Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 61 страниц)

Глава 18
Связь

3 мая 1939 года. Москва, Наркомат обороны

Здание на Фрунзенской набережной, громадное, серое, с колоннадой, которая придавала ему сходство с провинциальным театром, непомерно разросшимся, Сергей посещал нечасто. Не потому что избегал, а потому что предпочитал вызывать военных к себе, в Кремль, где стены давили на посетителей, а не на хозяина. Но сегодня приехал сам. Тухачевский попросил – не настоял, не потребовал, а именно попросил, что само по себе было событием. Маршал не просил. Маршал формулировал, предлагал, иногда спорил. Но не просил. Значит, важно.

«Товарищ Сталин, прошу вас посетить штаб для ознакомления с результатами командно‑штабных учений по связи. Вопрос не помещается в доклад – нужно видеть».

Нужно видеть. Тухачевский знал, как говорить со Сталиным: не льстить, не уговаривать, а задеть профессиональное любопытство. Сергей, бывший сержант в теле диктатора, ценил это качество выше, чем сам Тухачевский мог предположить.

ЗИС остановился у бокового входа. Власик впереди, охрана следом. Коридоры наркомата длинные, гулкие, с высокими потолками и запахом казённой краски, которым пахнут все военные учреждения мира. Командиры в коридорах навытяжку, каменные лица, прижатые к бёдрам руки. Сталин в наркомате событие. Последний раз он был здесь четыре месяца назад, в январе, и за эти четыре месяца коридоры перекрасили, полы отциклевали, а в приёмной начальника Генштаба повесили новые шторы. Армия готовилась к визиту вождя так же, как к инспекции: тратя силы на внешнее и забывая о главном.

Тухачевский ждал в большом зале совещаний, том самом, где проводились военные советы и штабные игры. Зал был преобразован: вместо длинного стола с зелёным сукном три рабочих места, оборудованных радиостанциями, телефонными аппаратами и полевыми картами. У дальней стены большая карта Ленинградского военного округа, исчерченная красными и синими стрелками. Рядом доска с таблицами и графиками. И люди: восемь командиров в полевой форме, связисты с наушниками, два стенографиста.

Тухачевский стоял у карты, высокий, прямой, в тёмно‑зелёном маршальском кителе без орденов (он надевал ордена только на приёмы, считая их цацками). Лицо сосредоточенное, с тем выражением холодной увлечённости, какое появлялось у него, когда речь заходила о вещах, в которых он разбирался лучше всех.

– Товарищ Сталин, – он козырнул коротко, без каблучного щёлка, – разрешите доложить.

Сергей кивнул и сел на стул, поставленный для него у стены, в стороне, не во главе, как наблюдатель, а не председатель. Это было намеренно: он хотел видеть, а не руководить. Тухачевский оценил, едва заметным движением бровей.

– Мы провели серию командно‑штабных учений. Тема: управление стрелковым корпусом в наступательной операции. Условия приближённые к реальным. Три дня, без перерывов, с имитацией боевой обстановки. – Тухачевский повернулся к карте. – Корпус наступает здесь, условно Карельский перешеек. Три дивизии в линию, резерв танковая бригада. Задача прорвать укреплённую полосу и выйти на оперативный простор. Стандартная задача, стандартное решение. Вопрос: как работает управление.

Он сделал паузу и посмотрел на Сергея.

– Ответ: не работает.

⁂

Следующий час Тухачевский показывал, методично, детально, беспощадно.

Первое рабочее место: штаб корпуса. Командир корпуса (условный, его роль играл комбриг из оперативного управления) получал вводные: противник контратакует на правом фланге, левофланговая дивизия задерживается, артиллерия не может обеспечить поддержку, потому что потеряла связь с передовым наблюдателем.

– Смотрите. – Тухачевский указал на часы. – Вводная поступила в девять ноль‑ноль условного времени. Командир корпуса принял решение в девять двадцать. Решение правильное: перебросить резервный батальон на правый фланг, левофланговой дивизии – ускорить продвижение. Двадцать минут на принятие решения – приемлемо. Теперь: сколько времени прошло, пока это решение дошло до исполнителей?

