Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 61 страниц)

Сергей подошёл к баржу. Постучал по рампе. Гулкий, металлический звук. Сталь тонкая, шесть‑восемь миллиметров, не броня, но достаточно, чтобы не пробило мелким осколком. Петли массивные, кованые, с болтами толщиной в палец. Лебёдка ручная, с храповиком, для подъёма и опускания рампы.

– Сколько готово?

– Три здесь. Ещё четыре на Адмиралтейском заводе в Ленинграде, переоборудуют из портовых лихтеров. К августу будет двенадцать. К октябрю – двадцать, как вы приказали.

Двадцать барж. По двести человек каждая. Четыре тысячи бойцов первого эшелона, на воде, в движении, под прикрытием канонерок, которые долбят береговые укрепления девятидюймовыми снарядами. Потом второй эшелон, третий. За двое суток дивизия на берегу. Со своей артиллерией, с танками, с боеприпасами.

Если всё пойдёт по плану.

Если.

⁂

Обедали в офицерской столовой морской базы: борщ, котлеты, компот. Просто, сытно, по‑флотски. Сергей ел молча, думая. Исаков сидел напротив и ждал – он знал, что после осмотра Сталин будет говорить, и молчание перед разговором часть ритуала.

– Иван Степанович. – Сергей отодвинул тарелку. – Вы понимаете, для чего всё это?

– Я думаю, что понимаю, товарищ Сталин.

– Скажите.

Исаков сложил руки на столе, привычка, которую Сергей заметил ещё в марте: так моряк кладёт руки на штурвал, готовясь к повороту.

– Финляндия. Десантная операция. Высадка на южное побережье – Хельсинки или подходы к нему. Канонерки подавляют береговую оборону, десантные баржи высаживают пехоту. Классическая амфибийная операция, только с нестандартными средствами. Вместо линкоров баржи с царскими пушками. Вместо десантных кораблей речные лоханки с рампами. – Исаков помедлил. – Красивая, дерзкая авантюра.

– Почему авантюра?

– Потому что мы делаем то, чего никто никогда не делал. Десантная операция такого масштаба, тысячи людей, десятки кораблей, требует опыта. У нас его нет. Требует специальных судов, у нас их нет, мы строим из того, что есть. Требует координации между флотом, авиацией и сухопутными войсками, а мы ни разу не проводили совместных учений такого масштаба. Каждый элемент по отдельности возможен. Всё вместе уравнение с десятью неизвестными.

Сергей слушал. Исаков говорил правду, ту самую правду, которую Сергей ценил выше бодрых рапортов. Всё, что сказал Исаков, было верно. И всё, что сказал Исаков, не меняло решения.

– Иван Степанович, вы знаете, что произойдёт, если мы пойдём через Карельский перешеек?

Исаков молчал. Он знал, не то, что знал Сергей, не историю, которой ещё не было, но знал как военный профессионал. Перешеек узкий, укреплённый, с линией бетонных ДОТов, с минными полями, с артиллерийскими позициями, пристрелянными до метра. Штурм перешейка кровавая мясорубка. Тысячи убитых за каждый километр. Месяцы топтания на месте. Мировой позор.

– Десант не авантюра. – Сергей говорил спокойно. – Это способ не убить двести тысяч человек на перешейке. Это способ обойти линию Маннергейма, а не пробивать её лбом. Да, риск. Да, неизвестные. Но цена ошибки при десанте – тысячи. Цена ошибки при лобовом штурме – сотни тысяч. Арифметика.

Исаков кивнул. Не соглашаясь, а принимая. Разница, которую Сергей давно научился отличать.

– Мне нужны учения. – Сергей наклонился вперёд. – Десантные учения. Полного масштаба. Погрузка, переход морем, высадка на необорудованный берег. Канонерки, стрельба по береговым целям. Всё вместе, одновременно, как в реальной операции. Когда?

– Август, – ответил Исаков без паузы. Видимо, думал об этом давно. – К августу будет достаточно барж и канонерок для учебной высадки. Место: остров Гогланд. Закрытый район. Условный противник: морская пехота Балтфлота.

