Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 61 страниц)

Завтра он поедет смотреть, как Малиновский учит командиров штурмовать здания. Потом десятки других дел, других папок. И где‑то между всем этим Кронштадт, стапель, стальной скелет корабля, которому не суждено выйти в море.

Четыре с половиной миллиарда рублей. Он знал, на что их потратить. На порох, танки, самолёты, тральщики, автоматы, рации, сапоги, шинели. На тысячу вещей, из которых состоит армия, способная воевать.

Он встал, надел шинель. Ночная Москва встретила морозом и тишиной. Где‑то в Ленинграде, на Балтийском заводе, тысячи рабочих в ночную смену варили корпус «Советского Союза». Огромный, как выброшенный на берег кит. Через месяц они получат новый приказ. Не сразу: сначала расчёты Тевосяна, потом Кронштадт, потом совещание. Но приказ будет. И эти руки, сварщики и клепальщики, инженеры и мастера, будут строить другое. Корабли, которые не попадут в учебники, не произведут впечатления на иностранных послов, не украсят обложки журналов. Маленькие, некрасивые, незаметные корабли, которые спасут тысячи жизней.

Глава 10
Школа

20 февраля 1939 года. Подмосковье, учебный лагерь «Выстрел»

Автомобиль свернул с Горьковского шоссе на просёлок, и асфальт кончился мгновенно, как обрывается разговор, когда входит начальник. Под колёсами загрохотала мёрзлая земля, покрытая коркой серого льда и перемолотая десятками гусениц, шин и сапог. Дорога вела через берёзовую рощу, голую, скелетную, с чёрными ветками на фоне белёсого неба, к высокому забору из неструганых досок, над которым торчали верхушки учебных вышек и край кирпичного барака.

Курсы усовершенствования командного состава «Выстрел», старейшее военно‑учебное заведение Красной армии, основанное ещё в двадцатых, располагались в Солнечногорске, в сорока километрах от Москвы. Через них прошли тысячи командиров, от взводных до комдивов. Странная смесь казармы, академии и полигона. Здесь учили стрелять, командовать и думать, именно в таком порядке, потому что стрельба в армии всегда была важнее мысли. До последнего времени.

Сергей приехал без предупреждения. Не совсем без: Поскрёбышев позвонил начальнику курсов за два часа, ровно столько, чтобы тот успел натянуть парадный китель, но не успел вычистить казармы и выстроить почётный караул. Сергей не любил почётные караулы. Не потому что был демократом (Сталин не был демократом), а потому что караул – полтора часа потерянного времени на каждый визит. А времени не было. Совсем.

Власик впереди, двое охранников сзади. Привычный конвой, к которому Сергей относился как к зимней шинели: тяжело, неудобно, но без неё замёрзнешь. Или, в его случае, убьют. Покушений пока не было, если не считать мятеж Ежова, но Власик относился к охране Сталина с рвением овчарки, и Сергей давно перестал с ним спорить.

Начальник курсов, комбриг Смирнов, пожилой, тучный, с наградным маузером на боку, который он явно носил только при инспекциях, встретил у ворот. Козырнул, начал рапортовать. Сергей жестом остановил.

– Где Малиновский?

Смирнов мигнул. Растерянно, на долю секунды, но этого хватило. Он не ожидал, что Сталин приедет к Малиновскому, а не к нему.

– На третьем учебном полигоне, товарищ Сталин. Проводит занятие с группой командиров стрелковых дивизий.

– Ведите.

Третий полигон находился за казармами, за стрельбищем и за полосой препятствий, на которой несколько курсантов ползли по‑пластунски в мёрзлой грязи, не подозревая, что мимо проезжает человек, чей портрет висит у них в казарме. Сергей мог бы проехать, но пошёл пешком. Хотел видеть. Хотел видеть, как живут и учатся люди, которых он через десять месяцев, возможно, отправит умирать.

Полигон представлял собой участок смешанного леса, берёзы и ели, на котором были построены учебные сооружения: окопы, блиндаж, два макета зданий из брёвен и фанеры, колючая проволока на кольях. Несложно, грубовато, но функционально. Перед макетами, на утоптанной площадке, стояла группа командиров, человек двадцать, все в зимних шинелях, с планшетами и полевыми картами. Перед ними невысокий плотный человек в ватнике, без знаков различия, с обветренным лицом и цепкими карими глазами.