Он повернулся к доске и ткнул указкой в график.

– Приказ на переброску резервного батальона дошёл до командира батальона через час сорок. Приказ левофланговой дивизии дошёл через два часа двадцать. Корректировка артиллерийского огня через три часа десять минут.

Сергей посмотрел на цифры. Час сорок. Два двадцать. Три десять. Простые числа. За каждым катастрофа.

– Почему?

Тухачевский повернулся к связистам. Те, двое молодых лейтенантов, красные от смущения и от присутствия двух высших руководителей страны одновременно, стояли у радиостанции.

– Покажите, – сказал Тухачевский.

Связист сел за рацию. Надел наушники. Начал вызывать – монотонно, методично: «Берёза, Берёза, я Дуб, приём. Берёза, Берёза, я Дуб, приём.» Тишина. Шипение. Треск помех. «Берёза, Берёза, я Дуб, приём.»

Прошла минута. Две. Три. На четвёртой – ответ, хриплый, с провалами: «Дуб, я – Берёза, слышу плохо, приём.»

– На учениях четыре минуты. – Тухачевский покачал головой. – В идеальных условиях, в здании, без помех, без обстрела, без мороза. В поле от десяти до сорока минут на установление устойчивой связи. Если она вообще установится. Добавьте время на кодирование и раскодирование приказа – наши связисты работают с шифрблокнотами, на каждое сообщение пятнадцать‑двадцать минут. Добавьте ошибки при передаче, в среднем две на каждое пятое сообщение, которые нужно распознать и повторить. Добавьте пропускную способность: одна радиостанция обслуживает одну линию, а командиру корпуса нужно связаться с тремя дивизиями, артиллерией, тылом и соседями одновременно.

Он повернулся к Сергею.

– Итого: решение, принятое командиром за двадцать минут, доходит до исполнителя за два часа. Противник за два часа проходит пять‑десять километров. Когда приказ наконец исполняется – обстановка уже изменилась. Приказ устарел. Нужен новый. На него ещё два часа. Армия воюет с двухчасовым запаздыванием. Это не управление. Это вчерашняя газета.

⁂

Тухачевский перешёл ко второму рабочему месту, штаб дивизии. Здесь картина была ещё хуже.

Связь штаба дивизии с полками телефонная, проводная. Кабель на катушках, тянется вручную. Связисты‑кабельщики, бойцы, обученные за три месяца по ускоренной программе, половина из которых не умела сращивать оборванный кабель в полевых условиях. На учениях кабель «обрывали» (условно) каждые двадцать минут – имитация артобстрела. Время восстановления – от сорока минут до двух часов. Всё это время дивизия была слепа и глуха.

Радиосвязь резервная, аварийная. Раций в дивизии по штату двенадцать, по факту четыре‑шесть. Из них работоспособных две‑три.

– Вот здесь. – Тухачевский ткнул указкой в таблицу на доске. – Укомплектованность радиосредствами по округам. Ленинградский сорок один процент. Киевский тридцать восемь. Белорусский сорок четыре. Среднеазиатский двадцать два. В среднем по РККА тридцать шесть процентов. Это от штатной потребности, которая сама по себе занижена в два‑три раза относительно того, что требует современный бой.

– Я слышал эти цифры. – Сергей кивнул. – В декабре, на совещании по промышленности.

– Цифры вы слышали. – Тухачевский кивнул. – Но я хочу, чтобы вы увидели, что за ними стоит. Разрешите?

Он подошёл к третьему рабочему месту. Здесь стояли два стола друг напротив друга – «штаб полка» и «штаб батальона». Между ними пять метров. На столе «штаба полка» радиостанция, телефон, карта. На столе «штаба батальона» ничего. Пустой стол.

– Это реальность командира батальона в наступлении. – Тухачевский обвёл рукой пустой стол. – Ни рации, ни телефона. Связь с полком: посыльный. Пешком двадцать минут, верхом десять, если не убьют по дороге. Связь с ротами: голос. Командир орёт, если рота в пределах слышимости. Если не в пределах, посыльный. Или никак.

Он помолчал.

