Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 61 страниц)

Глава 47
Небо Арагона

Глава написана на основе собирательного образа советских лётчиков-добровольцев в Испании. При создании использованы мемуары Георгия Захарова «Я – истребитель», воспоминания из сборника «Под небом Испании» (1968), а также исторические исследования боёв на Арагонском фронте осенью 1937 года.

Главный герой главы – вымышленный персонаж, старший лейтенант Алексей Костров. Однако упоминаемые в тексте командиры и события реальны: Павел Рычагов командовал истребительной группой в Испании в 1936−37 годах, бои за Бельчите происходили в августе-сентябре 1937 года, появление новых модификаций Bf-109 действительно изменило расклад сил в воздухе осенью 1937 года.

23 сентября 1937 года. Аэродром Сариньена, Арагон.

Рассвет пришёл с запахом пыли и горелого масла.

Алексей Костров сидел на ящике из-под патронов, глядя, как механики возятся с его «ишачком». Мотор М-25 капризничал третий день – перегревался на высоте, терял обороты. Механик Педро, маленький каталонец с вечно замасленными руками, разводил руками и говорил что-то быстрое, непонятное.

– Маньяна, – повторял он. – Маньяна.

Завтра. Всё – завтра. Испанское слово, которое Костров возненавидел за три месяца войны.

Запчастей не было. Новый карбюратор обещали ещё две недели назад – не пришёл. Где-то в Средиземном море итальянские подлодки топили советские транспорты. Где-то в Москве, наверное, писали гневные ноты. А здесь, на пыльном аэродроме под Сарагосой, приходилось летать на том, что есть.

Костров затянулся папиросой – «Казбек», последняя пачка из дома. Испанские сигареты были дрянью, крошились и воняли.

Три месяца. Девяносто два дня с того момента, как он сошёл с парохода в Картахене. Другое имя в документах – Алехандро Костро, волонтёр из Мексики. Другая форма – без знаков различия, без орденов. Другая жизнь.

Но небо – то же самое. И смерть – та же.

Эскадрилья базировалась в Сариньене с августа, после падения Бельчите.

Бельчите. Костров помнил этот город – вернее, то, что от него осталось. Руины, трупы на улицах, запах, который не выветривался неделями. Республиканцы взяли его штурмом, потеряв тысячи людей. Победа? Наверное. Но какой ценой.

В эскадрилье осталось одиннадцать машин из шестнадцати. Пятеро лётчиков погибли за последний месяц – трое в боях, один разбился при посадке, ещё один сгорел на земле, когда «Хейнкели» накрыли аэродром.

Командир эскадрильи, капитан Рычагов, ходил мрачный и злой. Он летал почти каждый день, хотя ему запрещали – слишком ценный, слишком опытный. Но Рычагов запретов не признавал. «Командир должен быть впереди», – говорил он. И был.

Костров уважал его. Боялся – немного. Рычагов был из тех людей, рядом с которыми чувствуешь себя мальчишкой, даже если тебе двадцать шесть и за плечами – сто двадцать боевых вылетов.

– Товарищ старший лейтенант!

Костров обернулся. Связной – молодой испанец, почти мальчик – бежал от командного пункта.

– Команданте Рычагов вызывает. Срочно.

Костров затушил папиросу, поднялся. Ноги затекли – сидел долго, задумался.

КП располагался в полуразрушенном доме на краю аэродрома. Каменные стены – толстые, прохладные. В углу – рация, у стола – карта, утыканная флажками.

Рычагов стоял у карты, водил пальцем по извилистым линиям фронта.

– Костров, – он не обернулся. – Подойди.

Алексей встал рядом, посмотрел на карту.

– Вот здесь, – Рычагов ткнул в точку севернее Сарагосы. – Разведка докладывает: немцы перебросили новую группу. «Мессершмитты», не меньше двадцати машин.

– Модификация?

– «Бэшки». Новые, с усиленным мотором.

Костров кивнул. Bf-109B – он уже встречался с ними. Быстрые, злые машины. На высоте – превосходят «ишачка», особенно старые модификации с мотором М-25.

– Задача?

– Сопровождение. Наши «катюши» идут бомбить переправу через Эбро. Двенадцать машин. Нужно прикрыть.

– Сколько истребителей?

– Восемь. Больше нет.