Родион Яковлевич Малиновский. Полковник. Ветеран Испании. Старший инструктор центральной учебной группы, должность, которую Сергей учредил три недели назад, в конце главы, которую он мысленно называл «Испания уходит».

Малиновский не заметил их сразу. Или сделал вид, что не заметил, потому что был занят делом. Стоял у макета здания и говорил негромко, без пафоса, руками показывая направления, точки, углы.

– … Командир взвода делит людей на три группы. Первая, огневая. Позиция здесь, – рука указала на окоп перед зданием, – задача: подавить огневые точки на втором этаже. Не «стрелять по зданию», подавить конкретные точки. Пулемёт в левом окне, автоматчик в правом. Огневая группа работает по ним, пока вторая, штурмовая, выдвигается вдоль стены. Третья, резерв, здесь, за углом, ждёт сигнала.

Он повернулся к группе.

– Вопрос: какой сигнал?

Пауза. Двадцать командиров, полковники, комбриги, люди, командовавшие тысячами, молчали. Сергей стоял за деревьями, в тени, куда Власик его загнал при виде посторонних, и наблюдал за лицами. Растерянность. Не потому что вопрос сложный, а потому что их никогда так не учили. Их учили наступать цепями, стрелять залпами, брать позиции в лоб, терпеть потери. Тактику городского боя, боя за каждый дом, каждый этаж, каждую комнату, в Красной армии не преподавали. Считалось: советские войска будут вести манёвренную войну на территории противника. Города штурмовать не придётся.

Сергей знал, чем кончилась эта уверенность. Сталинград. Будапешт. Берлин. Сотни тысяч убитых в городских боях, к которым армия не была готова. Здесь, в тридцать девятом, он мог начать готовить. Хотя бы ядро, хотя бы основу.

– Зелёная ракета? – предположил один из командиров, комбриг с усами, с нашивкой «Киевский ОВО».

Малиновский покачал головой.

– Ракета – это весь район видит. Включая противника. Он тоже умеет читать сигналы. Нет. В городском бою только голос. Или жест. Командир штурмовой группы кричит: «Готов!» Командир огневой группы кричит: «Огонь!» Когда огневая подавила точки, штурмовая бросает гранату и входит. Три секунды между гранатой и входом, не больше. Пока противник оглушён, пока дым, пока он не понял, что произошло. Через три секунды он придёт в себя. И тогда уже ваши люди падают, а не его.

Говорил спокойно, без повышения голоса. Но в этом спокойствии была тяжесть опыта, оплаченного кровью. Испанской, советской, интербригадовской. Мадрид, Теруэль, Альфамбра. Малиновский видел всё лично, изнутри, с автоматом в руках, а не из штабной палатки.

– Товарищи, – продолжил он, – в Испании мы потеряли за один штурм деревни, двенадцать домов, семьдесят жителей до войны, два батальона. Восемьсот человек. Потому что командиры не знали, как брать дом. Гнали цепью через улицу, а из каждого окна бил пулемёт. Потом научились. Перестали гонять цепями. Стали работать группами по три‑пять человек. Огневая, штурмовая, резерв. Потери упали в пять раз.

Он обвёл группу взглядом.

– В пять раз. За один месяц обучения. Тридцать дней учёбы, и люди перестают умирать зря. Вопрос: есть ли у нас этот месяц?

Риторический вопрос. Малиновский знал ответ. Месяц был. И два, и шесть, и год. Потому что человек за деревьями, которого Малиновский уже заметил, по четырём серым теням охраны, которые невозможно не заметить, если ты ветеран, дал ему время. Дал должность, мандат, людей. Осталось использовать.

⁂

Сергей вышел из тени, когда Малиновский перешёл к практической части. Разделил группу на тройки и начал отрабатывать штурм макета вживую. Двадцать полковников и комбригов, которые командовали полками и дивизиями, ползли по мёрзлой земле с учебными гранатами, кричали «Готов!» и «Огонь!», лезли в окна макета и спотыкались о порог. В сапогах и шинели лезть в окно – задача нетривиальная даже для молодого бойца. Для пятидесятилетнего комбрига – подвиг.