– Утвердите с Шапошниковым. Генштаб должен знать – в рамках необходимого. Детали: только вы, Шапошников и я.

– Понял, товарищ Сталин.

⁂

На обратном пути, катер через залив, потом машина в Ленинград, потом поезд в Москву, Сергей смотрел в окно и думал о Дымове. О главном инженере верфи, который строил канонерки из речных барж и не задавал вопросов «зачем». Который сказал «красавица», глядя на пушку 1911 года на палубе грузовой баржи. Который знал все проблемы, отдачу, крен, защиту, сталь, и решал их не жалобами, а работой.

Страна была полна такими людьми. Инженерами, мастерами, рабочими, которые строили, чинили, изобретали не потому что приказали (хотя и приказали тоже), а потому что умели и хотели. Дымов, Кошкин, Дегтярёв, Бакаев – люди, на которых держалось всё. Не на Сталине, не на Тухачевском, не на Молотове, а на тех, кто стоял у станка, у чертёжной доски, у кульмана и делал.

А его задача, задача человека в кремлёвском кабинете, была простой: не мешать. И обеспечить. Сталь, порох, время, приоритет. Расчистить дорогу и не стоять на ней.

За окном поезда ночная Россия. Леса, поля, деревни с тусклыми огнями. Полустанки, мелькающие в темноте, как вспышки далёких фонарей. Мирная страна. Ещё мирная.

В Кронштадте восемь барж, которые становились канонерками. Двадцать барж, которые становились десантными средствами. Тысяча семьсот пятьдесят снарядов, которые ждали нового пороха. Люди, которые работали без выходных, без надбавок, без понимания зачем, потому что приказ есть приказ, и потому что они были теми, кто строит, а не теми, кто спрашивает.

К ноябрю, если хватит пороха, стали, времени, у Балтийского флота будет то, чего не было ни у одного флота мира: импровизированная, уродливая, невозможная по всем учебникам десантная флотилия. С царскими пушками. С советским порохом. С аппарелями, срисованными из американского журнала.

И с командой, которая верила, или хотя бы не отказывалась верить, что всё это имеет смысл.

Поезд шёл в Москву. Колёса стучали ровно, размеренно, как метроном, отсчитывающий дни. До ноября шесть месяцев.

Глава 20
Двойная игра

17 мая 1939 года. Москва, Кремль

Молотов положил на стол папку, тонкую, в бежевом картоне, с грифом «Совершенно секретно» и номером, написанным от руки фиолетовыми чернилами. Сел напротив Сергея, поправил пенсне, единственный жест, выдававший в нём волнение, и сказал:

– Они прислали делегацию.

– Кто?

– Англия и Франция. Совместная военная миссия для переговоров о взаимопомощи в случае агрессии в Европе.

Сергей откинулся в кресле. За окном майский вечер, длинные тени на кремлёвских стенах, запах сирени из Александровского сада. Москва жила весной, тёплой, щедрой, с белыми ночами, которые ещё не наступили, но уже чувствовались в том, как медленно темнело небо.

– Состав делегации?

Молотов раскрыл папку.

– Англичане: адмирал Дрэкс. Сэр Реджинальд Планкетт‑Эрнле‑Эрле‑Дрэкс, – Молотов произнёс это с каменным лицом, хотя фамилия звучала как пародия. – Командир береговой обороны в отставке. Полномочий на подписание соглашений не имеет. Инструкция из Форин Оффис: «Вести переговоры как можно медленнее».

– Как можно медленнее, – повторил Сергей.

– Дословно. Наша разведка получила копию инструкции через агента в Лондоне. Цитирую: «Британское правительство не желает принимать на себя какие‑либо конкретные обязательства, которые могли бы связать ему руки при любых обстоятельствах. Делегация должна вести переговоры с максимальной осторожностью и не давать никаких обещаний, выходящих за рамки общих деклараций».