Восемь против двадцати. И это – ещё хороший расклад. Бывало хуже.

– Вылет через час. Собери людей.

Инструктаж был коротким.

Восемь лётчиков – семеро советских, один испанец, Хуан Гарсия. Молодой, горячий, храбрый до безумия. Костров дважды вытаскивал его из свалки, когда тот бросался на врага, забыв обо всём.

– Задача простая, – Рычагов говорил спокойно, без пафоса. – Довести бомбардировщики до цели и обратно. Не ввязываться в драку без необходимости. Если атакуют – работаем парами, прикрываем друг друга.

Он посмотрел на Гарсию.

– Хуан, слышишь? Парами. Не в одиночку.

– Си, команданте.

– И ещё. «Мессеры» будут бить сверху. Их тактика – пикирование, удар, уход на высоту. В манёвренный бой не вступают. Наша задача – не дать им прицельно атаковать бомбардировщики. Если свяжем боем хотя бы часть – уже хорошо.

Он обвёл взглядом лётчиков.

– Вопросы?

Вопросов не было. Всё было сказано сто раз до этого. И сто раз – не помогало, когда начиналась свалка.

Костров шёл к своему «ишачку», когда его догнал Серёга Баранов – земляк, из-под Воронежа. Вместе учились в Качинской школе, вместе попали сюда.

– Лёха, – Баранов понизил голос. – Ты как?

– Нормально. А что?

– Да так. Смотрю – задумчивый какой-то.

Костров пожал плечами.

– Мотор барахлит. Педро обещает починить, но…

– Маньяна?

– Угу.

Баранов усмехнулся.

– У меня та же история. Элероны люфтят, на вираже машину ведёт. Но летаем.

– А куда деваться.

Они подошли к самолётам. Зелёные «ишачки» стояли в ряд, укрытые от солнца маскировочными сетями. На бортах – красные звёзды, закрашенные поверх испанскими кругами. Маскировка, которая никого не обманывала.

– Лёх, – Баранов снова понизил голос. – Если что…

– Не начинай.

– Нет, серьёзно. Если что – напиши моим. Адрес знаешь.

Костров посмотрел на него. Серёга был бледен – под загаром это было почти незаметно, но Костров видел.

– Сам напишешь. Вечером, после вылета.

– Ага. Конечно.

Баранов отвернулся, пошёл к своей машине.

Костров смотрел ему вслед. Предчувствие? Или просто нервы – у всех они были на пределе после трёх месяцев без отдыха.

Он забрался в кабину, привычно проверил приборы. Мотор запустился со второй попытки – уже хорошо.

Взлетели в десять тридцать.

Восемь истребителей – двумя звеньями. Костров вёл второе, Рычагов – первое. Выше и левее – «катюши», тяжело гружённые бомбами. Двенадцать машин, ровный строй.

Набрали высоту три тысячи метров, легли на курс.

Внизу – выжженная земля Арагона. Жёлтые поля, серые дороги, редкие деревни. Война здесь шла уже год, и следы её были видны с высоты – воронки, сгоревшие дома, брошенная техника.

Линия фронта прошла почти незаметно – только вспышки разрывов где-то на востоке, да дымы над позициями.

– Внимание, – голос Рычагова в наушниках. – Противник, азимут сорок пять, выше нас.

Костров посмотрел направо и вверх. Далеко, на границе видимости – чёрные точки. Много точек.

– Считаю двенадцать… нет, пятнадцать машин. «Мессеры».

Пятнадцать против восьми. Могло быть хуже.

– Бомбардировщикам – продолжать курс. Истребителям – набор высоты, готовность к бою.

Костров потянул ручку на себя, задирая нос машины. Мотор взревел, «ишачок» полез вверх.

Немцы тоже заметили их. Строй рассыпался, машины начали перестраиваться для атаки.

Сейчас начнётся.

Первая атака была классической – сверху, из солнца.

Костров увидел их в последний момент – три «мессера», пикирующих на строй бомбардировщиков. Серебристые машины с чёрными крестами, хищные, стремительные.

– Атакуют! Справа, сверху!

Он бросил «ишачка» наперерез, ловя ведущего в прицел. Очередь из ШКАСов – мимо. «Мессер» мелькнул перед носом и ушёл вниз, в пике.

