Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 61 страниц)

Глава 13
Добровольцы

Первые новости из Испании пришли в середине августа – обрывочные, противоречивые, тревожные.

Республиканцы держались, но с трудом. Мятежники наступали на юге, рвались к Мадриду. Немецкие самолёты бомбили города, итальянские «добровольцы» высаживались в портах. Европа делала вид, что ничего не происходит.

Сергей читал сводки каждое утро – Поскрёбышев приносил их вместе с остальной почтой. Сухие строчки разведдонесений, газетные вырезки, шифровки от советских представителей в Мадриде.

«…Положение республиканцев критическое. Армия деморализована. Офицерский корпус ненадёжен – часть перешла к мятежникам. Народная милиция храбра, но необучена. Срочно нужна помощь».

Помощь шла. Первые корабли с техникой вышли из черноморских портов в конце июля – танки, самолёты, боеприпасы. Официально – «коммерческие грузы». Неофициально – всё знали, куда и зачем.

С самолётами вышло не совсем так, как планировал Сергей. Он хотел отправить только И-15 – надёжные бипланы, проверенные временем. Если попадут к врагу – невелика потеря, секретов в них немного.

Но республиканцы требовали большего. Их представитель – нервный человек в мятом костюме – буквально умолял на встрече в Наркомате обороны:

– Товарищи, немцы присылают Франко новейшие машины! Наши устаревшие «бреге» и «ньюпоры» – как мухи против ястребов! Дайте нам современные истребители, иначе – конец!

Ворошилов смотрел на Сергея, ждал решения.

Сергей думал три дня. Взвешивал риски.

И-16 – лучшее, что было у советских ВВС. Отправить их в Испанию – значит рисковать. Немцы могут захватить машину, изучить, скопировать. Или – найти слабые места, разработать контрмеры.

Но если не отправить – республиканцы проиграют воздушную войну. А вместе с ней – и всё остальное.

В конце концов он согласился на компромисс. Основа поставок – И-15. Но небольшая партия И-16 – для самых опытных пилотов, для решающих боёв. Не разбрасываться, использовать точечно.

Ворошилов кивнул, записал. Через неделю первые И-16 погрузили на корабль в Одессе.

Люди отправились следом. Двести человек первой партии – танкисты, лётчики, инструкторы. Ехали под чужими именами, с паспортами несуществующих стран. «Мексиканцы», «аргентинцы», «канадцы».

Сергей провожал их лично – тот приём в Наркомате обороны. Смотрел в молодые лица, говорил правильные слова. «Учиться, выживать, возвращаться».

Теперь они были там. В чужой стране, на чужой войне.

И он ждал новостей.

Двадцать девятого августа пришла первая подробная сводка от военных советников.

Сергей читал её в кабинете, один. Ворошилов и Молотов получат копии позже – сначала он хотел понять сам.

'Прибыли благополучно. Техника разгружена, личный состав размещён. Начали работу с республиканскими частями.

Общая оценка: положение тяжёлое, но не безнадёжное. Республиканцы имеют численное превосходство, но уступают в организации и подготовке. Мятежники действуют слаженнее, имеют боевой опыт (Марокко, колониальные войны).

Наша техника произвела впечатление. Танки Т-26 превосходят всё, что есть у противника. Самолёты И-15 не уступают немецким «Хейнкелям», а И-16 – значительно превосходят. Проблема – в экипажах. Республиканские танкисты и лётчики обучены слабо, требуется время на подготовку.

Немецкое присутствие: подтверждено участие легиона «Кондор». Самолёты – Хе-51, Ю-52. Пилоты опытные, действуют дерзко. Собираем данные о тактике.

Потери: пока нет. Но бои впереди'.

Сергей отложил сводку. Потери – пока нет. Ключевое слово – пока.

Он знал, что потери будут. Знал по своему опыту – война не бывает без крови. Вопрос только в цене.

В начале сентября – первые бои с участием советских танкистов.

Сводки стали подробнее, живее. За сухими строчками проступала война – настоящая, грязная, страшная.

'Разведка боем у Толедо. 4 сентября. Наши танки (Т-26, 8 машин) поддержали атаку республиканской пехоты. Успех – продвижение на 2 км, захвачены трофеи. Потери – 1 танк повреждён, эвакуирован. Экипаж цел.