Малиновский наблюдал, поправлял, показывал. Один раз сам полез в окно, демонстрируя технику: перекат через подоконник, уход влево от проёма, автомат вперёд, зачистка комнаты. Быстро, чётко, экономно. Ни одного лишнего движения. Двадцать лет опыта, от Первой мировой через Гражданскую до Испании, в каждом жесте.

– Товарищ Сталин, – Малиновский повернулся к нему, когда Сергей подошёл. Козырнул коротко, по‑фронтовому, без щёлканья каблуками. Двадцать командиров замерли. Кто в окопе, кто у стены макета, кто на четвереньках перед «дверным проёмом». Секунду назад они были курсантами, потными, грязными, увлечёнными. Теперь – застывшие маски, которые появляются у советских командиров при виде Сталина.

Сергей поднял руку: продолжайте. Повернулся к Малиновскому.

– Родион Яковлевич, покажите мне всё. Не для парада, как есть.

Малиновский кивнул и повёл его по полигону. Три учебных площадки: городской бой, штурм укреплений, бой в лесу. На каждой макеты, окопы, мишени, ориентиры. На площадке «укрепления» стояло нечто, от чего Сергей остановился.

Бетонный куб. Невысокий, метра два с половиной, три в ширину, с узкой горизонтальной щелью амбразуры и скошенной верхней плитой. Грубый, угловатый, серый, как надгробный камень. Макет ДОТа. Не полноразмерный, уменьшенный, но достаточно точный, чтобы по спине пробегал холодок.

– По чертежам Дмитрия Михайловича, – сказал Малиновский, заметив его взгляд.

– Карбышева?

– Так точно. Он прислал схему финского ДОТа, типового, линии Маннергейма. Стены метр бетона, вооружение один‑два пулемёта, гарнизон десять‑двадцать человек. – Малиновский обошёл макет, постучал по стене кулаком. Звук глухой, каменный. – Мы построили три штуки. Отрабатываем подходы. Сапёры – подрывной заряд к стене, пехота – подавление амбразур, штурмовая группа через крышу. Дмитрий Михайлович приезжал на прошлой неделе, смотрел, поправил кое‑что. Говорит, нужен полноразмерный полигон с настоящим бетоном, настоящими амбразурами.

– Будет. В Карелии. Через месяц.

Не уточнил. Малиновский не спрашивал. Между ними установилось молчаливое понимание людей, работающих над одной задачей и не нуждающихся в лишних словах. Малиновский знал, что готовится что‑то большое. Не знал что и не должен был знать. Его дело – учить людей воевать. Куда их пошлют – решат наверху.

⁂

Обед в офицерской столовой, за общим столом, с курсантами. Сергей настоял. Смирнов побледнел, Власик скрипнул зубами, но приказ есть приказ. Щи из кислой капусты, каша гречневая с тушёнкой, хлеб чёрный, тяжёлый, настоящий армейский. Сергей ел молча, наблюдая за курсантами. Двадцать полковников и комбригов, которые час назад ползали по грязи, сидели с прямыми спинами и не решались поднять ложку раньше Сталина.

Он поднял ложку первым. Ели.

После обеда – разговор с Малиновским. Наедине, в крошечном кабинете начальника учебной площадки. Три стула, стол с картой, керосиновый обогреватель в углу. Тепло, тесно, пахло соляркой и мокрой шерстью.

– Родион Яковлевич, сколько командиров прошли через вашу группу за три недели?

– Сто четырнадцать, товарищ Сталин. Четыре потока. Текущий пятый.

– Уровень?

Малиновский помолчал. Привычка думать перед тем, как говорить. Качество, за которое Сергей его ценил.

– Разный. Комбриги из Киевского округа лучше. Там Тимошенко гоняет, заставляет учиться. Из Белорусского хуже. Из Среднеазиатского совсем плохо. Многие никогда не видели городского боя, даже в теории. Для них дом – это дом, а не огневая позиция. Окно – окно, а не амбразура. Мышление перестраивается тяжело. Тридцать дней минимум. Лучше шестьдесят.