– Командир батальона в наступлении слепой и глухой человек, который принимает решения на основании того, что видит собственными глазами. Радиус видимости в лесу пятьдесят метров. На открытой местности до километра, если не дымят разрывы. Он не знает, что делает сосед. Не знает, где артиллерия. Не знает, что приказал командир полка двадцать минут назад. Он воюет один – в тысяча девятьсот тридцать девятом году, имея средства связи тысяча девятьсот четвёртого.

Сергей молчал. Не потому что нечего было сказать, а потому что Тухачевский был прав, и перебивать правду было бы глупо.

– Немцы, – Тухачевский заговорил жёстче, – имеют радиостанцию в каждом танке. В каждом. Командир танкового взвода, четыре машины, управляет боем по радио. Командир роты слышит каждый свой взвод. Командир батальона слышит каждую роту. Это другая война. Это война, в которой решения принимаются за минуты, а не за часы. Мы воюем с телеграфом. Они с радио. Разница как между конницей и танками.

⁂

Они остались вдвоём. Тухачевский отпустил офицеров и связистов, и в большом зале наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием выключенных, но ещё тёплых радиостанций. Запах: нагретый бакелит, канифоль, мужской пот. Запах штаба – любого штаба, в любой стране, в любую эпоху.

Сергей подошёл к карте. Ленинградский округ: леса, озёра, болота, финская граница. Красные стрелки: направления ударов, синие: позиции условного противника. Стандартная схема, которую мог нарисовать любой слушатель академии.

– Михаил Николаевич. – Сергей повернулся к нему. – Что нужно?

Тухачевский подошёл. Встал рядом, выше Сергея на голову, худой, прямой, как шомпол.

– Три вещи. Первое: радиостанции. Много. Не сотни, тысячи. Современные, компактные, надёжные. Свердловский завод даёт триста штук в месяц. Нужно – три тысячи. В десять раз больше. Это новые заводы, новые линии, новые кадры. Время: полтора‑два года.

– Я знаю. – Сергей кивнул. – Свердловский завод расширяется. Горьковский запускается в этом году. К сорок первому выйдем на тысячу в месяц. Может быть, полторы.

– Полторы тысячи это минимум. Немцы производят пять тысяч в месяц.

– Я знаю.

Тухачевский кивнул. Не удовлетворённо, а принимая к сведению.

– Второе: кадры. Связисты. У нас нет школы связистов как таковой, есть курсы, на которых учат нажимать кнопки. Нам нужны специалисты, которые понимают радио, умеют работать в условиях помех, знают кодирование, умеют обслуживать аппаратуру в поле. Это не три месяца курсов, а год академии. Я предлагаю создать Академию связи – отдельную, со своим преподавательским составом, со своей учебной базой.

– Подготовьте проект. На стол через месяц.

– Уже готов. – Тухачевский достал из‑под карты папку и положил на стол, тонкую, аккуратную, с машинописным текстом. – Я работал над этим три месяца. Структура, штаты, программа, бюджет. Здесь всё.

Сергей взял папку, пролистал. Сорок страниц, подробных, с таблицами, расчётами, ссылками на немецкий и французский опыт. Серьёзная работа. Не импровизация маршала, а системный проект, над которым Тухачевский, видимо, сидел ночами.

– Третье. – Тухачевский помедлил, и тон его изменился, стал осторожнее, как голос человека, ступающего на тонкий лёд. – Организация. Структура войск. Связь это не только рации. Это способ управления. А способ управления определяет структуру. И здесь…

Он помедлил. Сергей почувствовал, интуицией, выработанной за три с половиной года чтения людей на расстоянии вытянутой руки, что сейчас Тухачевский скажет то, ради чего всё это было затеяно. Связь, учения, демонстрация: всё было прелюдией. Подводкой к главному.

– Здесь нужны механизированные корпуса, – сказал Тухачевский.

Вот оно.

Сергей не изменился в лице. Не потому что не удивился, а потому что ждал. Механизированные корпуса были навязчивой идеей Тухачевского с начала тридцатых. Крупные танковые соединения – по пятьсот‑тысяче танков, с мотопехотой, артиллерией на механической тяге, собственной авиацией. Стальной кулак, способный прорвать фронт и уйти в глубокий рейд по тылам противника. Теория глубокой операции – детище Тухачевского, его гордость, его одержимость.