Оценка: танки показали себя хорошо. Броня держит пулемёты и осколки. Пехота – слабое звено. Отстаёт, теряет связь с танками. Нужна подготовка'.

Первые бои – первые уроки. Сергей читал, запоминал, делал выводы.

К концу сентября сводки стали тревожнее.

'Бой у Сесеньи. 29 октября. Наши танки (Т-26, 15 машин) атаковали позиции мятежников. Успех – противник отброшен на 5 км, захвачены трофеи. Потери – 3 танка подбиты, 1 сгорел. Экипажи: 2 убитых, 5 раненых.

Оценка: танки показали себя хорошо. Броня держит пулемёты и осколки. Проблема – противотанковые пушки. Немецкие 37-мм орудия пробивают Т-26 с 400–500 метров. Нужна новая тактика – не лезть под огонь ПТО'.

Два убитых. Первые советские потери в Испании.

Сергей смотрел на эти слова и думал о лицах – тех, что видел на приёме. Молодые ребята, комсомольцы. Кто из них? Имена в сводке не назывались – секретность.

Он позвонил Ворошилову:

– Клим, по Испании. Хочу знать имена погибших. И обстоятельства – подробно.

– Зачем, Коба?

– Хочу понять, что пошло не так. Учиться на ошибках.

Пауза.

– Сделаю.

В воздухе дела шли лучше – поначалу.

'Воздушный бой над Мадридом. 15 октября. Наши И-15 (6 машин) перехватили группу немецких бомбардировщиков Ю-52 под прикрытием истребителей Хе-51. Результат: сбито 2 бомбардировщика, 1 истребитель. Наши потери – 0.

Оценка: И-15 показал отличную манёвренность. В ближнем бою – превосходит Хе-51. Пилоты противника опытны, но техника уступает'.

Сергей читал с удовлетворением. Воздушная война – пока в нашу пользу.

Но уже в ноябре тон сводок изменился.

'Воздушный бой над Мадридом. 13 ноября. Наши И-16 (4 машины) встретили группу немецких истребителей нового типа. По нашим данным – Мессершмитт Bf-109. Результат: 1 немецкий самолёт повреждён, ушёл со снижением. Наши потери – 1 И-16 сбит, пилот погиб.

Оценка: Bf-109 – серьёзный противник. Скорость выше, чем у И-16. Вооружение мощнее. Вертикальный манёвр – лучше. В горизонтальном бою наши машины ещё держатся, но противник навязывает свою тактику – бьёт сверху и уходит. Нужны контрмеры'.

Мессершмитт. Сергей знал это название. Самолёт, который будет господствовать в небе в сорок первом. «Мессер», «худой» – так его назовут советские лётчики. И будут бояться.

А вот он появился. Пока – единичные экземпляры, немцы испытывают в боевых условиях. К сорок первому их будут тысячи.

Сергей сделал пометку: «Срочно – данные по Bf-109. Всё, что удастся достать».

К ноябрю сводки приходили ежедневно. Бои под Мадридом, оборона столицы, контратаки. Советские танки и самолёты были везде – без них республиканцы не продержались бы и недели.

Но потери росли. Каждую неделю – новые имена, новые «безвозвратные потери».

Сергей завёл отдельную тетрадь – список погибших. Имена, звания, обстоятельства гибели. Он не знал, зачем это делает. Может, чтобы не забыть. Может, чтобы помнить цену.

«Лейтенант Быстров А. Н. – сгорел в танке, прямое попадание ПТО. Старший лейтенант Серов В. П. – сбит в воздушном бою, самолёт упал за линией фронта. Капитан Осадчий И. М. – погиб при бомбёжке аэродрома. Сержант Климов Д. Ф. – пропал без вести, предположительно плен».

Каждое имя – человек. Семья, друзья, несбывшееся будущее.

Он обещал им: «Учиться, выживать, возвращаться». Не все выполнили приказ. Не по своей вине.

В середине ноября Сергей вызвал Ворошилова на доклад. Разговор был тяжёлым.

– Потери растут, Клим. Почему?

Ворошилов развёл руками:

– Война, Коба. На войне гибнут.

– Гибнут – да. Но почему так много? Я просил – учить, а не бросать в мясорубку.

