Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 61 страниц)

Советские газеты – «Правда», «Известия» – писали о «справедливом возмездии», о «торжестве социалистической законности». Тон – одобрительный, но сдержанный.

Иностранные – разделились. Левые хвалили: «СССР показывает пример самоочищения». Правые критиковали: «Показательный процесс, как всегда». Но даже критики признавали – открытость процесса стала неожиданностью.

Отклики из регионов – осторожные. Партийные секретари докладывали о «единодушном одобрении трудящихся». Верить этому не стоило – но и открытого недовольства не было.

Сводки НКВД о настроениях – интереснее. Агенты докладывали о разговорах в очередях, в трамваях, на кухнях.

«Наконец-то судят тех, кто сажал невинных…»

«Почему не расстреляли? Мало ему лагеря…»

«А другие? Кто ещё ответит?»

«Может, теперь полегче станет…»

Последняя фраза – чаще других.

Может, теперь полегче станет.

Надежда. Осторожная, недоверчивая – но надежда.

Сергей отложил бумаги, откинулся в кресле.

Процесс закончен. Ежов осуждён. Первая страница – перевёрнута.

Глава 52
Полночь

31 декабря 1937 года

Ёлка стояла в углу гостиной – высокая, до потолка, украшенная стеклянными шарами и бумажными гирляндами.

Светлана сама выбирала игрушки – целый день провела за этим, раскладывая, примеряя, переставляя. Сергей помогал – держал стремянку, подавал верхние ветки, вешал звезду на макушку.

– Папа, смотри! – она отбежала на середину комнаты, оглядывая результат. – Красиво?

– Очень красиво.

– Лучше, чем в прошлом году?

Сергей не помнил прошлого года – точнее, помнил, но не так. Прошлый Новый год он встречал в госпитале, в Ростове, с капельницей в вене и трещинами на потолке.

– Гораздо лучше, – сказал он.

Светлана просияла.

Ужин был простым – по меркам кремлёвских приёмов.

Сергей настоял: никаких гостей, никаких официальных лиц. Только он и Светлана. Семья.

Странное слово – семья. Он привык думать о себе как об одиночке. Мать умерла, отца не помнил, жены не было. А теперь – дочь. Не его дочь, дочь человека, чьё тело он занял.

Но за полтора года – стала его. По-настоящему.

– Папа, – Светлана ковыряла вилкой салат, – а что будет в новом году?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… что-нибудь хорошее будет?

Сергей посмотрел на неё – одиннадцатилетнюю девочку с серьёзными глазами.

– Будет, – сказал он. – Обязательно будет.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она улыбнулась – светло, доверчиво.

Он не знал, сможет ли сдержать обещание. Но – должен был попытаться.

После ужина – подарки.

Светлана получила книги – полное собрание Пушкина в красивом переплёте. Она любила читать, это Сергей выяснил за полтора года. Читала всё подряд – сказки, стихи, романы. Глотала книги, как воздух.

– Папа! – она прижала том к груди. – Спасибо! Это… это замечательно!

– Рад, что понравилось.

– А ты? Что ты хочешь в подарок?

Что он хотел? Мира. Времени. Возможности изменить то, что казалось неизменным.

– Ничего не нужно, – сказал он. – У меня всё есть.

Светлана нахмурилась – не поверила. Потом – выбежала из комнаты, вернулась через минуту с чем-то в руках.

– Вот! Я сама сделала!

Она протянула ему листок – рисунок цветными карандашами. Дом, деревья, двое людей – большой и маленький – держатся за руки.

– Это мы, – объяснила Светлана. – Ты и я. На даче.

Сергей смотрел на рисунок. Простой, детский – и почему-то сжимающий горло.

– Спасибо, – сказал он. – Это лучший подарок.

– Правда?

– Правда.

К одиннадцати Светлана начала клевать носом.

– Иди спать, – сказал Сергей. – Завтра – новый год, нужно выспаться.

– А ты?