И его ошибка. Частичная, но принципиальная.

Сергей знал, из обрывков будущего, из книг, читанных в госпитале, что мехкорпуса образца сорок первого года стали одной из крупнейших катастроф начального периода войны. Не потому что идея была плоха, идея была правильна. А потому что корпуса создали без инфраструктуры: без связи, без тылового обеспечения, без обученных штабов, без ремонтных баз. Тысяча танков без радиосвязи – это стадо стальных мамонтов, которые не слышат друг друга и бредут каждый в свою сторону. Тысяча танков без горючего – металлолом на обочине.

– Механизированные корпуса. – Сергей произнёс это ровно. – Расскажите.

Тухачевский расправил плечи, едва заметно, как боец перед атакой.

– Два экспериментальных корпуса. По пятьсот танков, с мотопехотой на бронетранспортёрах, с самоходной артиллерией, с авиационной поддержкой. И с полноценной радиосвязью сверху донизу, от командира корпуса до командира танка. Именно поэтому я начал со связи – потому что без связи мехкорпус бессмыслен. Это не танковая бригада, ведомая в атаку флажком, – это корпус, который действует на глубину пятьдесят‑сто километров, и если связь оборвётся, он потеряется в оперативном пространстве и будет уничтожен по частям.

Логика безупречная. От связи к мехкорпусу, от раций к танковому кулаку. Тухачевский выстроил цепочку, в которой каждое звено вело к следующему, и отказать было трудно, потому что каждое звено в отдельности – правильное.

Но Сергей видел то, чего не видел Тухачевский: не звенья, а пропасть между замыслом и реальностью.

– Михаил Николаевич. – Он говорил медленно. – Вы только что показали мне, что армия не может управлять стрелковым корпусом. Три дивизии, и связь рассыпается. Приказы идут два часа. Командир батальона слепой и глухой. И вы предлагаете создать механизированный корпус – пятьсот танков, которые двигаются в десять раз быстрее пехоты, на глубину в десять раз больше, с требованиями к связи в десять раз выше?

Тухачевский сжал челюсть. Едва заметно, но Сергей видел.

– Именно поэтому связь в первую очередь. – Маршал не отступал. – Я не предлагаю создать корпуса завтра. Я предлагаю начать. Разработать структуру, опробовать на учениях, обкатать связь, подготовить штабы. Два года минимум.

– Два года это сорок первый. – Сергей замолчал.

Повисла тишина. Тухачевский не знал, что стоит за этими словами – не мог знать. Для него «сорок первый» было просто число. Для Сергея – дата. Дата, после которой всё, что не было готово, будет оплачено кровью.

– Я не отказываю. – Сергей выдержал паузу. – Но ставлю условие. Сначала связь. Сначала штабная культура. Сначала научите командиров управлять тем, что есть: стрелковым корпусом, артиллерийской дивизией, обычной пехотной дивизией. По радио, в реальном времени, без двухчасового запаздывания. Когда это заработает – тогда мехкорпуса. Не раньше.

– А если не заработает?

– Тогда мехкорпуса тем более не заработают.

Тухачевский промолчал. Он был достаточно умён, чтобы признать правоту аргумента. И достаточно упрям, чтобы не отступить.

– Я принимаю условие. – Тухачевский кивнул. – Но прошу разрешения на формирование штабной группы, десять человек, которые разработают структуру мехкорпуса на бумаге. Без выделения танков, без реальных подразделений. Только проект. Чтобы к тому моменту, когда связь заработает, мы были готовы.

Сергей подумал. Десять человек на бумажный проект – это ничего. Ни танков, ни денег, ни ресурсов. Только мозги и время. А Тухачевский получает то, что ему нужно: официальное разрешение думать о мехкорпусах. Направление сохранено. Движение продолжается. Маршал не уходит обиженным.

– Разрешаю. – Сергей кивнул. – Штабная группа. Десять человек. Проект структуры, штатов, связи, тыла. К октябрю на мой стол.