– Мы учим. Но республиканцы требуют помощи здесь и сейчас. Мадрид осаждён, каждый танк на счету. Не можем отсиживаться в тылу, пока они истекают кровью.

Сергей молчал. Ворошилов был прав – и не прав одновременно. Политика требовала одного, здравый смысл – другого.

– Что говорят выжившие? – спросил он. – Какие уроки?

Ворошилов достал папку:

– Вот отчёт от Павлова. Он там командует танковой группой.

Павлов. Тот самый капитан с приёма. Жив, командует. Уже хорошо.

Сергей взял отчёт, начал читать.

Павлов писал сухо, по-военному, но за строчками чувствовался боевой опыт.

'Главная проблема – взаимодействие с пехотой. Республиканская пехота необучена, в бою отстаёт от танков или вообще не идёт вперёд. Танки оказываются одни среди противника, без поддержки. Результат – потери.

Вторая проблема – противотанковая артиллерия. Немцы быстро поняли, как бороться с нашими танками. Выставляют ПТО на вероятных направлениях атаки, бьют из засад. Нужна разведка, нужно подавление огневых точек до атаки.

Третья проблема – связь. Рации есть не во всех машинах. Командир не может управлять боем, каждый экипаж действует сам по себе. Нужны рации в каждый танк.

Четвёртая проблема – ремонт. Эвакуация подбитых машин не налажена. Танк, который можно починить за день, бросаем, потому что нет тягачей и мастерских.

Рекомендации:

Не бросать танки в бой без разведки и подготовки. Обеспечить взаимодействие с пехотой и артиллерией. Рации – в каждую машину. Создать ремонтные подразделения. Учить экипажи тактике, а не только вождению'.

Сергей дочитал, положил на стол.

– Толковый командир, этот Павлов.

– Один из лучших, – согласился Ворошилов. – Его там уважают.

– Когда вернётся?

– Планируем ротацию весной. Первая группа отработает полгода, потом – замена.

– Хорошо. Когда вернётся – хочу видеть лично. И не только его – всех, кто был в боях. Пусть расскажут, пусть научат других.

– Сделаем.

Отдельная сводка пришла по авиации – от командира истребительной группы.

'Наши И-15 показали себя отлично в ближнем бою. Манёвренность – выше, чем у Хе-51. Пилоты уверены в машинах, дерутся охотно.

И-16 – сложнее. Машина быстрая, но строгая. Требует опыта. Молодые пилоты справляются с трудом, были аварии на посадке. Рекомендация: И-16 – только для опытных лётчиков.

Главная проблема – Bf-109. Немцы привезли новые машины, пока немного – 5–6 штук. Но они меняют расклад. В вертикальном манёвре – превосходят и И-15, и И-16. Тактика – удар сверху, быстрый уход на высоту. Наши не успевают реагировать.

Рекомендация: срочно изучить Bf-109. Нужны данные о характеристиках, слабых местах. Иначе – потеряем господство в воздухе'.

Сергей отложил сводку. Вот оно – будущее. Bf-109 против И-16. Репетиция того, что ждёт в сорок первом.

И пока – немцы впереди.

В конце ноября – ещё одна сводка, на этот раз от лётчиков.

'Воздушные бои над Мадридом. Наши И-15 и И-16 против немецких Хе-51 и Bf-109. Результат – превосходство на нашей стороне, но с оговорками.

И-15 в бою с Хе-51 – побеждает. Более манёвренный, пилоты увереннее.

И-16 в бою с Хе-51 – побеждает. Быстрее, мощнее вооружён.

Но против Bf-109 – картина другая. И-15 уступает по всем параметрам, может только уклоняться. И-16 – примерно равен в горизонтали, но уступает в вертикали.

Тактика немцев: Bf-109 набирает высоту, пикирует на наши машины, бьёт и уходит. Наши не успевают догнать. Классический «бум-зум».

Потери за ноябрь: 8 самолётов, 6 лётчиков погибли. В основном – от зенитного огня, аварий и в столкновениях с Bf-109. В боях с Хе-51 потери минимальны.

Рекомендация: срочно изучить Bf-109. Если немцы запустят его в серию – наше превосходство в воздухе закончится'.

Мессершмитт. Снова и снова – Мессершмитт.

