Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 61 страниц)

Глава 23
Хасан

29 июля 1938 года

Звонок раздался в три часа ночи.

Сергей вскочил с постели, ещё не понимая, что происходит. Рука нашарила телефон на тумбочке.

– Да?

– Товарищ Сталин, – голос Поскрёбышева, напряжённый, – срочное сообщение из Хабаровска. Японцы атаковали наши позиции у озера Хасан.

Сергей замер. Хасан. Озеро Хасан.

Как он мог забыть?

– Подробности?

– Маршал Блюхер на связи, ждёт.

– Соединяй.

Щелчки, треск, потом – голос Блюхера, далёкий, искажённый расстоянием:

– Товарищ Сталин, докладываю. Сегодня ночью японские войска перешли границу в районе высоты Безымянная. Силами до батальона. Наша застава оказала сопротивление, но была вынуждена отойти. Высота занята противником.

Сергей слушал, а в голове крутилось: Хасан, Хасан, что я знаю о Хасане?

Обрывки из прошлой жизни. Школьный учебник, пара абзацев. Конфликт с Японией, лето тридцать восьмого. Победа, но тяжёлая. Большие потери. Кого‑то потом расстреляли за провал…

Блюхера. Расстреляли Блюхера. После Хасана.

– Какие силы у японцев? – спросил Сергей.

– По данным разведки – до двух дивизий в ближайшем тылу. Но непосредственно на границе – пока батальон‑два.

– Наши силы?

– Погранзастава отошла. Подтягиваю части из Посьета и Владивостока. К утру будет полк, к вечеру – дивизия.

– Авиация?

– Готова, товарищ Сталин. Жду приказа.

Сергей потёр лоб. Три часа ночи, голова не работает. А нужно думать – быстро, чётко.

– Приказ следующий. Авиацию – в готовность, но без моей команды границу не пересекать. Пехоту – выдвигать, но в бой не вступать до особого распоряжения. Мне нужна полная картина – что происходит, какими силами, каковы намерения японцев.

– Слушаюсь, товарищ Сталин. Но если они продолжат наступление…

– Тогда – отвечайте. Но не раньше. И никакой самодеятельности.

Он положил трубку, сел на край кровати.

Хасан. Чёрт возьми, Хасан.

Полтора года он готовился к войне с Германией. Танки, самолёты, Финляндия. А про Японию – забыл. Просто выкинул из головы, как будто её не существует.

А она существует. И напоминает о себе – в три часа ночи, когда меньше всего ждёшь.

Утром – экстренное совещание в Кремле.

Ворошилов, Шапошников, Литвинов, ещё несколько человек. Лица – встревоженные, недоспавшие.

На столе – карта Дальнего Востока. Озеро Хасан – крошечное пятнышко у самой границы с Маньчжурией и Кореей. Рядом – высоты: Заозёрная, Безымянная. Ключевые точки, с которых просматривается вся округа.

– Докладывайте, – сказал Сергей.

Шапошников взял указку.

– Ситуация следующая, товарищ Сталин. Японцы заняли высоту Безымянная силами до батальона. Наша погранзастава отошла с потерями – семь убитых, двенадцать раненых. Сейчас противник окапывается.

– Почему атаковали?

– Формальный повод – спор о границе. Японцы утверждают, что высота принадлежит Маньчжоу‑Го. Мы – что это наша территория.

– А на самом деле?

– На самом деле – провокация. Японцы прощупывают нашу готовность. Если мы отступим – пойдут дальше. Если дадим отпор – посмотрят, чего мы стоим.

Сергей кивнул. Знакомая логика. Так же действовал Гитлер в Европе – шаг за шагом, проверяя, где граница дозволенного.

– Какие силы можем сосредоточить?

– В ближайшие дни – две стрелковые дивизии, танковая бригада, авиация. Блюхер запрашивает разрешение на наступление.

– Блюхер… – Сергей помедлил. – Что он предлагает?

– Массированный удар. Выбить японцев с высот, отбросить за границу. Показать силу.

– Потери?

Шапошников замялся.

– Зависит от исполнения, товарищ Сталин. При грамотных действиях – умеренные. При ошибках…

– При ошибках – какие?

– Значительные.

Сергей встал, подошёл к карте. Смотрел на крошечное озеро, на высоты вокруг него. Клочок земли, за который сейчас умирали люди.