Тухачевский кивнул. В его холодных серых глазах, привыкших к сопротивлению, мелькнуло что‑то похожее на удовлетворение. Не победа, но и не поражение. Перемирие. Временное, как все перемирия.

⁂

На обратном пути – в машине, по набережной, вдоль Москвы‑реки, блестевшей на майском солнце, – Сергей думал.

Тухачевский прав и неправ одновременно. Прав в главном: механизированные соединения это будущее войны. Танковый клин, ударяющий в глубину, это то, что немцы через четыре месяца продемонстрируют в Польше и что через два года обрушат на Советский Союз. Танковые группы Гудериана, Гота, Клейста – стальные тараны, ломающие фронты, окружающие армии, парализующие тылы. Против этого нужен ответ – и ответ тоже должен быть танковым. Мехкорпуса. Тухачевский прав.

Но неправ в сроках и в последовательности. В реальной истории (Сергей помнил это смутно, но главное помнил) мехкорпуса создали в сороковом‑сорок первом, торопливо, некомплектно, без связи, без тылов, без обученных штабов. В первые недели войны мехкорпуса бросали в контрудары, и они гибли. Тысячи танков: уничтоженные, брошенные, сломавшиеся на марше, заблудившиеся без связи, оставшиеся без горючего. Не потому что танки были плохие – Т‑34 был лучше немецких. Не потому что танкисты были трусы – они дрались отчаянно. А потому что управление рассыпалось, связь не работала, штабы не умели координировать движение сотен машин.

Тухачевский хотел избежать этого. Хотел начать сейчас, в тридцать девятом, чтобы к сорок первому корпуса были готовы. Логика безупречна, если бы не одно «но»: ресурсы. Каждый танк в мехкорпусе это танк, не отданный в стрелковую дивизию для непосредственной поддержки пехоты. Каждая рация – не отданная командиру батальона, который сейчас воюет голосом. Каждый офицер штабной группы – не обучающий связистов в Ленинградском округе, где через полгода, возможно, начнётся война.

Приоритеты. Всегда приоритеты. Проклятое слово, которое означало: выбери, кто умрёт. Не «кого спасти», а «кого не спасти». Отдать ресурсы мехкорпусам значит отнять у пехоты. Отдать пехоте значит задержать мехкорпуса. Идеального решения нет. Есть наименее плохое.

Сергей выбрал: сначала связь. Фундамент. Научить армию говорить, а потом бегать. Тухачевский получил штабную группу, десять человек и бумагу. Мехкорпуса останутся проектом до тех пор, пока связь не станет реальностью. Это не отказ. Это отсрочка. И Тухачевский это понимал – потому и не спорил. Потому и принял.

Но к октябрю будет проект. И к октябрю же будет конфликт. Потому что Тухачевский не остановится на бумаге. Он захочет танки, людей, полигон. Он захочет два экспериментальных корпуса, настоящих, со сталью и моторами. И тогда – придётся говорить начистоту. О приоритетах. О ресурсах. О том, что важнее – глубокая операция в теории или работающая связь в практике.

Разговор, который Сергей откладывал. Но который неизбежно состоится.

Машина свернула к Спасским воротам. Кремль, кабинет, папки. На столе проект Академии связи, сорок страниц. Хороший проект. Правильный проект. Проект, за которым стоит маршал, способный его реализовать.

Сергей подписал первую страницу: «Согласен. Доработать с учётом замечаний Генштаба и представить на утверждение. Срок: 1 июня 1939 г.»

Глава 19
Верфь

10 мая 1939 года. Ленинград – Кронштадт

Весна на Балтике пахла иначе, чем в Москве. Не сиренью и тополиным пухом, а солью, мазутом и мокрым железом. Запах порта, запах флота, запах города, который жил кораблями, как Москва жила бумагами. Сергей вдыхал этот воздух, стоя на мостике катера, и думал о том, что последний раз был здесь семь недель назад, в марте, в мороз, когда залив стоял подо льдом. Теперь лёд ушёл, вода была свинцово‑серой, живой, с мелкой рябью от северо‑западного ветра, и Кронштадт вырастал из неё не крепостью, как зимой, а рабочим городом, с дымами из труб, суетой буксиров и треском клёпки, который был слышен за километр.