Сергей достал из папки листок, написал:

«Поликарпову – срочно. Нужен новый истребитель, способный противостоять Bf-109. Скорость, вооружение, вертикальный манёвр. Жду предложений».

Записка ляжет на стол Поликарпова завтра. Может, через год она превратится в чертежи. А чертежи – в самолёт.

Декабрь принёс новые потери – и новые уроки.

Сергей читал каждый отчёт, каждую сводку. Не пропускал ни одного имени, ни одной детали. Война в Испании была далеко, но её уроки нужны были здесь.

Танки. Нужна толстая броня, нужны рации, нужна тактика взаимодействия. Т-26 и БТ – временное решение. Будущее – за новыми машинами.

Авиация. И-15 хорош для своего класса, но устаревает. И-16 – лучше, но не идеален. Немцы работают над новым поколением истребителей. Нужно не отстать, нужно опередить.

Люди. Командиры, способные думать самостоятельно, принимать решения без приказа сверху. Таких мало, их нужно беречь.

Всё это он записывал в тетрадь – ту самую, шифрованную. Уроки Испании. Уроки будущей войны.

В последних числах декабря – неожиданная новость.

Поскрёбышев принёс срочную шифровку:

«Мадрид. Срочно. В бою у Боадилья-дель-Монте захвачен повреждённый немецкий самолёт – Мессершмитт Bf-109. Экипаж погиб. Машина относительно целая. Что делать?»

Сергей перечитал дважды. Захвачен Bf-109. Машина, о которой он думал неделями.

Он схватил ручку:

«Ответ: беречь как зеницу ока. Охрана круглосуточно. При первой возможности – отправить в СССР. Нашим конструкторам нужно изучить».

Через полчаса шифровка ушла в Мадрид.

Сергей откинулся в кресле. Если самолёт довезут целым – Поликарпов и другие смогут разобрать его по винтику. Понять, как немцы добились таких характеристик. И – сделать лучше.

Впервые за весь этот кровавый декабрь он чувствовал что-то похожее на надежду.

Новый год Сергей встретил на даче – один, с бумагами.

За окном – снег, тишина. На столе – итоговая сводка из Испании за 1936 год.

'Потери советских специалистов: 23 человека убитыми, 7 пропавшими без вести, 15 ранеными.

Техника: потеряно 18 танков Т-26, 11 самолётов И-15, 6 самолётов И-16.

Результаты: Мадрид удержан. Наступление мятежников остановлено. Республиканская армия обучается, получает опыт.

Оценка: советская помощь – решающий фактор. Без неё республика пала бы осенью'.

Двадцать три убитых. Тридцать имён в его тетради – те, кто не вернулся.

Много это или мало? Для статистики – мало. Для тех, кто ждёт дома – бесконечно много.

Отдельной строкой – анализ по технике:

'И-15: показал себя отлично против Хе-51. Манёвренный, надёжный. Рекомендуется для ближнего воздушного боя.

И-16: лучший наш истребитель. Превосходит Хе-51 по всем параметрам. Против Bf-109 – примерно равен, но уступает в вертикальном манёвре. Строг в управлении – нужны опытные пилоты.

Вывод: решение отправить оба типа – правильное. И-15 для массовых боёв, И-16 – для элитных пилотов и сложных задач. Но нужен новый истребитель – на замену обоим'.

Сергей закрыл сводку, посмотрел в окно.

Испания – школа. Дорогая школа, оплаченная кровью. Но уроки усвоены. Павлов и другие вернутся, расскажут, научат. Мессершмитт разберут, изучат, учтут.

А главное – он понял: компромиссы работают. Он хотел отправить только И-15, но согласился добавить И-16. И это оказалось правильным решением. И-15 держали массовые бои, И-16 – решали исход в критических ситуациях.

Глава 14
Процесс

Повестка пришла восемнадцатого августа – тонкий конверт с грифом «Совершенно секретно».

Сергей вскрыл его за завтраком, пробежал глазами текст. Завтра, девятнадцатого, в Октябрьском зале Дома Союзов начнётся судебный процесс по делу «Антисоветского объединённого троцкистско-зиновьевского центра». Обвиняемые – шестнадцать человек. Главные – Зиновьев и Каменев. Обвинение – подготовка террористических актов против руководителей партии и государства.