– Шестьдесят дней на каждого командира?

– На командира да. Но задача не в командирах. Задача в инструкторах. Каждый, кто прошёл мою группу, возвращается в свою дивизию и обучает собственные подразделения. Один обученный полковник – тысяча обученных солдат. Через полгода.

– Через полгода осень, – сказал Сергей негромко.

Малиновский посмотрел на него. Не спрашивая – понимая. Осень – это время, когда всё, что готовилось в тишине кабинетов и на учебных полигонах, будет проверено единственным экзаменом, который не пересдают.

– Успеем, – сказал Малиновский. Не бодро, взвешенно. Как человек, который знает цену и словам, и времени.

– Что нужно?

– Боеприпасы для учебных стрельб. Сейчас по триста патронов на курсанта за весь курс. Мало. В Испании мы тратили триста за день. Нужно хотя бы тысячу на курсанта, чтобы стрелять не по плакатам, а в движении, по макетам, в условиях, приближённых к бою.

Сергей записал. Тысяча патронов – это порох. Опять порох. Порох для учебных стрельб, порох для снарядов, порох для зарядов канонерок. Везде одна и та же проблема, как трещина в фундаменте, прошедшая сквозь всё здание.

– Второе – гранаты. Учебные – полная ерунда, извините за выражение. Хлопок и дым. Боец, который тренировался с учебной гранатой, в бою бросает боевую и не ложится, потому что не знает, не чувствует телом, что такое настоящий взрыв в трёх метрах. В Испании новички гибли от своих же гранат. Бросали и оставались стоять, потому что на учениях никто не объяснил, что граната убивает.

– Нужны боевые?

– Нужна промежуточная, усиленная учебная. С настоящим взрывчатым зарядом, но уменьшенным. Чтобы хлопок был настоящим, чтобы земля летела, чтобы контузило, если не укроешься. Чтобы тело запомнило.

Сергей записал. Подумал: три с половиной года он в этом теле. Три с половиной года приказов, совещаний, директив. И каждый раз, когда он спускался от стратегии к тактике, от карты к земле, от цифр к людям, обнаруживал одно и то же. Между его приказами и реальностью лежала пропасть. Пропасть, заполненная нехваткой пороха, патронов, гранат, раций, сапог, шинелей, времени, людей. Всего того, из чего состоит армия на самом деле, а не на бумаге.

– Третье. Связь. У нас на полигоне одна радиостанция. Одна. На весь учебный центр. Остальное – телефонные провода и посыльные. Я учу командиров современному бою и не могу показать им, как работает радиосвязь в тактическом звене, потому что радиостанций нет. Их вообще в армии почти нет, но это вы знаете лучше меня.

Знал. Связь – ещё одна трещина. Рации, которые выпускал свердловский завод, шли в войска медленно, по каплям. Большинство командиров по‑прежнему управляли боем голосом и записками.

– Будет. – Записал: «Выстрел, 10 раций для учебных целей. Через Тухачевского.»

Тухачевский. Маршал, который бился за связь как за главное дело жизни. И с которым через полгода Сергей будет спорить о мехкорпусах на повышенных тонах, потому что оба будут правы и оба будут знать это. Но это потом. Сейчас – рации для учебного центра.

⁂

К вечеру ЗИС нёсся обратно по Горьковскому шоссе, тёмному, заснеженному, с редкими огнями встречных грузовиков. Сергей сидел на заднем сиденье и перебирал записи. Четыре страницы блокнота, исписанные мелким сталинским почерком.

Малиновский работает. Сто четырнадцать командиров за три недели, темп хороший, но недостаточный. К осени нужно пропустить через учебные группы не менее пятисот. Ядро, которое потом обучит дивизии. Пятьсот командиров, умеющих брать дом, штурмовать укрепление, вести бой в лесу. Не по учебнику, а по‑настоящему. Пятьсот – это пять дивизий, способных действовать в условиях, для которых Красная армия не готовилась.

Финляндия. Дома, леса, укрепления. Именно то, чему учил Малиновский.