– Я ещё посижу. Подожду полночь.

– Без меня?

– Ты устала.

– Нет! – она замотала головой. – Хочу встретить с тобой! Пожалуйста!

Он не смог отказать.

Они сидели на диване, укрывшись пледом. Светлана прижималась к его боку, боролась со сном. Сергей смотрел на ёлку, на мерцание свечей, на тёмное окно.

Без пятнадцати двенадцать она всё-таки уснула – голова упала ему на плечо, дыхание стало ровным.

Сергей не шевелился, чтобы не разбудить.

Полночь.

Где-то далеко – куранты, салюты, крики «ура». Здесь, на даче – тишина. Только потрескивание дров в камине, только сопение Светланы.

1938 год.

Сергей сидел неподвижно, думал.

Что он оставляет позади?

Год – странный, невозможный, безумный. Год, в котором он проснулся в чужом теле и чужом времени. Год, в котором пытался изменить историю – не зная, получится ли.

Ежов арестован и осуждён. Террор – остановлен, хотя не прекращён полностью. Семь тысяч человек вышли на свободу. Мало. Но – живые.

Тухачевский жив. Якир, Уборевич, Корк – живы. Армия сохранила командиров, которых должна была потерять. Это что-то значит? Наверное. Война покажет.

Поликарпов работает над И-180. Кошкин – над А-32. Яковлев, Лавочкин, Ильюшин – каждый над своим проектом. Через два-три года – новые самолёты, новые танки. Если успеют.

Испания – проигрывает, но держится. Лётчики и танкисты получают опыт. Рапорты идут в Москву – тактика, ошибки, уроки. Кто-то их читает? Кто-то учитывает?

Зимняя форма. Смешная деталь на фоне всего остального. Но – тысячи жизней в будущих зимних кампаниях. Если успеют наладить производство.

Светлана. Девочка, которая стала якорем. Напоминанием о том, зачем всё это.

Что впереди?

Сергей знал – в общих чертах. История, которую он помнил из будущего.

1938 – Аншлюс Австрии. Гитлер поглощает первую страну, мир молчит. Мюнхен – Чемберлен машет бумажкой, обещает «мир для нашего поколения». Через год – война.

1939 – Польша. Блицкриг. Начало Второй мировой. Договор с Германией – так было. Здесь – тоже? Или можно иначе?

И Финляндия. Зимняя война. Позор, который едва не стал катастрофой. Красная армия, не готовая к войне, утопающая в снегах Карелии. Тысячи обмороженных, тысячи погибших от глупости и неготовности.

Здесь – можно изменить? Шерстяная форма, которую он заказал. Уроки Испании, которые учитывают. Командиры, которых не расстреляли.

Может быть. Может быть.

1940 – Франция. Шесть недель – и Европа под Гитлером. Англия одна, СССР – следующий в очереди.

1941 – июнь. Двадцать второе число. Четыре утра. «Говорит Москва…»

Три года и шесть месяцев. Тысяча двести семьдесят дней.

Успеет?

Светлана пошевелилась во сне, что-то пробормотала.

Сергей осторожно поправил плед, укрыл её плечи.

Ради неё. Ради миллионов таких, как она. Детей, которые не должны погибнуть в войне, которую можно – нет, нужно – выиграть.

Он встал, осторожно переложив Светлану на подушки. Она не проснулась – только вздохнула, свернулась калачиком.

Подошёл к окну.

За стеклом – ночь. Снег, темнота, редкие огни вдалеке. Москва спала, не зная, что её ждёт.

Он знал. И это знание – было проклятием и благословением одновременно.

Проклятие – потому что видел будущее. Войну, смерть, страдания. Двадцать семь миллионов погибших. Можно ли уменьшить эту цифру? На сколько? На миллион? На пять? На десять?

Благословение – потому что мог действовать. Не просто знать – менять. Каждое решение – камень в воду, круги расходятся.