Тишина. Сергей смотрел на Молотова, Молотов на папку. Оба понимали: это не переговоры. Это спектакль. Лондон и Париж посылали делегацию не для того, чтобы договориться, а для того, чтобы создать видимость переговоров: чтобы припугнуть Гитлера, чтобы успокоить собственные парламенты, чтобы выиграть время, которого у них не было.

– Как добираются?

– Пароход, – сказал Молотов, и в его голосе впервые мелькнуло что‑то похожее на сарказм. – Коммерческий рейс из Тилбери до Ленинграда. Шесть дней в пути. Не самолётом, не крейсером, обычным пароходом, через Северное море и Балтику, с заходом в порты. Когда Риббентроп летал к Муссолини обсуждать военный союз – он летел на личном «Кондоре» Гитлера. Восемь часов. А эти шесть дней на пароходе.

– Скорость показывает серьёзность намерений, – сказал Сергей.

– Именно.

Он встал, подошёл к карте. Европа, знакомая, расчерченная, с карандашными пометками Шапошникова, которые никто не стирал. Германия, коричневое пятно, разросшееся до неприличия: Австрия, Судеты, Чехословакия, Мемель. Польша зелёная, обречённая, зажатая. И между ними – пустое пространство, называвшееся «коллективная безопасность» и не существовавшее в природе.

– Вячеслав Михайлович, – сказал Сергей, не оборачиваясь, – расскажите мне про Берлин.

Молотов достал из портфеля вторую папку, толще первой, в сером картоне.

– Зондаж идёт два месяца. Через торгпреда Бабарина, через посла Мерекалова. Немцы осторожны, но заинтересованы. Шнурре, начальник восточноевропейского отдела МИДа, намекнул Бабарину, что Берлин готов обсуждать «нормализацию отношений» в самом широком смысле. Формулировка намеренно расплывчата, но смысл ясен: они хотят нашего нейтралитета. Перед Польшей.

– Сроки?

– Шнурре торопится. Что логично: если Гитлер планирует вторжение в Польшу на сентябрь, ему нужна гарантия, что мы не ударим с востока. Значит, пакт должен быть подписан до конца августа.

Сергей повернулся от карты.

– Три месяца.

– Три месяца, – подтвердил Молотов. – Мы можем тянуть, можем ускорять. Рычаг в наших руках.

– Два рычага, – поправил Сергей. – Англо‑французская делегация первый. Пока мы ведём переговоры с Западом, Берлин нервничает. Чем дольше мы разговариваем с Дрэксом – тем выше цена, которую Гитлер готов заплатить за наш нейтралитет.

– А второй?

– Время. Каждый день, пока идут переговоры, день подготовки. Кошкин доделывает танк. Дегтярёв штампует автоматы. Карбышев тренирует штурмбаты. Исаков строит канонерки. Нам нужен каждый день, и переговоры, обе линии, дают нам эти дни.

Молотов кивнул. Он понимал логику. Дипломат до мозга костей, он всю жизнь играл в шахматы, где фигуры государства, а пешки народы. Ему не нужно было объяснять, что переговоры это оружие, что слова за столом убивают не хуже пуль на поле боя, и что мастерство дипломата измеряется не красноречием, а результатом.

– Как принимаем делегацию?

– По высшему разряду, – сказал Сергей. – Банкеты, экскурсии, театры. Ворошилов главой нашей делегации. В полной парадной форме, со всеми орденами. Пусть англичане увидят, что мы относимся серьёзно. Пусть видят – и докладывают в Лондон.

– А переговоры?

– Будут долгими. Мы предложим конкретный план: совместные действия в случае агрессии, определённое количество дивизий, точные направления ударов. Англичане не смогут ответить, у них нет полномочий. Французы тем более. Мы будем спрашивать: «Готовы ли вы пропустить наши войска через Польшу и Румынию?» – и они будут мяться, отводить глаза и просить консультаций с Лондоном. Неделя за неделей.