Исаков ждал на пристани, как в марте, в чёрном кителе и фуражке. Но лицо изменилось: под глазами тени, скулы обострились, на висках седина, которой семь недель назад не было. Или Сергей не заметил. Семь недель не срок для обычного человека, но для человека, получившего приказ построить флотилию из ничего, целая жизнь.

– Товарищ Сталин. – Исаков козырнул, и в голосе, обычно ровном и лекторском, Сергей уловил нечто новое: не страх, не бодрость для начальства, а нетерпение. – Прошу на верфь.

Не на базу. На верфь. Сергей отметил: в марте Исаков говорил «база», теперь «верфь». Слово сменилось, потому что сменилась суть. Кронштадт перестал быть только базой хранения, он стал местом, где строили.

Поехали не на катере, а на машине, по дамбе, мимо казарм, складов и пирсов, вдоль гранитной набережной, помнившей ещё кронштадтских матросов семнадцатого года. Охрана, привычные четыре тени, в машине позади. Исаков сел рядом с Сергеем и заговорил быстро, по‑флотски, без предисловий.

– За семь недель: отобраны восемь речных барж грузоподъёмностью от трёхсот до пятисот тонн. Шесть с волжских пароходств, две с ленинградских речных линий. Все на верфи, все в работе. Первая, «Б‑1», уже на стапеле, корпус усилен, палуба срезана, монтируется орудийная платформа. Вторая и третья – на подходе, разбираем надстройки. Остальные пять – в очереди.

– Орудия?

– Сомов подготовил четыре комплекта. Две шестидюймовки Канэ прошли ревизию, стволы в пределах допуска. Одна восьмидюймовая, береговая, с форта Риф, демонтирована и доставлена. И одна девятидюймовая мортира, самая тяжёлая, девять тонн ствол, с форта Красная Горка. Последняя – проблема: для неё нужна платформа с усиленным подкреплением, обычная баржа не выдержит отдачу.

– А снаряды?

Исаков посмотрел на него и улыбнулся. В первый раз на памяти Сергея улыбнулся, тонко, одними уголками губ, как улыбается человек, у которого есть хорошая новость.

– Снаряды, товарищ Сталин, готовы. Первая партия: сто двадцать перезаряженных шестидюймовых. Новые метательные заряды, пироксилиновый порох, казанское производство. Лабораторные испытания пройдены. Пристрелочные стрельбы на следующей неделе.

Сто двадцать. Из четырёх тысяч сто двадцать. Капля. Но первая капля. Порох, который три месяца назад был проблемой на бумаге, стал порохом в гильзе. Цепочка от совещания шестого февраля через Бакаева и его централит, через казанский завод, через Воронова, который гнал и контролировал каждую партию, цепочка замкнулась. Ещё не вся, ещё нужны тысячи, но первое звено встало на место.

– Хорошо. – Сергей кивнул. – Покажите.

⁂

Верфь занимала западную часть кронштадтского порта: три сухих дока, стапельную площадку и длинный ангар из гофрированного железа, построенный, судя по виду, ещё до революции. Перед ангаром хаос, организованный хаос, который отличает стройку от беспорядка: штабеля стальных листов, бухты троса, сварочные аппараты на тележках, бочки с суриком, ящики с заклёпками. И люди, десятки людей в робах, фуфайках, брезентовых фартуках, с масками сварщиков, кувалдами, гаечными ключами. Грохот стоял такой, что разговаривать можно было только крича.

В первом сухом доке стояла «Б‑1».

Сергей остановился на краю дока и смотрел вниз. Баржа, плоскодонная, широкая, с обрубленным носом и низкими бортами, была уже не баржей. Надстройку срезали до палубы. Борта нарастили стальными листами, грубо, на заклёпках, с потёками сурика на швах. В носовой части, на специально сваренной платформе из двутавровых балок, стояло орудие.