В его истории – как это было? Победа, но тяжёлая. Потери – тысячи. Проблемы с координацией, со снабжением, с командованием. Блюхера потом обвинили в провале и расстреляли.

Можно ли это изменить? Уменьшить потери, избежать ошибок?

Он не знал деталей. Помнил только общую картину – и ту смутно. Слишком мало внимания уделял Дальнему Востоку, слишком много – Европе.

– Свяжите меня с Блюхером, – сказал он. – Хочу говорить лично.

Разговор состоялся через час. Связь была плохой, голос Блюхера то пропадал, то возвращался.

– Василий Константинович, доложите обстановку своими словами.

– Японцы закрепились на Безымянной, товарищ Сталин. Подтягивают подкрепления. По данным разведки – до полка пехоты, артиллерия. Готовятся к обороне.

– Ваш план?

– Атака завтра на рассвете. Два полка пехоты при поддержке танков и авиации. Выбиваем их с высоты, восстанавливаем границу.

– Разведка проведена?

Пауза.

– Частично, товарищ Сталин. Местность сложная, болота…

– То есть – не проведена.

Молчание. Треск в трубке.

– Времени мало, товарищ Сталин. Если дать японцам закрепиться…

– Если атаковать вслепую – положите людей зря. Разведка – в первую очередь. Где их огневые точки, где пулемёты, где артиллерия. Только потом – атака.

– Но, товарищ Сталин…

– Это приказ, Василий Константинович. Разведка – сутки. Потом – план операции мне на утверждение. И никакой самодеятельности.

Он положил трубку. Обернулся к Шапошникову.

– Борис Михайлович, вылетайте в Хабаровск. Сегодня же. Будете моими глазами на месте.

Шапошников кивнул.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– И ещё. Проверьте там всё – связь, снабжение, взаимодействие частей. Меня интересует не победный рапорт, а реальная картина. Понятно?

– Понятно.

Следующие дни слились в один бесконечный поток докладов, карт, телефонных разговоров.

Шапошников прилетел в Хабаровск и начал слать шифровки – одну за другой. Картина вырисовывалась невесёлая.

«Части выдвигаются к границе в беспорядке. Дороги забиты, графики движения не соблюдаются. Связь между подразделениями – отсутствует или работает с перебоями».

«Танковая бригада прибыла без достаточного запаса топлива. Снабженцы объясняют – не успели подвезти. Бригада стоит в ожидании».

«Авиация готова, но координация с наземными частями не отработана. Лётчики не знают позиций своей пехоты, пехота не знает сигналов для авиации».

Сергей читал и чувствовал, как сжимаются кулаки. Те же проблемы, что в Испании. Те же, о которых писал Малиновский. Связь, координация, снабжение.

А ведь здесь – не гражданская война в чужой стране. Здесь – своя армия, свои командиры, своя территория. И всё равно – бардак.

Он вызвал Поскрёбышева.

– Передай Шапошникову: атаку отложить до полной готовности. Пусть Блюхер хоть на стену лезет – без моего приказа не начинать.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

2 августа 1938 года

Японцы не стали ждать. Атаковали сами – силами двух полков, при поддержке артиллерии. Заняли ещё одну высоту – Заозёрную.

Блюхер запросил разрешение на контрудар. Сергей дал – выбора уже не было.

Бои шли три дня. Сергей почти не спал, сидел в кабинете над картой, читал донесения. Атака – контратака – снова атака. Высоты переходили из рук в руки.

Шапошников слал доклады, всё более мрачные.

«Пехота атакует без поддержки артиллерии. Артиллерия бьёт по площадям, не зная точных позиций противника. Танки вязнут в болотах, пехота отстаёт».

«Потери за первый день – свыше 300 убитых и раненых. Высота Заозёрная не взята».

«Связь между частями отсутствует. Командиры полков не знают, что происходит у соседей. Управление боем потеряно».

Сергей смотрел на цифры потерь и думал: вот оно. Вот то, о чём предупреждал Малиновский. Вот то, что будет в сорок первом – только в тысячу раз хуже.

Триста убитых за день – на маленьком клочке земли, за две высоты. А сколько будет, когда придёт Германия? Сколько – когда фронт растянется на тысячи километров?

Он взял телефон, позвонил Шапошникову напрямую.

– Борис Михайлович, что там происходит?

– Бардак, товарищ Сталин, – голос Шапошникова был усталым. – Иначе не скажешь. Командиры не умеют управлять боем. Каждый действует сам по себе.

– Блюхер?