Карбышев работает параллельно. Макеты ДОТов на «Выстреле» – его работа. Через месяц полноразмерный полигон в Карелии, с настоящим бетоном. Ещё через два – штурмбаты, обученные подрывать казематы и врываться в амбразуры. Два человека, Малиновский и Карбышев, два конца одной цепи: один учит людей воевать в городе и лесу, другой – ломать бетон.

А между ними он, Сергей, который знает, зачем всё это нужно, и не может сказать.

Москва появилась огнями, далёкими, размытыми, как отражение в мутной воде. Город рос, приближался, обступал машину домами, фонарями, трамвайными проводами. Обычный зимний вечер. Люди шли с работы, несли авоськи, ждали трамвая, курили у подъездов. Никто не знал, что в сорока километрах отсюда двадцать полковников ползали по грязи, учились бросать гранаты в окна и кричать «Готов!» Потому что через десять месяцев им, возможно, придётся делать это по‑настоящему. На берегу Финского залива. Под огнём.

Сергей закрыл блокнот. За стеклом мелькание фонарей, тени прохожих, снег в конусах света. Красивый город. Мирный город.

Пока мирный.

Водитель свернул к Спасским воротам. Кремль, тёмная громада стен, зубцы, звёзды на башнях. Часовой козырнул. Шлагбаум поднялся. Машина нырнула в арку, и за ней сомкнулась тишина, кремлёвская, особая, тишина места, где принимаются решения, от которых зависит всё.

На столе в кабинете ждали папки. Следующая – Харьков. Кошкин. Танк.

Но сначала Сергей написал записку, короткую, в три строки, и положил в папку Поскрёбышева:

«1. Курсы „Выстрел“, учебная группа Малиновского – увеличить лимит боеприпасов в три раза. Немедленно. 2. Карбышеву – подтвердить строительство полигона в Карелии. Полноразмерные макеты ДОТов. Бетон настоящий. Срок март. 3. 10 радиостанций для учебных целей. Через Тухачевского.»

Три строки. Три решения. Три зерна, посеянных в армию, которая ещё не знала, что ей предстоит.

И ещё один документ, четвёртый. Кадровый. Тот самый, который Сергей подготовил две недели назад, после совещания по порохам, и не подписал. Ждал повода. Повод пришёл позавчера, на совещании по ППД: Кулик крякал, хмурился, называл автоматы «оружием полицейских» и не мог внятно ответить ни на один вопрос о боеприпасах. Начальник Главного артиллерийского управления, который не знал, сколько патронов производят его заводы. Последняя капля.

«Командарма 2‑го ранга Кулика Г. И. освободить от должности начальника ГАУ РККА и назначить заместителем командующего войсками Приволжского военного округа. Начальником ГАУ РККА назначить комкора Воронова Н. Н.»

Глава 11
Харьков

23 февраля 1939 года. Харьков, завод № 183

Танк вышел из заводских ворот в семь утра, когда небо над Харьковом было ещё чёрным и звёзды не успели погаснуть. Февральский мороз стоял крепкий, минус восемнадцать, и выхлоп дизельного двигателя повис в неподвижном воздухе плотным белым облаком, которое долго не рассеивалось, а тянулось за машиной, как шлейф.

А‑32. Приземистая, широкая, с наклонной бронёй, которая ловила первый луч зимнего рассвета и отбрасывала его тусклым серо‑зелёным отблеском. Непохожая ни на угловатые коробки Т‑26, ни на стремительные, но хрупкие БТ, ни тем более на неуклюжие пятибашенные Т‑35, которые годились только для парадов. Другая машина. Хищная, компактная, опасная. Низкий силуэт, чтобы труднее попасть. Толстая наклонная броня, чтобы снаряды рикошетили. Мощная пушка, чтобы бить всё, что движется.