– А тем временем…

– А тем временем Шнурре будет получать сигналы, что Москва теряет терпение. Что англичане нас разочаровывают. Что мы открыты к другим вариантам.

Молотов снял пенсне, протёр стёкла платком, надел обратно.

– Двойная игра, – сказал он.

– Двойная игра, – подтвердил Сергей. – С одним важным условием: мы не блефуем. Если Запад предложит реальный союз – с войсками, с обязательствами, с правом прохода через Польшу – мы подпишем. Союз с Англией и Францией против Гитлера – лучший из возможных вариантов. Но они не предложат. Потому что для этого нужно мужество, а мужества у Чемберлена нет.

– А у Даладье?

– У Даладье – тем более. Он сидит за линией Мажино и думает, что бетон спасёт Францию. Не спасёт.

Молотов убрал папки в портфель – аккуратно, по одной, застегнул замки.

– Я начну подготовку к приёму делегации. Программа, размещение, протокол. Ворошилову – предупредить?

– Предупредите. Пусть готовится. И отдельно продолжайте линию с Берлином. Шнурре намекает, мы намекаем в ответ. Никаких обязательств, никаких обещаний. Только готовность разговаривать.

– Понял.

Молотов встал, взял портфель. У двери обернулся.

– Товарищ Сталин, – его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, не страх, а нечто более глубокое – осознание масштаба. – Вы понимаете, что если мы подпишем пакт с Гитлером, история нас не простит?

Сергей посмотрел на него. Молотов стоял в дверном проёме, невысокий, в тёмном костюме, с портфелем, с лицом, которое ничего не выражало и выражало всё.

– История, Вячеслав Михайлович, прощает победителей. А проигравших не спрашивает. Наша задача победить. Методы вторичны.

Молотов кивнул и вышел. Дверь закрылась тихо, с мягким щелчком.

Сергей остался один. Кабинет тихий, пустой, с запахом одеколона Молотова и весеннего воздуха из приоткрытого окна. На столе две папки: англо‑французская и немецкая. Два пути, которые вели в одну точку: к сентябрю тридцать девятого, когда мир расколется пополам.

В реальной истории, той, которую Сергей помнил, пакт Молотова‑Риббентропа был подписан двадцать третьего августа. Через три месяца. Секретный протокол разделил Восточную Европу: Прибалтика, Финляндия, восточная Польша, Бессарабия – советская сфера. Остальное немецкая. Сделка с дьяволом, за которую СССР клеймили десятилетиями.

Здесь то же самое. Те же условия, те же сроки, тот же дьявол. Разница в подготовке. В тысячах автоматов, которые Дегтярёв штамповал в Коврове. В танке, что Кошкин доводил в Харькове. В штурмбатах, которые Карбышев гонял по карельским лесам. В канонерках, что Исаков клепал из речных барж в Кронштадте. В золоте Тамдытау, если Малышев его уже нашёл.

Только когда Гитлер повернётся на восток, он встретит не ту армию, которую встретил в сорок первом. Другую. Готовую. Или, по крайней мере, более готовую, чем тогда.

За это, за каждый лишний танк, за каждый лишний автомат, за каждого лишнего обученного бойца – стоило платить любую цену. Даже цену сговора с Гитлером.

Сергей закрыл окно. Сирень пахла слишком сладко для кабинета, в котором принимались такие решения.

⁂

Поскрёбышев принёс вечернюю почту в девять, три папки, разложенные по степени срочности: красная полоса, синяя, без полосы. Красная всегда первая.

Шифровка из Берлина, от военного атташе: «По данным агентуры, вермахт начал скрытое развёртывание на польском направлении. Переброска частей из Чехословакии в Силезию и Померанию. Формирование новых моторизованных соединений. Активизация воздушной разведки вдоль польской границы. Ориентировочная дата завершения сосредоточения: конец августа».

Конец августа. Всё сходилось, как в учебнике, как в тех книгах по истории, которые Сергей читал в другой жизни, в другом теле, в казарме под Ростовом, где тридцатисемилетний сержант Волков листал страницы и не подозревал, что через несколько месяцев окажется в теле человека, решавшего судьбы мира.

