Текст книги "Пробуждение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 61 страниц)

Глава 35
Мятеж

Двадцать второго июня Сергей проснулся от странного ощущения.

Что-то было не так.

Он лежал в темноте, прислушиваясь. Тишина – обычная ночная тишина подмосковной дачи. Шелест листвы за окном, далёкий крик какой-то птицы. Ничего особенного.

И всё же.

Он посмотрел на часы: три сорок утра. До рассвета – больше часа.

Сергей встал, подошёл к окну. Территория дачи тонула в предрассветных сумерках. Посты охраны – на местах, огоньки папирос в темноте. Всё как обычно.

Почему тогда не спится?

Он вернулся к кровати, но ложиться не стал. Сел в кресло, закурил.

За последние дни Ежов вёл себя странно. Слишком тихо. После того срыва – «это предательство!» – нарком исчез с горизонта. Не звонил, не просил аудиенций, не присылал докладов.

Берия докладывал: Ежов пьёт, сидит на Лубянке, никого не принимает. Сломался? Возможно. Но что-то не давало покоя.

Сергей затушил папиросу, потянулся к телефону.

Связь с Лубянкой – прямой провод.

– Дежурный? Наркома.

– Товарищ Сталин, нарком отсутствует.

– Где он?

– Не могу знать, товарищ Сталин. Уехал три часа назад.

Три часа назад. В полночь.

– Куда уехал?

– Не докладывал, товарищ Сталин.

Сергей положил трубку.

Ежов уехал с Лубянки в полночь и не сказал куда. Это было необычно – нарком всегда оставлял координаты для связи.

Он снял трубку снова.

– Власика. Срочно.

Начальник охраны ответил через минуту – голос сонный, но быстро проясняющийся.

– Товарищ Сталин?

– Николай Сидорович, какая обстановка?

– Всё спокойно, товарищ Сталин. Посты на местах, периметр контролируется.

– Усиль охрану. Вдвое.

Пауза.

– Что-то случилось?

– Пока не знаю. Но будь готов.

– Слушаюсь.

Сергей положил трубку и подошёл к окну снова.

Небо на востоке начинало сереть. Скоро рассвет.

И тут он услышал – далёкий гул моторов.

Колонна шла по Рублёвскому шоссе без огней.

Пять грузовиков, три легковых машины. В кузовах – бойцы в форме НКВД, с винтовками и автоматами. Около ста человек.

В головной «эмке» сидел Ежов.

Он был трезв – впервые за много дней. Трезв и сосредоточен. Рядом – Фриновский, бледный, с папиросой в трясущихся пальцах.

– Николай Иванович, может, ещё не поздно повернуть?

– Поздно, – Ежов смотрел в темноту за окном. – Поздно с того момента, как он начал нас уничтожать.

– Но это же… это же…

– Это – единственный выход. Он хочет разрушить органы, разрушить всё, что мы создавали. Освобождает врагов, сажает наших людей. Ты видел приказы последних недель?

Фриновский молчал.

– Вчера он подписал список на освобождение двухсот человек, – продолжал Ежов. – Двухсот! Людей, которых мы годами ловили. Теперь они выйдут на свободу и будут мстить. Нам, нашим семьям.

– Но арестовать самого…

– Не арестовать. Изолировать. Временно. Пока не разберёмся.

Фриновский покачал головой, но промолчал.

План был простой. Охрана дачи – рота, около ста человек. Но ночью на постах – не больше тридцати. Остальные спят в казарме. Если действовать быстро, решительно – можно захватить периметр до того, как они проснутся.

А потом – разговор с хозяином. Убедить его, что он неправ. Что органы нужно беречь, а не громить. Что враги – повсюду, и нельзя распускать руки.

Убедить – или…

Ежов не додумывал эту мысль до конца.

– Сколько до дачи? – спросил он.

– Семь минут, – ответил водитель.

Власик поднял тревогу в четыре ноль три.

Телефон в казарме разрывался, бойцы вскакивали с коек, хватали оружие.

– Что происходит? – командир роты, капитан Круглов, застёгивал гимнастёрку на ходу.