Второй немец проскочил мимо, полоснув очередью по бомбардировщику. «Катюша» вздрогнула, из мотора повалил дым.

– Гонсалес подбит! – крик в эфире.

Подбитый бомбардировщик начал снижаться, отставая от строя. Остальные – держали курс, тяжело переваливаясь в воздухе.

Костров развернулся, ища цель. «Мессеры» уже были высоко – набирали высоту для новой атаки. Догнать их на «ишачке» – невозможно.

– Держать строй! – голос Рычагова. – Прикрываем бомбардировщики!

Вторая атака – через две минуты. На этот раз немцы шли тремя группами, с разных направлений.

Костров увидел, как Хуан Гарсия бросил свой истребитель навстречу атакующим – в лоб, на встречных курсах. Безумие, самоубийство.

– Хуан, назад!

Поздно. «Мессер» и «ишачок» сошлись, обменялись очередями. Оба – мимо. Разминулись в метрах, разошлись, развернулись.

И тут Хуан совершил ошибку. Вместо того чтобы уйти вниз, под защиту товарищей, он полез вверх – за немцем.

– Хуан, нет!

Второй «мессер» – тот, которого Хуан не видел – зашёл ему в хвост. Короткая очередь, вспышка. «Ишачок» Гарсии задымил, клюнул носом и пошёл вниз, беспорядочно вращаясь.

Парашют не раскрылся.

Бой длился семнадцать минут.

Потом – по часам. А тогда казалось – вечность. Пот заливал глаза, руки сводило от напряжения, мотор ревел на пределе.

Костров дважды стрелял, один раз – точно попал. Видел, как «мессер» задымил, потянул в сторону своих. Сбитый или повреждённый – неизвестно.

Бомбардировщики дошли до цели. Сбросили бомбы – Костров видел вспышки внизу, у переправы. Развернулись, пошли домой.

Немцы преследовали до самого фронта. Потом – отстали. Горючее, наверное. Или – приказ.

Из восьми истребителей вернулись шестеро. Хуан Гарсия погиб. Баранов – пропал. Его никто не видел после третьей атаки.

Может, выпрыгнул. Может, сел на вынужденную. Может – убит.

Костров приземлился на последних каплях горючего. Мотор чихнул и заглох прямо на полосе – пришлось катиться по инерции.

Выбрался из кабины, сел на крыло. Руки тряслись.

Педро подбежал, что-то говорил. Костров не слушал. Смотрел в небо – пустое, равнодушное.

Хуан. Серёга.

Семнадцать минут.

Вечером пришла радиограмма: Баранов жив.

Сел на вынужденную в расположении республиканцев, повредил машину, но сам цел. Завтра вернётся.

Костров сидел у костра, пил терпкое испанское вино. Рядом – Петренко, Зайцев, остальные. Молчали. После боя всегда так – говорить не хочется.

Рычагов появился поздно, сел рядом.

– Завтра – отдых. Машины в ремонт, люди – спать.

– А послезавтра? – спросил кто-то.

– Послезавтра – снова. Пока есть чем летать и кому.

Он помолчал.

– Гарсию похороним завтра. Тело нашли.

Костров кивнул. Хуан был хорошим парнем. Горячим, глупым – но хорошим.

– Товарищ капитан, – он подал голос. – «Мессеры» – они сильнее нас. На высоте.

– Знаю.

– Так что же делать?

Рычагов посмотрел на него.

– Учиться. Не лезть на высоту. Навязывать свой бой – на виражах, на вертикалях. Там мы лучше.

– А если они не хотят такой бой?

– Тогда – терпеть. Выживать. Прикрывать своих.

Он отхлебнул вина.

– Мы здесь не для того, чтобы выиграть войну, Костров. Это – не наша война. Мы здесь, чтобы учиться. Чтобы потом, когда будет наша война – знать, как воевать.

– А испанцы?

– Испанцам – помогаем, чем можем. Но… – он не договорил.

Костров понял. Испания проигрывала. Медленно, упорно – но проигрывала. Все это видели, хотя вслух не говорили.

– Пиши рапорты, – сказал Рычагов. – Подробно. Что видел, как дрались, какие ошибки. Всё пригодится.

– Кому?

– Тем, кто придёт после нас. И тем, кто будет воевать дома.