Михаил Ильич Кошкин стоял у края заводского полигона, бетонной площадки, переходящей в грунтовую трассу с подъёмами, спусками, рвами и бродом через замёрзший ручей. Сергей получал от него отчёты каждые две недели, сухие, точные, без жалоб, но фотографий к ним не прилагалось. И теперь, глядя на снимки военной комиссии, он не сразу узнал человека, которого встретил на этом же заводе полтора года назад, когда тот показывал угловатый ещё А‑20 и просил разрешения на чисто гусеничный вариант. Тот Кошкин был невысоким, плотным, с живыми умными глазами. Этот – худой, с тёмными кругами, которые не исчезали уже полгода. Серая, землистая кожа на лице, как у человека, который давно забыл, когда последний раз спал больше четырёх часов. Казённое пальто, тонкое, не по погоде, висело на нём как на вешалке. Он похудел килограммов на десять с лета, скулы торчали, воротник рубашки болтался.

«Береги себя, ты мне нужен», сказал ему тогда Сергей. Кошкин не послушал. Или послушал, но танк оказался сильнее. А‑32 пожирал своего создателя, как пожирают все великие замыслы: бессонными ночами, нервами, здоровьем.

Но глаза горели. Тем лихорадочным, нездоровым блеском, который бывает у людей, одержимых делом до такой степени, что всё остальное, сон, еда, здоровье, семья, перестаёт существовать. Кошкин смотрел на свой танк, как художник смотрит на только что законченную картину: с гордостью, тревогой и нетерпением узнать, что скажут другие.

Рядом с ним стояли члены военной комиссии. Три полковника из ГАБТУ, инженер с завода, представитель наркомата. Все в шинелях, все мёрзнут, все хмурятся. Их подняли в пять утра и привезли на полигон, который продувался ветром со всех сторон. Вид у них был соответствующий: казённый, недовольный, скептический. Ещё один опытный образец, ещё одни испытания. Сколько их было, «перспективных машин», которые на бумаге могли всё, а на полигоне ломались через полчаса.

Механик‑водитель, молодой парень по фамилии Носик, один из лучших на заводе, запустил двигатель. В‑2, дизель, пятьсот лошадиных сил. Рёв заполнил полигон. Не бензиновый визг, знакомый по Т‑26 и БТ, а низкий, утробный рокот, от которого вибрировала земля под ногами. Танк дёрнулся, качнулся на широких гусеницах и двинулся вперёд. Сначала медленно, нащупывая промёрзшую колею, потом быстрее, увереннее, набирая скорость.

Кошкин не отрывал глаз. Руки в тонких перчатках, синие от холода, были сжаты в кулаки, костяшки побелели. Он знал каждый болт в этой машине, каждый шов, каждую слабость. Знал, что коробка передач хрустит на четвёртой, что левый фрикцион подтекает маслом, что оптика в башне запотевает при резком перепаде температур. Знал и молился, чтобы ничего из этого не случилось сейчас, на глазах у комиссии, от которой зависело будущее машины.

Танк вышел на прямую. Двадцать километров в час, тридцать, сорок. Для двадцатитонной машины невероятная скорость. Комиссия переглянулась: полковник с артиллерийскими петлицами приподнял бровь, инженер присвистнул. Даже скептики не могли не признать: летит.

Подъём. Тридцать градусов, мёрзлый грунт, лёд. А‑32 пошла вверх, не снижая хода, гусеницы впились в землю, двигатель взревел на повышенных оборотах, из выхлопных патрубков ударили чёрные клубы дыма. Секунда, две, три, и машина перевалила через гребень, скрылась на мгновение и появилась снова, уже на спуске, плавно притормаживая.

Ров. Два метра шириной, метр глубиной. Танк перелетел его на скорости, подняв фонтан мёрзлой земли, приземлился на обе гусеницы, качнулся и пошёл дальше, не сбавляя темпа.

Брод. Замёрзший ручей. Лёд хрустнул под гусеницами, как стекло, вода хлынула на корпус, но А‑32 прошла насквозь, не замедлившись. Вода доходила до середины корпуса, метр двадцать, и танк вынырнул на другом берегу, как бегемот, выходящий из реки. Мокрый, грязный, неостановимый.

Разворот. Левая гусеница назад, правая вперёд, машина крутанулась на месте, подняв тучу снега и земли. Радиус разворота ноль. И обратно, по тому же маршруту, мимо комиссии, которая стояла и смотрела, забыв о холоде.