Вторая шифровка из Лондона: «Английское правительство ведёт тайные контакты с Берлином через бизнес‑круги. Обсуждается возможность экономического соглашения: германские гарантии британских колониальных интересов в обмен на признание германской сферы влияния в Восточной Европе. Участники: Вильсон, Вольтат, Хадсон».

Сергей прочитал дважды. Значит, Чемберлен не просто медлил с переговорами – он вёл свою двойную игру. Пока его делегация плыла на пароходе в Ленинград, сам премьер‑министр торговался с Гитлером за спиной собственного парламента. Восточная Европа разменная монета. Польша, Прибалтика, может быть, часть СССР – всё это можно было отдать, если Гитлер пообещает не трогать Британскую империю.

Цинизм? Нет, политика. Та самая политика, которую Сергей ненавидел и которой занимался каждый день. Потому что не заниматься ею значило проиграть. А проигрыш: двадцать семь миллионов мёртвых.

Он открыл синюю папку. Сводка по военной промышленности за апрель. Цифры, таблицы, графики.

И‑180: выпущено тридцать две машины (план – сорок). Брак снизился до пятнадцати процентов (было тридцать). Горьковский завод после визита подтянулся. Шаблоны на каждом рабочем месте. Чертежи напечатаны. Контролёры работают. Поликарпов прислал бригаду инженеров, которые стоят рядом с рабочими и объясняют. Медленно, но работает.

ППД: Ковровский завод вышел на восемьсот единиц в месяц. Штампованная ствольная коробка в серии. Качество приемлемое. К осени шесть тысяч автоматов. Хватит на штурмбаты, егерей и передовые подразделения. На всю армию нет. Но на всю армию пока и не нужно.

А‑32: Кошкин доводит коробку передач. Новые синхронизаторы из хромомолибденовой стали, которую варят в Запорожье. Испытания в июне. Если пройдут, государственные испытания осенью. Если пройдут и они, серия к весне сорокового. Если. Много «если», за каждым люди, станки, материалы, время.

Канонерки: Исаков доложил из Кронштадта: четыре баржи на верфи, ещё две на подходе. Первая пушка, шестидюймовая Кане, образца девяносто второго года, установлена на головной барже. Испытательные стрельбы через две недели. Снаряды проверены, баллистические таблицы рассчитаны, поправки на возраст пороха введены.

Каждая строчка кирпич в стене, которую он строил между страной и сорок первым годом. Стена росла, медленно, криво, с трещинами, но росла.

Сергей закрыл папку, погасил лампу. Майская ночь короткая, светлая, с синим небом на севере – не темнело до конца. Белые ночи приближались, и вместе с ними лето, несущее войну на Дальнем Востоке, пакт в Москве и новый мир, в котором правила будут писать те, у кого больше дивизий.

Глава 21
Дальний Восток

25 мая 1939 года. Москва, Кремль

Шапошников развернул карту, не европейскую, привычную, а другую: огромную, на двух столах, сдвинутых вместе, от Байкала до Тихого океана. Монголия, Маньчжурия, Корея, Сахалин. Пространства, в которых терялся масштаб: от Читы до Владивостока три тысячи километров, от Улан‑Батора до ближайшей железнодорожной станции пятьсот. Степь, сопки, безлюдье, редкие нитки дорог и одна, единственная, железная дорога: Транссиб, тонкая линия, связывающая европейскую Россию с Дальним Востоком. Перережь её, и всё, что восточнее Читы, окажется отрезано, как палец от руки.

– Вот здесь, – Шапошников показал карандашом, – река Халхин‑Гол. Граница Монголии и Маньчжоу‑го. Спорный участок: монголы считают границу по реке, японцы по деревне Номонхан, двадцать километров западнее. Конфликт тлеет с прошлого года: мелкие стычки, перестрелки, разведка боем. Квантунская армия наращивает силы.

– Сколько? – спросил Сергей.