Он знал об этом процессе. Читал когда-то, в другой жизни. Первый из трёх больших московских процессов. Показательный суд, признания, расстрел. Начало большого террора.

Но одно дело – читать в учебнике. Другое – держать в руках документ, который запустит машину.

Сергей отложил письмо, посмотрел в окно. Августовское утро, солнце, птицы поют. Мирная картина. А завтра – начнётся.

Он мог бы попытаться остановить. Позвонить Ежову, Вышинскому, кому угодно. Сказать: «Отменить процесс». Теоретически – мог.

Практически – нет. Дело готовилось месяцами, ещё до его «пробуждения». Обвиняемые уже дали признательные показания. Машина запущена, разогналась, несётся под откос. Один человек – даже Сталин – не остановит её за сутки.

И главный вопрос: а нужно ли останавливать?

Зиновьев, Каменев – кто они? Невинные жертвы? Нет. Они боролись за власть, интриговали, подставляли других. Они сами в своё время требовали расстрелов, сами голосовали за репрессии. Теперь пришла их очередь.

Справедливо ли это? Сергей не знал. Но знал одно: эти люди – не те, кого нужно спасать в первую очередь. Не инженеры, не военные, не учёные. Политики. Проигравшие политики.

Жестоко? Да. Но ресурсы ограничены. Каждое спасение – риск. Рисковать ради Зиновьева и Каменева?

Нет.

Он допил чай и вызвал Поскрёбышева.

– Материалы по процессу. Все, что есть. На стол через час.

Папки принесли три человека – толстые, тяжёлые, набитые бумагами.

Сергей читал весь день. Протоколы допросов, показания обвиняемых, показания свидетелей. Схемы связей, явки, пароли. Всё аккуратно подшито, пронумеровано, оформлено.

Картина вырисовывалась страшная – если верить документам.

Троцкий из эмиграции руководит подпольной сетью. Зиновьев и Каменев – его главные агенты в СССР. Они планировали убийство Сталина, Кирова, Ворошилова, других руководителей. Киров уже убит – в декабре тридцать четвёртого. Следующим должен был стать Сталин.

Сергей откинулся в кресле, потёр глаза.

Верил ли он в это? Нет. Показания были слишком гладкими, слишком подробными. Так не признаются – так диктуют под запись. Или под пытками.

Он знал методы НКВД. Знал по документам, которые изучал последние месяцы. «Физическое воздействие» – эвфемизм для избиений, пыток, угроз семье. Человек признается в чём угодно, если бить его достаточно долго.

Но было ли что-то реальное за этими признаниями?

Сергей задумался. Зиновьев и Каменев действительно были оппозиционерами. Действительно боролись со Сталиным в двадцатые годы. Действительно поддерживали связь с Троцким – до его высылки.

Были ли они способны на заговор? Теоретически – да. Но реально? Организовать террористическую сеть из-за границы, координировать покушения, вербовать исполнителей? Это требовало ресурсов, людей, конспирации. Было ли это у них?

Скорее всего – нет.

Но «скорее всего» – не доказательство. И в обратную сторону тоже.

Сергей понял: он никогда не узнает правду. Ни один человек не узнает. Следствие фабриковало дела, выбивало показания, подгоняло факты под нужный результат. Что там было на самом деле – погребено навсегда.

И что с этим делать?

Вечером позвонил Молотов.

– Коба, ты получил материалы по процессу?

– Получил. Читаю.

– Завтра в десять – предварительное заседание. Будешь присутствовать?

Сергей помедлил. В истории Сталин не присутствовал на процессах – наблюдал издалека, через отчёты и стенограммы. Но, может быть, стоит посмотреть своими глазами?

– Буду, – сказал он. – Но неофициально. Не на виду.

– Понял. Организуем.

– И ещё, Вячеслав. После процесса – хочу разговор. О том, как это работает.

Пауза.

– Что именно ты имеешь в виду?

– Механизм. Следствие, суд, приговор. Хочу понимать систему изнутри.

– Хорошо, – Молотов помедлил. – Поговорим.

Сергей положил трубку. Руки мелко дрожали – адреналин. Он сжал кулаки, заставляя пальцы успокоиться.

Молотов был соучастником. Они все были соучастниками – члены Политбюро, подписывавшие расстрельные списки. Но Молотов казался… рациональнее других. Не фанатик, как Ежов. Не карьерист, как Каганович. Просто человек, делающий свою работу.