Танк остановился перед ними. Двигатель работал ровно, без перебоев. Ни одной поломки за тридцать минут непрерывного хода по пересечённой местности.

Люк открылся. Носик высунулся, чумазый, в танкошлеме, с улыбкой, которую не могли стереть ни холод, ни масляные пятна на лице.

– Зверь, товарищ начальник! Летит как птица.

– Проблемы? – спросил старший полковник комиссии.

Носик покосился на Кошкина, потом обратно на полковника.

– Трансмиссия. На четвёртой передаче хрустит. И грелась к концу пробега. Не критично, но чувствуется.

Кошкин кивнул. Он знал. Коробка передач была узким местом, главной болезнью машины, и он работал над ней каждую ночь, перебирая варианты на бумаге, в голове, во сне.

Старший полковник повернулся к Кошкину:

– Огневые испытания?

– Готовы, товарищ полковник.

С дальнего конца полигона подогнали трофейную немецкую 37‑миллиметровую противотанковую пушку, из тех, что привезли из Испании. Расчёт из заводских артиллеристов, привыкших стрелять по мишеням. Танк развернули бортом, экипаж вывели. Дистанция четыреста метров. Потом двести. Потом сто.

Первый выстрел ударил в лобовую броню. Звук резкий, звонкий, как удар молотка по наковальне. Снаряд рикошетировал, оставив на наклонной плите неглубокую вмятину и белую полосу сорванной краски. Второй туда же. Рикошет. Третий в борт, под углом. Рикошет. Четвёртый в упор, сто метров, лобовая плита. Звон, искры, снаряд ушёл в небо, разваливаясь на куски. Броня цела.

Комиссия молчала. Старший полковник подошёл к танку, провёл пальцем по вмятинам. Снял перчатку, потрогал голой рукой. Повернулся к Кошкину.

– Тридцатисемимиллиметровка, основа немецкой противотанковой обороны. У них тысячи таких пушек. И ваш танк держит.

– Держит, – подтвердил Кошкин. Без улыбки, без гордости. Констатация факта. Но его руки, сжатые в карманах пальто, дрожали. Не от холода.

– Это меняет всё, – тихо сказал полковник. Скорее себе, чем Кошкину.

Кошкин не улыбнулся. Подошёл к танку, положил ладонь на броню, тёплую от работающего двигателя, шершавую от заводской краски, и стоял так несколько секунд, молча, как будто слушал пульс машины через металл.

За его спиной Харьков просыпался. Густой чёрный дым из заводских труб поднимался вертикально в неподвижном морозном воздухе. Протяжные басовитые гудки созывали рабочих на смену. Город жил танками: завод номер сто восемьдесят три занимал целый квартал, и тысячи семей зависели от того, что происходило за этими воротами.

Кошкин повернулся к комиссии.

– Товарищи, прошу замечания.

Замечания были. Много. Полковники извлекли блокноты и начали диктовать, перебивая друг друга. Кошкин стоял, слушал, записывал в свой потрёпанный блокнот. Молча, не возражая, не оправдываясь. Каменное лицо, только карандаш бегал по бумаге.

Масло. Левый фрикцион подтекает. Кошкин знал. Уплотнители не держат нагрузку, нужен другой материал, маслостойкая резина, которую производят только в Ярославле, и поставки задерживаются третий месяц.

Коробка передач. Переключение на четвёртой с хрустом. Синхронизаторы не выдерживают крутящий момент дизеля. Главная болезнь машины, над которой Кошкин работал каждую ночь, перебирая варианты: другое передаточное число, усиленные шестерни, новая конструкция переключателя. Три варианта на бумаге, ни один не проверен. Нужно время, станки и два инженера, которых нет.

Оптика. Прицел башенного орудия запотевает при переходе из тёплого ангара на мороз. Нужна система обогрева или осушения. Проблема, решаемая за неделю, если бы оптический завод в Ленинграде отвечал на письма.

Вентиляция боевого отделения. Недостаточная. После десяти выстрелов пороховые газы заполняют башню, наводчик кашляет, видимость падает. Нужен электрический вытяжной вентилятор с приводом от бортовой сети.