– Блюхер… – пауза. – Он храбрый человек, товарищ Сталин. Но это не та война, к которой он привык. Гражданская война была двадцать лет назад. С тех пор – многое изменилось.

– Что делать?

– Остановить атаки в лоб. Провести нормальную разведку. Сосредоточить артиллерию, подавить огневые точки. И только потом – штурм. По‑человечески, а не по‑кавалерийски.

– Сколько времени?

– Три‑четыре дня. Если дадите.

– Даю.

6 августа 1938 года

Наступление возобновилось – после артподготовки, с нормальной разведкой, с координацией частей. Шапошников лично руководил штабом операции, оттеснив Блюхера на второй план.

Высоты взяли за два дня. Японцев отбросили за границу. К 11 августа бои прекратились.

Победа. Но какой ценой?

Сергей читал итоговый доклад Шапошникова:

'Потери советских войск: убито – 792 человека, ранено – 2752, пропало без вести – 96. Всего – 3640 человек.

Потери японцев: по оценкам – до 1500 убитых и раненых.

Потери техники: 46 танков (из 285 участвовавших), 5 самолётов'.

Три с половиной тысячи человек – за две высоты. За клочок земли у маленького озера.

И это – победа.

15 августа 1938 года. Москва

Шапошников вернулся из Хабаровска – осунувшийся, постаревший на несколько лет. Сел напротив Сергея, положил на стол толстую папку.

– Полный отчёт, товарищ Сталин. Все подробности.

– Своими словами – что увидели?

Шапошников помолчал, собираясь с мыслями.

– Армия не готова, товарищ Сталин. Не к большой войне – даже к локальному конфликту. То, что произошло на Хасане, – это приговор.

– Конкретнее.

– Связь. Её просто нет. Командиры не знают, что происходит в соседних частях. Управление боем ведётся по‑старинке – посыльными, сигнальными флажками. В двадцатом веке это не работает.

– Дальше.

– Взаимодействие. Пехота атакует без танков, танки – без пехоты, авиация – без связи с землёй. Каждый род войск воюет сам по себе.

– Ещё.

– Командиры. Они храбрые, товарищ Сталин. Но не обученные. Не знают тактики, не умеют читать местность, не понимают современного боя. Атакуют в лоб, несут потери, атакуют снова.

– Это можно исправить?

– Можно. Но нужно время. И – признание проблемы. Пока командиры думают, что всё в порядке, – ничего не изменится.

Сергей встал, подошёл к окну. Москва жила обычной жизнью – машины, пешеходы, летнее солнце. Никто не знал о боях на далёком озере. Никто не считал убитых.

– Что с Блюхером? – спросил он, не оборачиваясь.

– Блюхер… – Шапошников замялся. – Он не справился, товарищ Сталин. Растерялся, потерял управление. Если бы не вмешательство…

– Я понял.

В его истории Блюхера расстреляли. Обвинили в измене, в связях с японцами – бред, конечно. Просто нужен был виноватый.

Здесь – можно иначе. Снять, отправить в отставку, дать тихо дожить. Или – оставить, дать шанс исправиться?

Нет. Слишком рискованно. На Дальнем Востоке нужен другой человек.

– Блюхера отзываем в Москву, – сказал Сергей. – Кого на его место?

– Штерн, – не раздумывая ответил Шапошников. – Григорий Михайлович. Командовал интербригадами в Испании. Знает современную войну.

– Решено. Готовьте приказ.

Вечером Сергей сидел в кабинете, листал папку с отчётом Шапошникова.

Фотографии – окопы, воронки, тела. Сухие строчки – потери, расход боеприпасов, выход техники из строя.

Три с половиной тысячи человек. За две недели боёв. На участке фронта в несколько километров.

А что будет, когда фронт растянется от Балтики до Чёрного моря? Когда придут не японцы с винтовками, а немцы с танками и авиацией?

Он закрыл папку. Встал, прошёлся по кабинету.

Хасан – это урок. Жестокий, кровавый, но урок. Если его усвоить – можно спасти тысячи жизней в будущем. Если нет – всё повторится. Только в тысячу раз страшнее.

Связь – нужна. Координация – нужна. Подготовка командиров – нужна. Всё то, над чем он работал последние месяцы, – подтвердилось кровью.

Значит – работать дальше. Быстрее, упорнее, жёстче.

Три года до большой войны. Может быть – меньше.

Нужно успеть.