Тухачевский жив – что это изменит? Может, армия будет готова лучше. Может, первые недели войны пройдут иначе. Может – немцы не дойдут до Москвы.

А может – ничего не изменится. Может, история – река, которую нельзя повернуть. Может, все его усилия – песок сквозь пальцы.

Он не знал. Никто не знал.

Можно было только – пытаться.

На столе в кабинете – стопка документов. Отчёты, планы, сводки. Работа, которая не заканчивалась никогда.

Сергей сел, открыл верхнюю папку.

«Доклад о состоянии танковой промышленности на 1 января 1938 года.»

Цифры, графики, проблемы. Производство растёт, но качество страдает. Брак – двадцать процентов. Каждый пятый танк – с дефектами.

Следующая папка.

«Сводка о ходе реабилитации. Декабрь 1937.»

Ещё тысяча двести человек освобождены. Всего за полгода – восемь с половиной тысяч. Море состоит из капель.

Следующая.

«Отчёт о боевых действиях в Испании. Теруэльская операция.»

Республиканцы наступают. Взяли город, первый крупный успех за долгое время. Надолго ли? История говорила – нет. Франко вернёт Теруэль через два месяца.

Но это – там. Здесь – может быть иначе.

Или не может.

Часы показывали половину второго.

Сергей отложил бумаги, потёр уставшие глаза.

Новый год. Новые надежды. Новые страхи.

Он встал, подошёл к окну.

Снег шёл – тихий, густой. Укрывал землю белым одеялом, прятал грязь и кровь, которых было так много.

Где-то там, за снегом, за темнотой – будущее. Неизвестное, пугающее. Война, которая придёт неизбежно. Смерть, которая заберёт миллионы.

Но и жизнь – тоже. Победа, которая будет. Дети, которые вырастут. Страна, которая выстоит.

Если он сделает всё правильно.

Если успеет.

Сергей вернулся в гостиную.

Светлана спала на диване – безмятежно, спокойно. Ёлка мерцала в темноте, отбрасывая цветные блики на стены.

Он сел рядом, осторожно, чтобы не разбудить.

Смотрел на дочь. На ёлку. На догорающие свечи.

Простая картина. Отец и ребёнок. Новогодняя ночь.

За этой простотой – всё остальное. Война, террор, смерть. Решения, от которых зависят миллионы. Груз, который невозможно сбросить.

Но сейчас – только это. Тишина. Снег за окном. Спящая девочка.

Момент покоя перед бурей.

Он не заметил, как уснул – прямо в кресле, рядом с диваном.

Сны были странными – обрывки, вспышки. Госпиталь в Ростове, капельница, белый потолок. Сирия, жёлтые холмы, рыжая вспышка взрыва. Кремль, кабинеты, лица – знакомые и незнакомые.

И голос – откуда-то издалека:

«Успеешь ли?»

Он не знал ответа.

Утро пришло серое, зимнее.

Сергей проснулся от прикосновения – Светлана трясла его за плечо.

– Папа! Папа, проснись! Новый год!

Он открыл глаза. Дочь стояла рядом – растрёпанная, сонная, счастливая.

– С Новым годом, папа!

– С Новым годом, дочка.

Она обняла его – крепко, по-детски.

– Это будет хороший год, – сказала она. – Я знаю.

– Откуда знаешь?

– Просто знаю. Чувствую.

Он обнял её в ответ. Маленькую, тёплую, живую.

– Да, – сказал он. – Будет хороший год.

И подумал: сделаю всё, чтобы так и было.

За окном – первое утро тысяча девятьсот тридцать восьмого года.

Снег прекратился. Небо – серое, низкое. Деревья – в инее, белые, как призраки.

Новый год. Новая страница.

Три года и шесть месяцев до войны.

Тысяча двести семьдесят дней, чтобы изменить историю.

Он не знал, хватит ли времени. Не знал, хватит ли сил. Не знал, получится ли. Но собирался попытаться. Потому что другого выбора – не было.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