Радиостанция не установлена. На опытном образце её нет, потому что серийной танковой радиостанции в стране не существует. Есть пехотные, есть авиационные. Танковых нет. Нужна разработка с нуля: компактная, вибростойкая, с дальностью хотя бы десять километров. Без связи танк на поле боя глух и слеп.

Ходовая. Траки из марганцовистой стали, износ приемлемый. Но подвеска пружинная, без амортизаторов, на высоких скоростях даёт сильную раскачку. Экипаж будет измотан через час хода по пересечённой местности.

Три страницы замечаний. Три страницы болезней, каждая из которых требовала времени, денег и людей. Кошкин записывал и считал в уме. Левый фрикцион – две недели. Коробка передач – три месяца. Оптика неделя, если ленинградцы ответят. Вентиляция месяц. Радио полгода минимум, и это не его задача. Ходовая – можно жить, на первое время.

Когда закончили, старший полковник, седой, с орденом Красного Знамени, артиллерист, видевший машины и получше и похуже, сказал:

– Машина перспективна. При устранении замечаний может быть рекомендована к принятию на вооружение.

Перспективна. Одно слово. И за ним открывалась дорога длиной в два года, от опытного образца до конвейера. Государственные испытания летом. Утверждение в серию осенью. Первые серийные машины к весне сорокового. А потом тысячи, десятки тысяч. Т‑34. Танк, который изменит войну.

Кошкин взял список замечаний, сложил вчетверо, убрал в карман. На лице ни радости, ни облегчения. Только усталость и сосредоточенность человека, для которого каждое замечание было не упрёком, а задачей. Три месяца. Нужно три месяца, чтобы исправить всё, подготовить машину к государственным испытаниям и доказать, что А‑32 не «перспективная», а лучшая в мире.

Комиссия уехала, три машины по замёрзшей дороге в сторону Харькова. Кошкин остался на полигоне, хотя заводские уже загоняли танк обратно в цех. Стоял на ветру, без шапки, и смотрел, как А‑32 медленно заползает в ворота. Низкая, приземистая, с наклонной бронёй, похожая на огромного жука, возвращающегося в нору.

Рядом стоял его заместитель Морозов, молодой инженер с круглым лицом и внимательными глазами. Морозов работал с Кошкиным два года и знал его привычки: после каждых испытаний Кошкин молчал полчаса, обдумывая увиденное, а потом диктовал записку, быстро, точно, без лишних слов, и эта записка становилась планом работы на следующие недели.

– Михаил Ильич, может, в цех? Замёрзнете.

Кошкин не ответил. Закашлялся. Долго, сухо, надрывно, согнувшись пополам и упершись руками в колени. Кашель не отпускал секунд двадцать, глухой, лающий, такой, от которого у стоящих рядом сжимается что‑то внутри.

– Ничего, – сказал Кошкин, выпрямляясь и вытирая глаза. – Простуда. Пройдёт.

Морозов промолчал. Он слышал эту «простуду» уже третий месяц, с ноября, когда Кошкин промок на испытаниях ходовой и не переоделся, а просидел четыре часа в мокрой гимнастёрке, потому что не хотел уходить от танка. С тех пор кашель не отпускал. Но спорить с Кошкиным было бесполезно: человек, способный работать по двадцать часов в сутки, не станет тратить время на врачей.

⁂

Доклад лёг на стол Сергея через три дня, с фельдъегерской почтой, в запечатанном пакете. Сергей прочитал его дважды. Первый раз быстро, второй медленно, слово за словом.

«Машина перспективна и при устранении замечаний может быть рекомендована к принятию на вооружение».

Сухие слова на казённой бумаге. А за ними танк, который через два года станет кошмаром вермахта. Машина, перед которой немецкие 37‑миллиметровые противотанковые пушки окажутся бесполезны. Машина, к которой немцы не будут готовы, потому что ничего подобного нет ни у кого в мире.

Но за цифрами доклада стояло другое. Кошкин. Человек, который не умел останавливаться, не умел беречь себя, не умел болеть. Если его не заставить, сгорит.

Сергей взял карандаш и написал на полях: «Кошкину обеспечить всё необходимое. Люди, станки, материалы. Приоритет высший.».