Ночью Костров не мог уснуть.

Лежал на койке в душном бараке, слушал храп товарищей, думал.

Три месяца войны. Девятнадцать воздушных боёв. Два подтверждённых сбитых, один – вероятный. Жив, цел, даже не ранен.

Повезло? Да. Но везение – штука ненадёжная. Хуан тоже был везучим – до сегодняшнего дня.

Что он напишет домой? Что напишет матери Серёги, если тот не вернётся? «Ваш сын погиб, выполняя интернациональный долг»? Казённые слова, пустые.

А правду – нельзя. Правда – в том, что они летают на устаревших машинах, без запчастей, без нормального снабжения. Что немцы – сильнее, техника у них лучше, пилоты – не хуже. Что Испания проигрывает, и все жертвы – может быть, напрасны.

Но так думать – нельзя. Так думать – значит сдаться. А сдаваться он не умел.

Костров повернулся на бок, закрыл глаза.

Завтра – новый день. Похороны Хуана, ремонт машин, отдых.

Послезавтра – снова в небо.

Пока есть чем летать и кому.

27 сентября 1937 года.

Баранов вернулся через два дня – похудевший, с перевязанной головой, но живой.

– Зацепило при посадке, – объяснил он. – Машину – в хлам, а я – вот.

Обнялись молча. Что говорить – и так всё ясно.

Вечером сидели вдвоём, пили вино.

– Лёх, – Серёга смотрел в огонь. – Я там, когда падал, думал – всё. Конец. И знаешь, о чём жалел?

– О чём?

– Что мало написал домой. Всё откладывал – завтра, потом. А «потом» – может не быть.

Костров кивнул.

– Напишу сегодня, – продолжал Баранов. – Всё напишу. Что люблю, что скучаю. Пусть знают.

– Только без подробностей.

– Да какие подробности. Просто – что жив, что помню.

Он помолчал.

– И ещё – рапорт напишу. Как Рычагов говорил. Про «мессеры», про их тактику. Пусть дома знают, с чем столкнутся.

– Думаешь, пригодится?

– Уверен. Война будет, Лёха. Большая война. Не здесь – дома. И тогда – всё, чему мы тут научились, пригодится.

Костров смотрел на огонь.

Война будет. Все это знали – чувствовали. Германия, Гитлер, фашизм. Рано или поздно – придут к нашим границам.

И тогда – не восемь истребителей против пятнадцати. Тысячи против тысяч. Небо – чёрное от самолётов.

К этому нужно быть готовым.

– Напишу, – сказал он. – И рапорт, и домой. Сегодня.

Письмо получилось коротким.

«Дорогая мама, у меня всё хорошо. Живу интересно, работа нравится. Погода тёплая, еда сытная. Товарищи – хорошие люди. Скучаю по дому, по тебе, по нашему саду. Помнишь яблоню у забора? Здесь тоже есть яблони, но яблоки – мелкие, кислые. Не то что наши. Береги себя, не болей. Твой сын Алёша.»

Ни слова о войне. Ни слова о смерти. Только – яблоки.

Мама поймёт. Или – не поймёт, но будет спокойна.

А рапорт – другой. Сухой, точный.

«В бою 23 сентября противник применял тактику вертикальных атак с превышением высоты 1000–1500 метров. Самолёты Bf-109B показали превосходство в скорости на пикировании и наборе высоты. И-16 с мотором М-25 не способен догнать противника при уходе на вертикаль. Рекомендации: не принимать бой на высотах выше 3500 метров, навязывать манёвренный бой на горизонталях…»

И так – три страницы. Всё, что видел, что понял, что запомнил.

Пусть дома знают. Пусть учтут.

30 сентября 1937 года.

Последний день месяца.

Костров сидел на крыле своего «ишачка», смотрел на закат. Небо – красное, золотое. Красивое. Здесь, в Испании, закаты были особенными – яркими, пронзительными.

Машину починили. Педро нашёл где-то карбюратор – не новый, но рабочий. «Ишачок» снова летал, мотор тянул ровно.

Завтра – новый месяц. Новые бои. Новые потери.

Сколько ещё? Месяц, два, полгода? Ротация когда-нибудь будет – отправят домой, придут другие. Но когда – неизвестно.

А пока – летать. Драться. Выживать.

Рычагов подошёл, встал рядом.