– По данным разведки, пехотная дивизия, два танковых полка, авиация. Конкретно, двадцать третья пехотная дивизия генерала Комацубары. Боеспособная, укомплектованная, с опытом боёв в Китае.

Сергей знал больше, чем Шапошников. Знал, что конфликт перерастёт в полноценное сражение: тысячи убитых с обеих сторон, танковые бои, воздушные схватки, артиллерийские дуэли. Знал, что в реальной истории японцы атаковали в мае – и советское командование было застигнуто врасплох: авиация уступала, резервов не было, связь работала отвратительно. Жуков, присланный из Москвы, вытянул ситуацию, но ценой огромных потерь и нервов.

Здесь Сергей готовился с весны. Тихо, без шума, без объявлений. Приказы шли через Генштаб обычным порядком: «плановое усиление дальневосточной группировки», «ротация личного состава», «передислокация учебных полков». Формулировки казённые, скучные. За ними реальность.

– Борис Михайлович, – сказал Сергей, – доложите, что мы передвинули.

Шапошников надел пенсне и раскрыл блокнот, маленький, в кожаном переплёте, с мелким бисерным почерком, в котором каждая цифра стояла на своём месте, как солдат в строю.

– Первое. Авиация. Три истребительных полка переброшены из Забайкалья на аэродромы Тамцаг‑Булак и Баин‑Тумен. Всего сто восемьдесят машин. И‑16, последних серий, с моторами М‑62. Плюс бомбардировочный полк, СБ, сорок машин. Аэродромы подготовлены: полосы укатаны, топливо завезено, боекомплект на складах.

– Пилоты?

– Частично из «испанцев». Двенадцать лётчиков с боевым опытом, рассредоточены по эскадрильям. Остальные строевые, хорошо подготовленные, но без боевого опыта.

– Второе?

– Стрелковая бригада, усиленная артиллерийским дивизионом, выдвинута из Читы в район Баин‑Тумена. Официально учения. Реально резерв, готовый к переброске на границу за двое суток. Плюс танковая бригада, БТ‑7, пятьдесят шесть машин. Стоит под Ундурханом, замаскирована.

– Связь?

– Вот здесь хуже. Проводная: одна линия от Тамцаг‑Булака до границы, ненадёжная: столбы деревянные, провод старый, монгольские пастухи срезают на нужды хозяйства. Радиосвязь есть, но станций мало, девять комплектов на весь район. Частоты открытые, японцы слушают. Шифровальных машин ни одной. Заказал в Москве, обещают к июлю.

– Июль поздно. Связь первое, что нужно исправить. Без связи Жуков будет слеп и глух. Радиостанции из резерва Московского округа, пятнадцать комплектов, самолётом, немедленно. Шифровальщиков из школы НКВД, лучших, отправить поездом завтра. Связь должна работать до начала боёв, не после.

Шапошников записал. Не возражал, знал, что Сергей прав. Связь на Хасане в прошлом году была катастрофой: полки не знали, где соседи, артиллерия стреляла по своим, авиация бомбила пустые позиции. Штабы теряли управление через час после начала боя и восстанавливали через сутки. Повторение недопустимо.

– Медицина?

– Полевой госпиталь в Тамцаг‑Булаке. Хирургическая бригада одна. Медикаменты: минимальный запас.

– Одна хирургическая бригада на весь район? Борис Михайлович, если начнётся серьёзный бой, потери будут сотни. Одна бригада не справится.

– Дополнительные бригады можно перебросить из Читы. Три дня–

– Три дня раненый не проживёт. Ещё две бригады самолётом. Вместе с радиостанциями. В одном борту.

Шапошников записал. Привык: товарищ Сталин думал о вещах, о которых генералы не думали. Связь, медицина, снабжение: тыл, серая, незаметная работа, без которой фронт не фронт, а бойня.

– И последнее, – сказал Сергей. – Жуков.

Шапошников поднял глаза от блокнота. Его лицо, обычно непроницаемое, выразило что‑то похожее на удивление.