Можно ли на него опереться? Сергей не знал. Но собирался выяснить.

Ночью он не спал – листал документы, делал пометки.

Шестнадцать обвиняемых. Шестнадцать судеб.

Зиновьев Григорий Евсеевич. Бывший председатель Коминтерна, бывший член Политбюро. Когда-то – один из вождей революции, ближайший соратник Ленина. Теперь – сломленный человек, подписавший любые признания.

Каменев Лев Борисович. Тоже бывший член Политбюро, тоже бывший соратник Ленина. Муж сестры Троцкого – это особенно подчёркивалось в материалах.

Остальные – помельче. Партийные функционеры, бывшие оппозиционеры, «связные» и «исполнители». Некоторые имена Сергей узнавал, большинство – нет.

Он пытался найти хоть что-то, за что можно зацепиться. Хоть одного, кого стоило бы спасти.

Не находил.

Эти люди – не Рокоссовский, не Королёв, не Туполев. Они не построят танки, не запустят ракеты, не выиграют сражения. Они – политики, проигравшие свою игру.

Жалел ли он их? Немного. Они были людьми – со своими мечтами, страхами, семьями. Они не заслуживали того, что с ними делали.

Но спасти их он не мог. И не был уверен, что должен.

Сергей закрыл папку, выключил лампу. Завтра – суд. Он должен видеть это своими глазами.

Дом Союзов. Октябрьский зал. Колонны, люстры, бело-голубой потолок. Красиво. Торжественно. И – страшно.

Сергея провели через боковой вход, посадили в ложу, закрытую от зала портьерой. Он видел всё, его – не видел никто.

Зал был полон. Журналисты, партийные работники, «представители общественности». Все с блокнотами, все с напряжёнными лицами. Знали, что присутствуют при историческом событии.

На сцене – длинный стол для судей. Председатель – Ульрих, военный юрист с каменным лицом. Обвинитель – Вышинский, прокурор СССР. Невысокий, лысоватый, с острым взглядом.

Вышинского Сергей запомнил особо. Этот человек станет лицом репрессий – его обвинительные речи войдут в историю. «Взбесившиеся псы», «расстрелять как бешеных собак» – это всё он.

Ввели обвиняемых.

Сергей смотрел на Зиновьева – и не узнавал. Фотографии показывали уверенного, властного человека. Здесь – сгорбленная фигура, потухший взгляд, трясущиеся руки. Его сломали. Полностью, безоговорочно сломали.

Каменев выглядел лучше – держался прямо, смотрел в зал. Но и в нём чувствовалась обречённость. Он знал, чем всё закончится.

Судья зачитал обвинение. Длинный список преступлений – террор, шпионаж, измена Родине. Слова падали в тишину зала, как камни в воду.

Потом начались показания.

Зиновьев говорил первым.

Он признавал всё. Да, организовал террористический центр. Да, планировал убийства. Да, получал указания от Троцкого. Да, виновен по всем пунктам.

Голос был монотонным, бесцветным. Заученный текст. Сергей слышал – это не признание, это рецитация. Человек повторял то, что его заставили выучить.

Вышинский задавал вопросы – короткие, жёсткие. Зиновьев отвечал, не поднимая глаз. Да. Да. Да. Виновен. Признаю.

Зал слушал в молчании. Журналисты строчили в блокнотах. Камеры (их впустили специально) снимали для кинохроники.

Показательный процесс. Спектакль для страны и мира. Смотрите: враги разоблачены, правосудие торжествует.

Сергей смотрел – и чувствовал тошноту. Не от жалости к Зиновьеву. От того, как всё это было устроено. Театр жестокости, где роли расписаны заранее, а финал известен всем.

Каменев был другим.

Он тоже признавал вину – но в его словах слышалось что-то ещё. Горечь? Вызов?

– Да, я виновен, – говорил он. – Но позвольте объяснить, как мы дошли до этого.

И начал объяснять – долго, подробно. О борьбе с линией партии, о разочаровании, о постепенном скатывании к терроризму.

Вышинский прерывал, требовал отвечать на вопросы. Каменев возвращался к своему – снова и снова.