Сергей узнал силуэт сразу: шестидюймовка Канэ на тумбовой установке, с полукруглым орудийным щитом. Старая, тяжёлая, основательная. Пушка, полвека ждавшая на складе, стояла на палубе речной баржи и выглядела так, будто всю жизнь ждала именно этого.

– Красавица, – сказал кто‑то рядом, и Сергей обернулся.

Невысокий человек в промасленной робе, с чёрными от масла руками и лицом, на котором сажа и усталость перемешались до неразличимости. Возраст неопределённый: то ли сорок, то ли шестьдесят. Глаза живые, с прищуром мастера, оценивающего работу.

– Главный инженер верфи Дымов, – представил Исаков. – Ведёт все работы по переоборудованию.

Дымов вытер руку о робу, жест скорее символический, чем практический, и протянул Сергею. Сергей пожал. Рука была жёсткая, мозолистая, горячая.

– Товарищ Сталин. – Дымов говорил хриплым голосом, без подобострастия, как говорят люди, привыкшие объяснять начальству, почему то, что начальство хочет, невозможно. – «Б‑1» готова на семьдесят процентов. Корпус усилен – дополнительные шпангоуты, подкрепления под орудийную платформу. Платформу сварили из корабельной стали, двадцатимиллиметровой, что нашли на складе, и закрепили болтами к кильсонам. Орудие установлено, пристреляно по горизонту. Но есть проблемы.

– Какие?

– Первая: отдача. Шестидюймовка при выстреле даёт отдачу в двадцать тонн. Баржа пятьсот тонн водоизмещения. Посчитайте: каждый выстрел сдвинет баржу на полметра‑метр. При стрельбе на траверз кренит на семь‑восемь градусов. Это на спокойной воде. На волне больше. Расчёт будет работать на палубе, которая ходит под ногами. Точность соответствующая.

– Решение?

– Мёртвые якоря. Встаём на позицию, бросаем четыре якоря – нос, корма, оба борта. Натягиваем цепи. Баржа стоит как вкопанная, или почти. Крен при выстреле два‑три градуса. Терпимо. Но это значит, баржа неподвижна на позиции. Не маневрирует, не уклоняется. Стоит и стреляет, как береговая батарея, только на воде.

– Это и требуется, – сказал Сергей.

Дымов посмотрел на него быстрым, оценивающим взглядом человека, который впервые слышит от начальства не «переделайте», а «именно так».

– Вторая проблема: защита. Борта десять миллиметров. Обшивка, не броня. Пробивается из крупнокалиберного пулемёта, не говоря о снарядах. Экипаж открыт. Орудийный щит прикрывает только спереди. С бортов, с кормы ничего.

– Нарастите борта. – Исаков явно слышал эти проблемы не в первый раз. – Стальные листы, двадцать миллиметров по ватерлинии, десять выше. Это не бронирование, это противоосколочная защита. От прямого попадания не спасёт, но от пулемётов и осколков достаточно.

– Где взять сталь? – спросил Дымов.

– Я обеспечу. – Сергей записал в блокнот: «Ижорский завод, стальной лист 20 мм, 50 тонн, для Кронштадта. Через Воронова. Приоритет.»

Через Воронова. Начальник ГАУ третий месяц – и за эти месяцы пороховая промышленность сдвинулась с места больше, чем за предыдущий год при Кулике. Воронов не кричал «Тюрьма или ордена», а считал, требовал, проверял. Тихий, основательный, неумолимый. Каждый отчёт с цифрами, каждый приказ с контролем исполнения, каждая задержка с именем виновного и планом исправления. Армия начинала это чувствовать, медленно, как корабль чувствует смену курса: не сразу, но неотвратимо.

⁂

Они спустились в док по железной лестнице, скользкой от масла и влаги. Палуба «Б‑1» была железной пустыней: ни надстроек, ни мачт, только плоская поверхность с вырезами под люки и орудийная платформа в носу. Пахло суриком, сваркой и морем. Под ногами – стальные листы, скреплённые заклёпками, отдающие холодом даже сквозь подошвы сапог.