Глава 24
Радио

8 августа 1938 года

Радиозавод имени Козицкого встретил Сергея запахом канифоли и гулом станков.

Длинные цеха, ряды столов с паяльниками, женщины в серых халатах, склонившиеся над платами. На стенах – лозунги: «Дадим стране связь!», «Радио – оружие победы!». Портрет Ленина, портрет его самого – Сталина.

Директор завода – грузный, лысеющий, с капельками пота на лбу – семенил рядом, докладывал на ходу.

– План выполняем на сто четыре процента, товарищ Сталин. В июле выпустили триста двадцать радиостанций РБ, сто сорок – РСБ для авиации, восемьдесят танковых…

– Сколько из них прошли военную приёмку?

Директор запнулся.

– Военную приёмку?

– Сколько станций реально работают в полевых условиях? Не на стенде в тёплом цеху – а в танке, в окопе, в самолёте?

Пауза. Директор полез за платком, промокнул лоб.

– Товарищ Сталин, мы отгружаем продукцию согласно техническим условиям…

– Я спросил конкретно.

– Данных нет, товарищ Сталин. Это… это не наша компетенция. Мы производим, армия принимает.

Сергей остановился посреди цеха. Работницы за столами притихли, украдкой поглядывая в его сторону.

– Пойдёмте в лабораторию, – сказал он. – Хочу видеть, как работает ваша продукция.

Лаборатория – отдельное помещение в конце корпуса. Стеллажи с приборами, осциллографы, измерительные стенды. За столом – двое инженеров, молодых, в очках.

На столе перед ними – радиостанция РБ. Армейская полевая рация, основа связи пехотных подразделений.

– Включите, – сказал Сергей.

Инженер щёлкнул тумблером. Станция загудела, засветился индикатор. Из динамика – треск, шипение.

– Связь с приёмной станцией, – приказал Сергей. – В соседнем здании.

– Сейчас, товарищ Сталин.

Инженер покрутил ручку настройки. Треск усилился, потом сквозь него прорезался голос – искажённый, едва разборчивый.

– … база, приём… повторите… не слышу…

– Расстояние? – спросил Сергей.

– Двести метров, товарищ Сталин.

Двести метров – и уже помехи. А в бою расстояния – километры. Плюс шум моторов, разрывы снарядов, лязг гусениц.

– Увеличьте дистанцию.

Второй инженер взял переносной приёмник, вышел из здания. Через пять минут – доклад: пятьсот метров, связь есть, но неустойчивая. Через десять минут – километр, связь потеряна.

Директор стоял бледный, молчал.

– Паспортная дальность? – спросил Сергей.

– Десять километров, товарищ Сталин, – выдавил директор.

– Десять километров. А реальная – один. В десять раз меньше.

Он подошёл к столу, взял рацию в руки. Тяжёлая, угловатая, с торчащими ручками и тумблерами. Неудобная.

– Почему?

Ответил один из инженеров – тот, что помоложе. Голос дрожал, но говорил честно:

– Радиолампы, товарищ Сталин. Ленинградский ламповый завод даёт нам лампы с разбросом параметров. Каждая партия – как лотерея. Ставим в схему – работает или нет, заранее не знаем.

– Дальше.

– Антенны. По техусловиям – штыревая антенна четыре метра. В реальности такую не развернёшь – демаскирует, цепляется за всё. Укорачивают до двух метров – и дальность падает вчетверо.

– Ещё?

– Питание. Батареи – тяжёлые, громоздкие, садятся быстро. Солдаты экономят – включают рацию раз в час, на пять минут. Какая тут связь?

Сергей отложил рацию. Посмотрел на директора.

– Вы знали об этом?

– Товарищ Сталин, мы производим согласно техническим условиям…

– Я спросил: знали?

Пауза. Директор опустил глаза.

– Знал. Но план есть план. Если задерживать продукцию на доработку – план сорвём.

– И вы предпочли гнать брак?

– Не брак, товарищ Сталин! Технические условия выполнены! Если армия неправильно эксплуатирует…

– Армия эксплуатирует на войне. В грязи, под огнём, в мороз. Если ваша рация не работает в таких условиях – это не рация. Это железный ящик с лампочками.

Сергей обернулся к инженерам.

– Вы двое. Что нужно, чтобы станция реально работала на десять километров?

Молодой инженер переглянулся с коллегой. Потом заговорил:

– Первое – стабильные лампы. Нужен входной контроль, отбраковка. Или – новые лампы, с металлокерамикой, как у немцев. Но их у нас не производят.

