незначительные повреждения. Приборы – целы, на немецком, но понятны. Радиостанция – есть, работает. Неделя до первого полёта.

Рядом – другая папка. Списки испанских специалистов, прибывших в СССР. Сто восемьдесят три человека. Механики, водители, радисты, переводчики. Распределены по заводам – авиационным, танковым, артиллерийским. Берия докладывал: устроились, работают, языковой барьер преодолевается.

И третья папка – от Тухачевского. Записка о реформе обороны, обещанная две недели назад. Толстая, подробная. Сергей ещё не читал – отложил на завтра, когда голова будет свежее.