– О чём думаешь?

– О доме.

– Скучаешь?

– Да.

Рычагов кивнул.

– Я тоже. Но здесь – нужнее.

Он помолчал.

– Знаешь, Костров, я иногда думаю – что мы здесь делаем? Испания проигрывает, это видно. Наша помощь – капля в море. Так зачем?

– И зачем?

– Затем, что это – репетиция. Генеральная репетиция перед главным спектаклем. Мы учимся воевать – по-настоящему, не на учениях. Немцы – тоже учатся. И когда мы встретимся снова – уже не здесь, а там – мы будем знать, чего ожидать.

Он посмотрел на Кострова.

– Каждый бой, каждый вылет, каждый погибший товарищ – это урок. Страшный, кровавый – но урок. Если мы его выучим – спасём тысячи жизней потом. Если нет…

Он не договорил.

Костров понимал. Не хотел – но понимал.

Испания – полигон. Место, где великие державы проверяют оружие и тактику. Советский Союз, Германия, Италия. А испанцы – платят за это кровью.

Несправедливо? Да. Но мир – несправедлив.

– Рапорт написал? – спросил Рычагов.

– Написал.

– Хорошо. Завтра отправим с почтой. Пусть в Москве читают.

Он похлопал Кострова по плечу и ушёл.

Глава 48
Форма

18 октября 1937 года

Испытания проходили на полигоне под Москвой.

Сергей приехал лично – хотел видеть результаты, а не читать отчёты. Хрулёв встретил у ворот, повёл к казармам, где разместили испытательную группу.

Две сотни бойцов – сто в экспериментальной форме из монгольской шерсти, сто в стандартном обмундировании. Две недели они жили в полевых условиях: ночёвки в палатках, марш-броски, учения. Октябрь выдался холодным – ночами температура падала до минус пяти, днём едва поднималась выше нуля.

Идеальные условия для проверки.

– Результаты, товарищ Сталин, – Хрулёв протянул папку. – Предварительные, но показательные.

Сергей взял, пролистал.

Таблицы, графики, цифры. Температура тела после ночёвки, время восстановления после марш-броска, количество обращений в медпункт.

– Своими словами, – сказал он. – Что показали испытания?

Хрулёв откашлялся.

– Если коротко, товарищ Сталин – разница существенная. Бойцы в шерстяной форме меньше мёрзнут, быстрее восстанавливаются, реже болеют.

– Насколько меньше?

– Обращений в медпункт с простудными симптомами – в три раза меньше. Жалоб на холод – в пять раз меньше. После ночёвки в палатке при минус трёх – группа в шерсти показала нормальную температуру тела, группа в стандартной форме – у четверти бойцов признаки переохлаждения.

Сергей кивнул.

– Хочу поговорить с людьми. Лично.

Казарма была длинной, деревянной, с печкой посередине. Бойцы выстроились вдоль стен – молодые лица, настороженные глаза. Визит Сталина на полигон – событие небывалое.

– Вольно, – сказал Сергей. – Разговор будет неформальный. Хочу услышать, как вам служилось эти две недели.

Молчание. Никто не решался заговорить первым.

– Ты, – Сергей указал на крепкого парня в первом ряду. – Как зовут?

– Красноармеец Сидоров, товарищ Сталин.

– Из какой группы?

– Из экспериментальной, товарищ Сталин. В шерстяной форме.

– Расскажи, как она. Честно, без прикрас.

Сидоров замялся, переглянулся с товарищами.

– Честно, товарищ Сталин?

– Честно.

– Тёплая. Очень тёплая. Ночью в палатке – спал как дома, хотя мороз был. И не промокает – дождь был позавчера, так форма высохла за час. А у ребят в обычной – до утра сохла.

– Неудобства есть?

– Чешется немного, товарищ Сталин. Первые дни – сильно, потом привыкаешь. И ещё – пахнет. Специфически. Овцой, что ли.

Смешки в строю. Сергей улыбнулся.

– Овцой – это терпимо. Что ещё?

– Тяжелее обычной, товарищ Сталин. На марше чувствуется. Но когда холодно – не замечаешь. Главное – тепло.

Сергей повернулся к другой стороне строя.

– А теперь – кто из стандартной группы. Ты, – указал на худощавого бойца с красным от холода носом.