– Второе?

– Переработать схему выходного каскада. Повысить мощность передатчика. Это увеличит расход батарей, но даст дальность.

– Третье?

– Антенна. Разработать складную, телескопическую – как удочка. Легко раскладывается, легко прячется. У американцев такие есть, я видел в журнале.

– Сколько времени на доработку?

– Если дадут людей и ресурсы – три месяца. Опытная партия к ноябрю.

Сергей кивнул.

– Будут люди. Будут ресурсы. Ваши фамилии?

– Инженер Лосев, товарищ Сталин.

– Инженер Минц.

– Лосев, Минц – с завтрашнего дня возглавляете группу доработки. Полномочия – любые. Нужны специалисты – берите. Нужны материалы – требуйте. Отчёт – мне лично, каждые две недели.

Директор побагровел.

– Товарищ Сталин, это мои подчинённые…

– Были ваши. Теперь – мои.

После лаборатории – ламповый цех.

Здесь было жарче и шумнее. Гудели печи, где выдувались стеклянные баллоны. Тянулись конвейеры с крошечными деталями – сетками, анодами, катодами. Женские руки – ловкие, быстрые – собирали лампы одну за другой.

Сергей остановился у стенда контроля. Работница – пожилая, с усталыми глазами – вставляла готовые лампы в испытательный прибор. Стрелка дёргалась, лампа отправлялась в одну коробку или в другую.

– Сколько брака? – спросил Сергей.

– Процентов двадцать, товарищ Сталин, – ответила работница. – Иногда больше.

– Почему?

– Стекло неоднородное. Вакуум не держит. Сетка кривая. Много причин.

Двадцать процентов брака. Каждая пятая лампа – в мусор. А оставшиеся – с разбросом параметров, который убивает дальность рации.

Рядом с конвейером стоял мастер – седой, в промасленном халате. Сергей подозвал его.

– Скажите честно: можно делать лучше?

Мастер помедлил. Покосился на директора, который маячил в дверях.

– Можно, товарищ Сталин. Но нужно время на каждую операцию. Сейчас – норма: сто ламп в смену. Если делать качественно – пятьдесят. План не выполним.

– А если увеличить штат вдвое?

– Тогда выполним. Но где взять людей? И оборудование? У нас печей не хватает, вакуумных насосов не хватает, стекла не хватает…

Всё не хватало. Везде – узкие места, дефицит, нехватка.

Сергей достал блокнот, записал.

– Что ещё нужно, кроме людей и оборудования?

– Технология, товарищ Сталин. Немцы делают лампы с металлокерамическим баллоном – прочнее, стабильнее. Мы – только стекло. Если бы освоить…

– Есть образцы немецких ламп?

– Есть несколько. Из трофейной техники, из Испании.

– Покажите.

В техническом кабинете мастер разложил на столе несколько радиоламп. Советские – стеклянные, хрупкие, с тонкими ножками. Немецкие – в металлических корпусах, компактные, крепкие.

– Вот, товарищ Сталин. Видите разницу?

Сергей взял немецкую лампу в руки. Тяжелее, чем советская. И явно надёжнее – такую не разобьёшь случайным ударом.

– Можете скопировать?

– Скопировать – можем. Но нужно оборудование для металлообработки. Нужны специальные изоляторы. Нужны инженеры, которые понимают в СВЧ‑технике.

– Где их взять?

Мастер пожал плечами.

– В Москве, может быть. В Ленинграде – нет таких. Уехали кто куда.

Уехали. Или – арестованы, расстреляны, сосланы. Кадровый голод, который Сергей унаследовал вместе с телом Сталина.

Он сделал ещё одну запись в блокноте.

– Хорошо. Готовьте список – что нужно для освоения металлокерамических ламп. Люди, оборудование, материалы. Через неделю – мне на стол.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

Вечером – совещание в директорском кабинете.

За столом – директор завода, главный инженер, начальники цехов. Лица – напряжённые, испуганные. Ждали разноса.

Сергей не стал их разочаровывать.

– Товарищи, я скажу прямо. То, что я сегодня видел, – это не производство. Это имитация производства. Вы выпускаете рации, которые не работают. Лампы, которые ломаются. Батареи, которые садятся за час. И отчитываетесь о выполнении плана.

Директор открыл рот – Сергей остановил его жестом.