Сергей понимал: это была его последняя попытка. Не оправдаться – оправдания не существовало. Объяснить. Оставить в истории свою версию событий, пусть и искажённую, пусть и подцензурную.

Помогло ли это? Нет. Приговор был предрешён.

Но что-то человеческое в этом было. Последний жест достоинства на пороге смерти.

Процесс продолжался пять дней. Сергей приходил каждый день – в ту же ложу, за ту же портьеру.

Он слушал показания, один за другим. Шестнадцать человек, шестнадцать историй. У каждого – своя роль в «заговоре», свои «преступления», своё признание.

Некоторые были сломлены полностью – говорили, как Зиновьев, монотонно и пусто. Другие пытались торговаться – признавали часть обвинений, отрицали другую. Третьи – единицы – проявляли что-то вроде сопротивления. Оговаривались, путались, отказывались от показаний.

Таких быстро ставили на место. Вышинский умел это делать – короткий вопрос, жёсткая реплика, напоминание о «последствиях».

Сергей наблюдал за прокурором с профессиональным интересом. Вышинский был хорош в своём деле – умён, беспощаден, артистичен. Он играл для зала, для камер, для истории. И играл мастерски.

Ненавидеть его было легко. Понять – сложнее. Что двигало этим человеком? Вера в систему? Карьеризм? Страх?

Наверное, всё вместе. Как и у большинства.

Двадцать третьего августа – последнее слово обвиняемых.

Зиновьев говорил долго. Просил о снисхождении, клялся в раскаянии, умолял сохранить жизнь. Унижался – публично, на глазах у всего мира.

Сергей смотрел и думал: вот цена власти. Человек, который когда-то вершил судьбы миллионов, теперь ползает на коленях, выпрашивая ещё несколько дней жизни.

Каменев был короче. Признал вину, попросил о милосердии к семье. Без унижения, без мольбы. С остатками достоинства.

Остальные – кто как. Слёзы, клятвы, обещания. Театр продолжался до конца.

Суд удалился на совещание. Через несколько часов – приговор.

Расстрел. Всем шестнадцати.

Сергей узнал об этом из официального сообщения – Поскрёбышев принёс текст для утверждения. Приговор будет объявлен в газетах, по радио, на собраниях по всей стране.

Он читал сухие строчки и думал: вот и всё. Шестнадцать человек. Завтра их расстреляют. Послезавтра – забудут.

Нет, не забудут. Запомнят – как врагов, как предателей, как «бешеных псов». Их имена будут проклинать на митингах, их портреты – сжигать. А потом, через много лет, – реабилитируют. Скажут: были невиновны. Или – виновны не во всём. Или – виновны, но наказание несоразмерно.

История рассудит. Но этим шестнадцати – уже всё равно.

Сергей подписал документ. Рука не дрогнула – он контролировал себя.

Это был выбор. Не его выбор – выбор человека, чьё тело он занял. Сталин запустил эту машину, Сталин её кормил, Сталин несёт ответственность.

А он, Сергей? Он – что? Соучастник? Наблюдатель? Заложник?

Всё вместе, наверное.

Ночью после приговора он снова не спал.

Сидел в кабинете, смотрел на карту. СССР – огромный, от Балтики до Тихого океана. Двести миллионов человек. Его ответственность – нравится ему это или нет.

Шестнадцать человек – капля в этом море. Статистическая погрешность. Их смерть ничего не изменит в большой картине.

Но это были люди. С именами, с лицами, с семьями. Он видел их – живых, говорящих. Завтра их не станет.

Мог ли он их спасти? Технически – да. Он – Сталин. Его слово – закон.

Но какой ценой? Отмена процесса вызвала бы вопросы, подозрения. Система не поняла бы. Система решила бы, что Сталин сошёл с ума – или что его подменили.

Ирония.

Сергей усмехнулся. Подменили – именно это и произошло. Но если об этом узнают – конец. Ему, его планам, его надеждам изменить историю.

И ради чего? Ради Зиновьева и Каменева? Людей, которые сами отправляли других на смерть, когда были у власти?

Нет. Не ради них.

Он сделал выбор. Холодный, прагматичный выбор. Пожертвовать шестнадцатью, чтобы спасти тысячи. Может быть – миллионы.

Правильный ли это выбор? Он не знал. Никто не знает таких вещей. Можно только надеяться.