Сергей подошёл к орудию. Шестидюймовка Канэ вблизи казалась огромной: ствол длиной в два человеческих роста, казённик массивный, с рычагами затвора, тяжёлый, как сейфовая дверь. На стволе клеймо: «Обуховский сталелитейный заводъ. 1911 г. № 47». Ять в слове «заводъ» – буква из другой эпохи, из другой страны, которая построила это орудие для линкоров и крейсеров, а теперь, через двадцать восемь лет, оно стояло на барже и готовилось стрелять по финским казематам.

Рядом с орудием ящики. Деревянные, с трафаретной маркировкой, свежей, белой краской по тёмному дереву. Сергей открыл один. Внутри, в промасленной бумаге, лежали снаряды, шестидюймовые, бронебойные, с медными ведущими поясками. Тяжёлые, каждый по сорок с лишним килограммов. Корпуса обуховская сталь 1910‑х годов. А вот гильзы новые. Латунные, блестящие, без патины, с маркировкой «КПЗ 1939», Казанский пороховой завод, тридцать девятый год. Новый порох в старых снарядах. Связь времён, буквальная, осязаемая, лежащая в ящике на палубе баржи.

– Пристрелку проведём на следующей неделе. – Исаков подошёл ближе. – Полигон, акватория у острова Сескар. Закрытый район, наблюдателей не будет. Стреляем по скальному берегу, замерим рассеивание, проверим баллистику. Если заряды работают штатно – начнём перезарядку основной партии.

– Сколько снарядов в основной партии?

– Воронов утвердил спецификацию: тысяча двести шестидюймовых, четыреста восьмидюймовых, сто пятьдесят девятидюймовых. Всего тысяча семьсот пятьдесят. Из них перезаряжены на сегодня сто двадцать шестидюймовых. Остальные по мере поступления пороха с Казани.

Тысяча семьсот пятьдесят. Снарядов крупного калибра, бронебойных, способных расколоть бетонный каземат, больше, чем любая страна Балтийского региона могла выставить, кроме, может быть, Германии. И все с царскими корпусами и советским порохом. Двадцать восемь лет на складе, и теперь оживают. Если хватит пороха.

Если хватит пороха. Всегда если.

⁂

Второй док: «Б‑2» и «Б‑3». Здесь работа была в начальной стадии: срезали надстройки, газовые резаки шипели оранжевым пламенем, искры летели веером, рабочие в брезентовых масках походили на инопланетян из фантастических романов, которые Сергей читал в другой жизни, в двадцать первом веке, между дежурствами и госпиталем.

Дымов вёл экскурсию деловито, без прикрас.

– «Б‑2» под вторую шестидюймовку. Будет готова через три недели. «Б‑3» под восьмидюймовую. С ней сложнее: орудие весит восемнадцать тонн, нужна усиленная платформа и подкрепления корпуса. Четыре‑пять недель. Остальные по графику, последняя к сентябрю.

– К сентябрю, – повторил Сергей. Два месяца запаса до ноября. Достаточно, если не будет задержек. А задержки будут, потому что задержки бывают всегда. Сталь не придёт вовремя, рабочих не хватит, кран сломается, чертёж окажется с ошибкой. Законы промышленности непреклонные, как законы физики, и знание будущего их не отменяет.

– Десантные баржи? – спросил Сергей.

– В ангаре, – ответил Исаков. – Пойдёмте.

Ангар длинный, полутёмный, с запахом сосновой стружки и столярного клея, неожиданным среди стали и мазута. Здесь стояли три баржи, обычные речные, плоскодонные, с низкими бортами. Но в носовой части каждой прорезь, и в прорези откидная стальная рампа. Аппарель. Простейшая конструкция: стальной лист на петлях, откидывающийся вперёд и ложащийся на причал или берег. По нему бегом, с оружием, сто пятьдесят‑двести человек за три‑четыре минуты. Или грузовик. Или лёгкий танк, если баржа выдержит.

– Идея американская. – Исаков говорил с той прямотой, к которой Сергей уже привык. – У нас ничего подобного не было. Ни чертежей, ни опыта. Мои инженеры нашли в библиотеке Военно‑морской академии американский журнал «Marine Engineering» за тридцать седьмой год, статью о десантных судах для Корпуса морской пехоты. Оттуда – принцип аппарели. Остальное – сами.