– Колонна на подъезде, – Власик был спокоен, но глаза выдавали напряжение. – Пять грузовиков, около ста человек. Без предупреждения, без документов.

– НКВД?

– Похоже.

Круглов выругался.

– Что делаем?

– Занимаем позиции. Без приказа – не стрелять. Но если попытаются прорваться силой…

Он не договорил. Не нужно было.

Охрана дачи подчинялась напрямую Сталину, а не НКВД. Это было принципиально – ещё с двадцатых годов, когда угроза переворота была реальной. Люди Власика были отобраны лично, проверены многократно. Они не подчинялись никому, кроме хозяина.

Но против роты НКВД – хватит ли их?

Сергей наблюдал из окна второго этажа.

Колонна остановилась у ворот. В свете фар – фигуры в форме, оружие. Много оружия.

Рядом – Власик с биноклем.

– Ежов, – сказал он. – Лично. Вижу его у головной машины.

– Сколько людей?

– Около ста. Может, чуть больше.

– У нас?

– Тридцать два на постах. Ещё сорок в казарме, поднимаются.

Семьдесят два против ста. Плохой расклад.

– Тяжёлое оружие?

– У нас – два «максима» на вышках. У них – не вижу, но наверняка есть.

Сергей отступил от окна.

– Связь с Москвой?

– Проверяю, – Власик взял трубку, покрутил ручку. Лицо его изменилось. – Линия мертва.

– Перерезали?

– Похоже.

Значит, это не импровизация. Ежов готовился.

– Радио?

– Есть, но радист в казарме.

– Пусть передаст в Кремль: нападение на дачу, нужна помощь.

– Сделаю.

Власик исчез. Сергей остался у окна.

У ворот происходило движение. Ежов что-то говорил начальнику караула – тот отрицательно качал головой. Спор, жестикуляция.

Потом – Ежов махнул рукой. Бойцы из грузовиков начали выгружаться, рассредоточиваться.

Началось.

Начальник караула, сержант Петров, стоял у ворот и чувствовал, как потеет спина.

Перед ним – сам нарком внутренних дел. Маленький, нервный, с красными глазами. За ним – сотня вооружённых людей.

– Я приказываю открыть ворота, – повторил Ежов. – Это приказ наркома НКВД.

– Виноват, товарищ нарком, – Петров старался говорить ровно. – Без разрешения товарища Сталина не могу.

– Я и есть разрешение! Я – нарком!

– Охрана подчиняется только товарищу Сталину, товарищ нарком. Таков устав.

Ежов побагровел.

– Ты понимаешь, что делаешь? Это – неподчинение! Измена!

– Никак нет, товарищ нарком. Это – выполнение устава.

Пауза. Ежов смотрел на него – с ненавистью, с бессилием.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Ты сам выбрал.

Он повернулся к своим людям.

– По местам! Занять позиции! Готовиться к штурму!

Петров отступил за ворота, махнул своим. Бойцы заняли позиции за бетонными укрытиями, защёлкали затворы.

Четыре тридцать. Рассвет.

Сергей спустился на первый этаж. В холле – Власик, несколько командиров охраны.

– Радиограмму отправили?

– Да, товарищ Сталин. Кремль подтвердил приём. Помощь выслана.

– Сколько ждать?

– Час, минимум. Может – полтора.

Час. За час многое может случиться.

– Что Ежов?

– Окружает дачу. Готовится к штурму.

Сергей кивнул.

– Какие у него шансы?

Власик помедлил.

– Если пойдёт в лоб – потеряет половину людей на подходе. «Максимы» на вышках простреливают всё пространство до забора. Но если найдёт слабое место, если отвлечёт нас…

– Слабое место есть?

– Северная сторона. Там овраг, мёртвая зона для пулемётов. Если ударит оттуда…

– Укрепи.

– Уже. Но людей не хватает.

Сергей подошёл к окну, выглянул осторожно.

За оградой – движение. Люди Ежова занимали позиции, укрывались за деревьями, за машинами. Готовились.

Странное чувство – смотреть на собственную смерть, которая подбирается снаружи.

– Товарищ Сталин, – Власик подошёл ближе. – Вам лучше уйти в подвал. Там безопаснее.