Двадцать пятого августа – казнь.

Сергей не присутствовал. Не хотел. Это было бы слишком.

Он узнал из рапорта – короткого, делового. «Приговор приведён в исполнение. Осуждённые расстреляны». Подписи, печати, даты.

Вот и всё. Конец.

Он убрал рапорт в папку, папку – в ящик. Закрыл на ключ.

Эти документы когда-нибудь найдут. Историки будут изучать, спорить, осуждать. Будут искать виновных – и найдут. Сталин, Ежов, Вышинский, другие.

А он? Его имя – тоже там, на документах. Его подпись.

Сергей Волков, сержант запаса, житель двадцать первого века. Соучастник репрессий. Как это звучит?

Страшно. Но правдиво.

Вечером пришёл Молотов – как договаривались.

Они сидели в кабинете, пили чай. Молчали долго – каждый думал о своём.

Наконец Сергей спросил:

– Как это работает, Вячеслав? Вся эта система – как она устроена?

Молотов снял очки, протёр стекло платком – привычка, когда обдумывал что-то серьёзное.

– Ты знаешь, Коба. Ты сам её создавал.

– Знаю. Но хочу услышать от тебя. Со стороны.

Молотов помедлил.

– НКВД получает информацию – доносы, агентурные данные, показания арестованных. Информация обрабатывается, выявляются связи. Если связей достаточно – арест. Допрос. Признание. Суд или «особое совещание». Приговор.

– А если информация ложная?

– В каком смысле?

– Если донос написан из зависти? Если показания выбиты под пытками? Если связи – выдуманы?

Молотов молчал.

– Это бывает, – сказал он наконец. – Ошибки случаются. Но лучше наказать десять невиновных, чем упустить одного врага.

– Ты в это веришь?

– А ты – нет?

Сергей не ответил. Смотрел в окно, на темнеющее небо.

– Зиновьев и Каменев, – сказал он. – Они были врагами?

– Они признались.

– Это не ответ.

Молотов поставил стакан на стол. Лицо – непроницаемое.

– Коба, зачем ты спрашиваешь? Ты сам санкционировал процесс. Сам подписал приговор.

– Я хочу понять, – сказал Сергей. – Где граница между справедливостью и произволом. Где мы её провели – и где должны провести.

Молотов надел очки обратно. Посмотрел на него – долго, тяжело.

– Коба, я уже говорил тебе – ты другой стал. Я тогда промолчал, думал – пройдёт. Не прошло. Объясни мне, что происходит.

– И что они говорят?

– Разное. Каганович считает, что ты болен. Ворошилов – что задумал что-то большое. Ежов… Ежов нервничает.

– А ты?

– Я не знаю, – Молотов покачал головой. – Не могу понять. Ты стал… другим. Не хуже, не лучше – другим. Как будто смотришь на всё со стороны. Как будто видишь что-то, чего не видим мы.

Сергей молчал. Это было близко к правде – слишком близко.

– Я думаю о будущем, – сказал он наконец. – О войне, которая будет. О том, что нам понадобится для победы. И о том, чего мы лишаемся сейчас.

– Лишаемся?

– Каждый расстрелянный инженер – это танк, который не построят. Каждый арестованный командир – это дивизия, которую некому будет вести в бой. Мы рубим сук, на котором сидим.

Молотов нахмурился:

– Ты предлагаешь остановить чистку?

– Нет. Я предлагаю сделать её умнее. Бить по настоящим врагам, а не по всем подряд. Требовать доказательств, а не признаний. Различать – где измена, а где ошибка.

– Это… – Молотов замялся. – Это сложно.

– Знаю. Но необходимо.

Они замолчали. За окном совсем стемнело. Москва зажигала огни.

– Я подумаю, – сказал Молотов наконец. – Над тем, что ты сказал.

– Подумай. И… Вячеслав?

– Да?

– Этот разговор – между нами. Только между нами.

Молотов кивнул. Встал, взял фуражку со стула. У двери обернулся – хотел что-то сказать, передумал. Вышел.

Первый шаг. Он посеял сомнение в голове одного из ближайших соратников. Маленькое семя – но из маленьких семян вырастают большие деревья.

Или не вырастают. Зависит от почвы.

Следующие дни – работа. Обычная, рутинная работа.