– Жуков? Георгий Константинович?

– Он. Назначаю его заместителем командующего Первой армейской группой. С правом принятия оперативных решений на месте. Приказ сегодня.

Шапошников помолчал. Потом, осторожно, как ступают по тонкому льду:

– Товарищ Сталин, Жуков – комдив. Способный, энергичный, но… резкий. Конфликтный. С начальством не ладит, подчинённых давит. В Белорусском округе на него три рапорта от командиров дивизий: за грубость, за самоуправство, за нарушение субординации.

– Знаю.

– Тогда почему он?

Сергей подошёл к карте. Провёл пальцем по линии Халхин‑Гола – тонкой синей нитке среди жёлтого степного пространства.

– Потому что там нужен человек, который принимает решения. Быстро, жёстко, не оглядываясь на Москву. Степь не штабной кабинет. Приказ из Москвы идёт двое суток, а бой длится два часа. Там нужен командир, который возьмёт ответственность на себя – и не отдаст. Жуков такой. Он груб, он давит, он не терпит возражений. Но он побеждает.

– Откуда вы знаете, что он побеждает? – спросил Шапошников. – Он не командовал в бою ничем крупнее полка.

Хороший вопрос. Честный. Откуда он знал? Из будущего, которое помнил обрывками: Жуков, маршал Победы, оборона Москвы, Сталинград, Курск, Берлин. Четыре Золотых Звезды, парад Победы на белом коне. Но сейчас май тридцать девятого, и Жуков никому не известный комдив с плохим характером и тремя рапортами за грубость.

– Интуиция, Борис Михайлович. И его послужной список. Посмотрите внимательно: каждое подразделение, которым он командовал, становилось лучшим в округе. Каждое. Он выжимает из людей максимум – иногда слишком жёстко, но максимум. А нам там нужен именно максимум.

Шапошников кивнул, неубеждённо, но дисциплинированно.

– Подготовьте документы, – сказал Сергей. – Жуков вылетает послезавтра. И ещё одно. Не предупреждайте командующего группой. Пусть Жуков появится… неожиданно. Так он лучше увидит реальное положение дел.

– Понял.

⁂

В тот же вечер шифровка в Читу, в штаб Забайкальского военного округа. «Комдиву Жукову Г. К. Немедленно прибыть Москву. Самолёт вылетает утром 27 мая. Подробности – при встрече».

Жуков получил шифровку в одиннадцать ночи – на учениях, в степи, в палатке, при свете керосиновой лампы. Адъютант, передавший бланк, потом рассказывал: комдив прочитал, перечитал, сложил бумагу вчетверо, убрал в нагрудный карман и сказал: «Учения продолжаются по плану. Я вернусь». Не спросил зачем, не выразил удивления. Просто принял к сведению и продолжил работу.

А пока шифровка летела из Москвы в Читу, в тысячах километров восточнее, в монгольской степи, на берегу мелкой, мутной, петляющей реки, японские сапёры вкапывали столбы для проволочного заграждения. На «спорном» участке, который Квантунская армия считала своим. Двадцать три пехотинца с винтовками Арисака стояли в охранении, глядя на запад, в сторону монгольских позиций. Ветер нёс пыль и запах полыни.

Степь. Плоская, бесконечная, от горизонта до горизонта ничего, кроме травы, песка и неба. Ни деревьев, ни холмов, ни укрытий. Земля, на которой негде спрятаться, ни танку, ни человеку. Идеальное поле для кавалерийской атаки, если бы на дворе стоял девятнадцатый век. В двадцатом идеальное поле для авиации: каждый грузовик, каждый взвод видны с воздуха как на ладони.

Донесения из Монголии ложились на стол Сергея каждые три дня, через Генштаб, через разведку, через советского военного советника при монгольской армии. Японцы усиливались. Перебрасывали из Маньчжурии артиллерию, подтягивали авиацию, строили полевые аэродромы. Двадцать третья дивизия, кадровая, испытанная в боях с китайцами, разворачивалась вдоль реки, как хищник перед прыжком.