– Красноармеец Петренко, товарищ Сталин.

– Как мёрзлось?

Петренко помялся.

– Сильно, товарищ Сталин. Особенно ночью. Ватник вроде тёплый, но когда намокнет – всё, считай голый. А сохнет долго. И в караул если – ноги стынут, руки стынут. К утру – зуб на зуб не попадает.

– Болел?

– Было дело, товарищ Сталин. Горло прихватило на третий день. Фельдшер таблетки дал – прошло. Но из наших многие болели. Из тех, в шерсти – почти никто.

Сергей обвёл взглядом строй.

– Вопрос для всех. Если бы вам дали выбор – какую форму носить зимой – что бы выбрали?

Ответ был единогласным. Даже те, кто не участвовал в испытаниях шерстяной формы, показывали на товарищей из экспериментальной группы.

После осмотра казарм – разговор с врачом.

Военфельдшер Коган – пожилой, в очках с толстыми стёклами – разложил на столе медицинские карты.

– Вот статистика, товарищ Сталин. Группа А – экспериментальная форма. Группа Б – стандартная.

Он водил пальцем по записям.

– Простудные заболевания: группа А – семь случаев, группа Б – двадцать три. Обморожения: группа А – ноль, группа Б – четыре случая, лёгкой степени. Общее самочувствие по опросам – группа А оценивает на четыре с плюсом, группа Б – на тройку.

– Чем объясняете разницу?

Коган снял очки, протёр.

– Шерсть, товарищ Сталин, – уникальный материал. Греет даже мокрая – в отличие от хлопка и ваты. Отводит влагу от тела. И ещё – структура волокна такая, что воздух задерживается, создаёт прослойку.

– Почему тогда армия до сих пор в хлопке?

– Дешевле, товарищ Сталин. И проще в производстве. Хлопок – наш, растёт в Средней Азии. Шерсть в таких количествах – негде взять.

– А если найти?

Коган пожал плечами.

– Тогда – только преимущества. Для зимы шерсть лучше хлопка по всем параметрам. Это не я придумал – это физика.

Обратная дорога в Москву.

Сергей сидел в машине, смотрел на пролетающие за окном поля. Первый снег – тонкий, ещё не настоящий – покрывал землю.

Результаты испытаний – убедительные. Шерсть работает. Вопрос – как масштабировать.

Сто комплектов – это ничто. Армия – полтора миллиона человек. К сорок первому – будет больше. Одеть всех в шерсть – невозможно. Физически невозможно – столько шерсти просто нет.

Но можно – частично. Северные округа, арктические части, горнострелковые подразделения. Те, кому воевать в самых тяжёлых условиях.

И ещё – нательное бельё. Это главное. Слой у тела – шерстяной, сверху – можно и ватник. Уже лучше, чем хлопок по голому телу.

Сергей достал блокнот, сделал пометки.

«Задачи: – Договор с Монголией на поставку шерсти. Долгосрочный, на годы вперёд. – Строительство фабрик по переработке шерсти. Где? Урал, Сибирь – ближе к источникам. – Приоритет снабжения – северные и сибирские части. Первая очередь – к зиме 1938. – Исследовать: шерсть яка, верблюжья, овечья – что лучше для разных условий? – Не забыть: обувь, рукавицы, подшлемники – тоже из шерсти.»

Капли. Снова капли. Но капли складываются в ручьи.

Вечером – совещание с Хрулёвым и наркомом лёгкой промышленности.

– Товарищи, – Сергей положил на стол отчёт об испытаниях. – Результаты вы видели. Вопрос: как обеспечить армию шерстяной формой?

Нарком лёгкой промышленности – Лукьянов, грузный мужчина с усталым лицом – покачал головой.

– Сложно, товарищ Сталин. Очень сложно.

– Что именно сложно?

– Всё. Шерсти в стране – дефицит. Овцеводство после коллективизации… – он замялся, – восстанавливается медленно. Импорт – дорого, и объёмы ограничены.

– Монголия?

– Монголия – да, там шерсть есть. Но логистика – тысячи километров. И мощностей по переработке – нет.

– Что нужно, чтобы появились?

Лукьянов задумался.

– Фабрики. Минимум три-четыре крупных предприятия. Это – два-три года строительства. И оборудование – частично придётся импортировать.