– Нет. Я останусь здесь.

– Но если начнётся стрельба…

– Если я спрячусь – люди решат, что я боюсь. А я не боюсь.

Власик хотел возразить, но промолчал.

В четыре сорок пять Ежов отдал приказ.

Первая группа – двадцать человек – двинулась к воротам. Открыто, не прячась. В руках – бумаги, удостоверения.

– Именем Советской власти! – кричал командир во главе группы. – Откройте ворота! У нас ордер на арест!

С вышки ответил голос:

– Стоять! Ещё шаг – открываем огонь!

Группа остановилась. Командир махал бумагами, кричал что-то про законность и подчинение.

Отвлекающий манёвр. Сергей понял это сразу.

– Власик, северная сторона!

Начальник охраны уже бежал к выходу.

Северная сторона дачи примыкала к оврагу – глубокому, заросшему кустарником. Забор здесь был ниже, пулемётные вышки не доставали.

Вторая группа Ежова – человек тридцать – ползла по дну оврага. Тихо, без света.

Командовал Фриновский – бледный, с трясущимися руками, но упорный.

– Быстрее, – шипел он. – Быстрее!

До забора оставалось метров пятьдесят.

И тут – с вышки ударил прожектор.

Луч света мазнул по оврагу, выхватил фигуры в форме.

– Огонь!

Винтовочные выстрелы – резкие, хлёсткие. Люди в овраге попадали, кто-то закричал.

Фриновский вжался в землю, чувствуя, как пули свистят над головой.

– Назад! – заорал он. – Отходим!

Четыре пятьдесят.

Первая атака отбита. У Ежова – трое убитых, семеро раненых. У охраны – один легко раненный.

Но Сергей понимал: это только начало.

– Сколько у него осталось? – спросил он Власика.

– Человек девяносто боеспособных. Может – восемьдесят пять.

– У нас?

– Семьдесят один. Патронов – на час интенсивного боя.

Час. Помощь будет через час.

Если Ежов это понимает – попытается прорваться любой ценой. Пока не поздно.

Ежов стоял за грузовиком, кусая губы.

Провал. Первый удар – провал. Они были готовы, ждали.

Кто-то предупредил? Или просто – бдительность охраны?

Неважно. Важно – что делать дальше.

– Николай Иванович, – Фриновский подполз к нему, весь в грязи. – Надо отходить. Это безумие.

– Нет.

– Нас перебьют! Они готовы, у них позиция…

– Если отступим – нас перебьют потом. По одному. В камерах.

Ежов посмотрел на дачу. В окнах – движение, мелькают фигуры. Сталин там, за этими стенами. Человек, который решил его уничтожить.

Нет. Не отступать.

– Собери всех, – сказал он Фриновскому. – Одновременный удар. Со всех сторон.

– Но мы потеряем…

– Мы всё потеряем, если не прорвёмся. Давай.

Пять ноль пять.

Вторая атака началась без предупреждения.

Люди Ежова ударили одновременно – с юга, с востока, с запада. Бежали к забору, стреляли на ходу.

С вышек – ответный огонь. «Максимы» косили атакующих, но те не останавливались.

Сергей стоял у окна, смотрел.

Это было… страшно. Люди умирали там, за оградой. Советские люди, в советской форме. Гибли – за что? За безумие одного человека?

– Товарищ Сталин, отойдите от окна!

Власик оттащил его в сторону. Вовремя – стекло брызнуло осколками, пули ударили в стену.

– Они прорываются на восточном участке! – крикнул кто-то.

Восточный участок – там, где забор примыкал к хозяйственным постройкам.

Группа Ежова – человек пятнадцать – добралась до забора, пока пулемёты были заняты другими направлениями. Полезли через ограду.

Первый – молодой лейтенант – перемахнул забор и тут же упал, срезанный очередью. Второй, третий – та же участь.

Но четвёртый и пятый успели спрыгнуть внутрь, укрыться за сараем.

Бой на территории дачи.

Власик командовал обороной – хрипло, отрывисто.

– Третье отделение – к хозблоку! Не пускать дальше!

Бойцы охраны бежали к сараям, на ходу стреляя. Ответный огонь – изнутри, из-за угла.