– Молчите. Я не закончил. В следующей войне – а она будет – связь станет решающим фактором. Командир, который не может связаться с подчинёнными, – не командир. Армия без связи – толпа с ружьями. И вы – лично вы – несёте ответственность за то, чтобы эта связь была.

Он положил на стол блокнот.

– Вот что будет дальше. Первое: план по валу отменяется. Вместо него – план по качеству. Каждая радиостанция должна пройти полевые испытания перед отгрузкой. Не работает на заявленную дальность – назад, в цех.

– Но, товарищ Сталин, это сорвёт поставки…

– Пусть лучше сорвутся поставки, чем сорвётся война. Второе: группа Лосева и Минца получает приоритет. Всё, что им нужно, – давать без разговоров. Третье: ламповый цех – удвоить мощности. Найду вам оборудование, найду людей. Ваше дело – запустить.

– Сроки?

– Три месяца. К ноябрю – новая рация с реальной дальностью десять километров. К февралю – серийное производство. Вопросы?

Вопросов не было.

– И последнее. Директор.

Грузный человек вздрогнул.

– Да, товарищ Сталин?

– Вы остаётесь на своём месте. Пока. Если через три месяца ничего не изменится – пеняйте на себя.

Ночной поезд в Москву.

Сергей сидел в купе, смотрел в тёмное окно. За стеклом – огни станций, перелески, редкие деревни.

На столике – папка с документами. Отчёт Филина из НИИ ВВС, пришедший днём.

'По данным разведки, Германия начала серийное производство истребителя Bf‑109E. Новая модификация оснащена двигателем мощностью 1175 л. с. (против 960 у Bf‑109D). Скорость – до 570 км/ч. Вооружение – две 20‑мм пушки и два пулемёта.

Прогноз: к началу 1939 года Люфтваффе получит не менее 500 машин данного типа. К середине 1940‑го – до 2000′.

Пятьсот семьдесят километров в час. Две пушки. Две тысячи машин.

А советский И‑16 – четыреста сорок километров в час, два пулемёта. И новый истребитель – ещё только в чертежах.

Отставание росло. Не сокращалось – росло. Немцы работали быстрее, эффективнее, целеустремлённее.

Сергей отложил папку, потёр глаза.

Радио – одна проблема. Самолёты – другая. Танки – третья. Снаряды, обмундирование, топливо, подготовка командиров – четвёртая, пятая, десятая.

И на всё – три года. Тысяча с небольшим дней.

Успеет ли?

В дверь купе постучали. Проводник – с чаем в подстаканнике.

– Не желаете, товарищ?

Сергей взял стакан. Горячий, обжигающий – хорошо.

– Спасибо.

– Через четыре часа – Москва, товарищ. Отдыхайте.

Проводник ушёл. Сергей отхлебнул чай, смотрел в окно.

Отдыхать. Легко сказать.

Но он попытался – откинулся на полку, закрыл глаза.

Завтра – совещание авиаконструкторов. Поликарпов, Яковлев, Лавочкин. Три человека, от которых зависит, будет ли у СССР истребитель, способный драться с «Эмилем».

Потом – доклад Берии по испанским специалистам. Восемьдесят человек уже работают на заводах, ещё двести – на подходе.

Потом – Карбышев с отчётом по полигону. Штурмовые батальоны формируются, учения идут каждую неделю.

Потом – Малиновский с программой курсов для командиров. Первый поток – в сентябре.

Тысяча дел. Тысяча дней.

Поезд стучал колёсами, покачивался на стрелках. За окном – темнота, редкие огни, бескрайняя ночная Россия.

Сергей заснул – тяжёлым, тревожным сном, в котором кричали радиостанции, которые не работали, и падали самолёты, которых не успели построить.

Утром – Москва. Кремль. Кабинет.

На столе – свежая почта. Сводки, докладные, шифровки.

Одна – от Малиновского, из Валенсии.

«Ситуация критическая. Республиканский фронт на Эбро трещит. Потери катастрофические. Эвакуация последних специалистов – в ближайшие недели. Прошу разрешения на экстренный вывоз».

Испания. Он почти забыл о ней за радиолампами и штурмовыми батальонами. А война там продолжалась – и проигрывалась.

Сергей взял ручку, написал резолюцию:

«Разрешаю. Вывозить всех. Технику, документы, людей. Сроки – минимальные».

Положил бумагу в папку «исполнено». Взял следующую.

Работа продолжалась.