Через Транссибирскую магистраль, единственную артерию, тянувшуюся сквозь всю Сибирь, шли эшелоны. Не парадные, не приметные: обычные товарные вагоны, крытые брезентом, с надписями «сельхозтехника» и «строительные материалы». Под брезентом ящики с боеприпасами, запчасти для танков, радиостанции, медикаменты, сухпайки. Шесть тысяч километров от Москвы до Читы, десять дней пути. Десять дней, в которые эшелон мог застрять на любом полустанке из‑за неисправного стрелочного перевода или пьяного машиниста.

Сергей знал по Хасану: эшелон, застрявший на полустанке, это батарея без снарядов и рота, которая жуёт сухари третий день.

Сергей поставил Ковалёва, наркома путей сообщения, тихого, незаметного человека с феноменальной памятью на расписания, контролировать каждый эшелон лично. Ковалёв не спрашивал зачем: получил приказ, кивнул и ушёл. Через двое суток Сергей получил первый рапорт: «Эшелон № 47: задержка двенадцать часов, станция Зима, неисправность стрелки. Устранено. Эшелон № 52: в графике. Эшелон № 58: отправлен с опережением на четыре часа». Ковалёв справлялся.

Когда Шапошников ушёл, Сергей остался с картой. Монголия, жёлтое пятно, бескрайняя степь без единого ориентира. Река Халхин‑Гол ниточка. Где‑то там, через несколько дней или недель, начнётся бой. Первый настоящий бой, в котором решения, принятые в этом кабинете, столкнутся с реальностью – с пылью, с кровью, с ошибками, которые убивают.

Жуков справится. Должен. На этом держалась вся ставка – на том, что обрывки будущего, которые Сергей помнил, не врали.

Небо над Москвой светлело – май, сумерки не наступали до полуночи. Где‑то далеко, за Уралом, за Байкалом, за тысячами километров степи и тайги, комдив Жуков ещё не знал, что его жизнь, и жизни тысяч людей, изменятся через сорок восемь часов. Приказ лежал на столе, ожидая подписи. Сергей взял ручку и расписался.

⁂

Двадцать седьмого мая – самолёт из Москвы в Читу. Жуков летел один, без адъютантов, с одним чемоданом и запечатанным пакетом, в котором лежали приказ о назначении и карта района Халхин‑Гола с пометками Шапошникова. Под крылом Урал, Западная Сибирь, Красноярск, Иркутск, Байкал. Огромная, немыслимая для европейца страна, которую нельзя было охватить ни глазом, ни умом. Двенадцать часов полёта, три посадки для дозаправки, один отказ мотора (левый, заменили свечу, полетели дальше).

В Чите Жуков не задержался. Два часа в штабе округа, изучить обстановку, получить последние разведданные, принять дела. Командующий округом генерал Штерн, спокойный, неторопливый, встретил его с настороженностью: появление столичного комдива с личным приказом Сталина не сулило ничего хорошего.

– Георгий Константинович, – Штерн говорил осторожно, – район Халхин‑Гола горячая точка, но пока не критичная. Пограничные стычки, не более. Не стоит ли подождать–

– Не стоит, – сказал Жуков. – Самолёт на Тамцаг‑Булак – когда?

– Утром.

– Ночью. Подготовьте.

Штерн проглотил возражение. Жуков не спрашивал разрешения, он информировал о решении. Разница, которую Штерн ощутил физически, как перепад давления.

Ночной перелёт в Монголию, четыре часа в темноте, в ТБ‑3, гремящем и вибрирующем, как жестяное ведро на ухабах. Под крылом ничего: степь, темнота, редкие огоньки юрт. Жуков не спал, сидел в пилотской кабине, смотрел в темноту и думал. О чём – не знал никто, кроме него самого.

Двадцать восьмого мая, в шесть утра, Жуков был на аэродроме Тамцаг‑Булак. Через час на командном пункте Первой армейской группы. Через два часа началось…