– А если не строить новые, а перепрофилировать существующие?

– Есть несколько текстильных комбинатов, которые можно переоборудовать. Быстрее, но всё равно – не меньше года.

Сергей посмотрел на Хрулёва.

– Андрей Васильевич, сколько комплектов нам нужно в первую очередь?

Хрулёв открыл свой блокнот.

– Если брать северные округа, Забайкалье, Дальний Восток – около двухсот тысяч комплектов нательного белья. Это минимум.

– К какому сроку?

– Желательно – к зиме тридцать восьмого. Реально – к зиме тридцать девятого.

Сергей кивнул.

– Значит, делаем так. Товарищ Лукьянов – готовите план перепрофилирования двух комбинатов под производство шерстяного белья. Срок – месяц.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– Товарищ Хрулёв – договор с Монголией. Долгосрочный, на пять лет. Объёмы – максимальные, какие они могут дать.

– Сделаю, товарищ Сталин.

– И ещё – исследования. Найдите специалистов по шерсти – учёных, практиков. Пусть изучат: какая шерсть лучше для каких условий, как её обрабатывать, как удешевить производство. Через три месяца – доклад с рекомендациями.

После совещания – звонок от Молотова.

– Коба, что за история с шерстью? Мне Лукьянов звонил, жаловался – ты его нагрузил невозможным.

– Не невозможным. Трудным.

– Зачем это нужно? У нас и так проблем хватает.

Сергей помолчал, подбирая слова.

– Вячеслав, ты помнишь финскую кампанию?

– Какую кампанию?

Осёкся. Финской кампании ещё не было. Она будет – через два года. Зимняя война, о которой здесь никто не знает.

– Неважно. Просто поверь – зимой армии нужна тёплая форма. Очень нужна.

– Но шерсть – это дорого…

– Дешевле, чем обмороженные солдаты. Дешевле, чем проигранные бои. Дешевле, чем похоронки.

Молотов замолчал.

– Ладно, Коба. Ты знаешь что-то, чего не говоришь. Но я привык. Делай как считаешь нужным.

– Спасибо, Вячеслав.

– Не за что.

Ночью, на даче, Сергей снова работал с документами.

Отчёт об испытаниях лежал на столе – страницы, исчерченные пометками. Рядом – карта СССР с отмеченными военными округами.

Ленинградский округ. Зимой сорокового – финская война. Тысячи обмороженных, потери от холода – сопоставимы с боевыми. Солдаты в летней форме против снегов Карелии.

Здесь – можно изменить. Если к тридцать девятому – хотя бы Ленинградский округ получит шерстяное бельё…

Сергей сделал пометку на карте.

Сибирский округ. Забайкалье. Дальний Восток. Там зимы – суровее европейских. Минус сорок – норма, не исключение. Хлопковое бельё при таком морозе – смерть.

Ещё пометки.

Потом – война. Сорок первый, сорок второй. Московская битва – декабрь, морозы под тридцать. Сталинград – зима, степь, ветер. Кто лучше одет – у того преимущество.

Немцы в сорок первом замёрзнут под Москвой. Их форма – для европейских зим, не для русских. Это – одна из причин провала блицкрига.

А советская армия? В его истории – тоже мёрзла. Не так сильно, но мёрзла. Потери от холода – сотни тысяч человек за всю войну.

Можно ли это уменьшить? Да. Не полностью – но существенно.

Шерстяное бельё для северных округов. Валенки с шерстяной подкладкой. Рукавицы, подшлемники, носки. Мелочи – но мелочи, спасающие жизни.

Сергей отложил карандаш, потёр усталые глаза.

За окном – темнота, редкие огни. Октябрьская ночь, холодная, ясная.

Странная работа – готовиться к войне. Думать о смерти, о холоде, о страданиях – которые ещё не случились. Планировать спасение людей, которые пока не знают, что им грозит.

Но кто-то должен это делать. Кто-то, кто знает будущее – или его версию.

Он встал, подошёл к окну.

Сколько ещё? Сколько таких ночей – над картами, над отчётами, над планами? Сколько решений, от которых зависят жизни тысяч?

Три с половиной года до войны. Тысяча с лишним дней.

Каждый день – на счету.

Сергей вернулся к столу, взял новую папку.

Работа продолжалась.