Пятеро прорвались. Пятеро – против семидесяти. Но если за ними – ещё?

Сергей спустился в подвал – не прятаться, а к радисту.

– Связь с Москвой?

– Есть, товарищ Сталин! Подкрепление на подходе, будут через сорок минут!

Сорок минут. Целая вечность.

– Передай: ускорить любой ценой. Здесь – бой.

– Слушаюсь!

Сергей вернулся наверх.

В окнах – вспышки выстрелов, крики. Бой у хозблока продолжался.

Пятерых прорвавшихся уничтожили за десять минут.

Но за это время – ещё восемь перемахнули через забор в другом месте. И ещё – на западе – группа подобралась к воротам, пытаясь взорвать их гранатами.

Взрыв. Ворота покосились, но устояли.

Ещё взрыв. Створка отлетела внутрь.

– В ворота прорываются!

Власик сам побежал туда, с пистолетом в руке.

Ежов видел, как ворота рухнули.

– Вперёд! – заорал он. – Все – вперёд!

Остатки его отряда – человек пятьдесят, может, меньше – рванулись к пролому.

Навстречу – огонь. «Максим» с ближайшей вышки развернулся, ударил по атакующим.

Люди падали, кричали, ползли. Но некоторые – прорывались, бежали к дому.

Пять двадцать пять.

Бой шёл уже на подступах к главному зданию.

Сергей стоял в холле с пистолетом в руке. Рядом – трое охранников. Последний рубеж.

За окнами – стрельба, крики. Кто побеждает – непонятно.

Дверь распахнулась – Власик, окровавленный, с перевязанной головой.

– Держимся, товарищ Сталин. Но их много.

– Сколько прорвалось?

– Человек двадцать внутри периметра. Остальные – за забором, не могут пробиться.

Двадцать против… скольких? Сергей не знал, сколько осталось у охраны. Но судя по лицу Власика – немного.

– Подкрепление?

– Тридцать минут.

Тридцать минут. Вечность.

Ежов понял, что проиграл, в пять тридцать.

Его люди – те, кто прорвался на территорию – были прижаты к земле огнём с вышек. Те, кто остался снаружи – не могли пробиться через пролом, слишком плотный огонь.

Патовая ситуация.

– Николай Иванович, – Фриновский подполз к нему, весь в крови – чужой или своей, непонятно. – Надо отходить. Скоро подойдёт подкрепление из Москвы.

Ежов молчал.

Он смотрел на дачу – такую близкую и такую недоступную. Там, за этими стенами – человек, которого он хотел уничтожить. И не смог.

– Сколько у нас осталось?

– Человек тридцать способных держать оружие. Остальные – убиты или ранены.

Тридцать. Из ста. За полчаса.

– А у них?

– Не знаю. Но они держатся.

Ежов закрыл глаза.

Всё было напрасно. Провал. Полный, абсолютный провал.

– Отходим, – сказал он.

Пять сорок.

Сергей услышал – моторы. Много моторов.

Колонна Ежова – то, что от неё осталось – уходила. Грузовики разворачивались, уезжали по шоссе.

– Отступают, – Власик смотрел в бинокль. – Уходят.

Сергей привалился к стене.

Кончено. На этот раз – кончено.

– Потери?

– Считаем, товарищ Сталин. Предварительно – одиннадцать убитых, двадцать три раненых.

Одиннадцать убитых. Одиннадцать человек, погибших за него.

– У них?

– Не меньше тридцати. Может – сорок. Много раненых бросили.

Сорок человек. Советских людей. Мёртвых – потому что один нарком сошёл с ума.

В шесть пятнадцать прибыло подкрепление из Москвы.

Три броневика, рота бойцов. Опоздали – но прибыли.

Командир – молодой майор – вбежал в дом, козырнул.

– Товарищ Сталин! Майор Рязанов, прибыл по вашему приказанию!

– Опоздал, майор.

– Виноват, товарищ Сталин! Пробки на шоссе, пришлось объезжать…

Сергей махнул рукой.

– Ладно. Перекройте дороги, найдите Ежова. Он не мог далеко уйти.

– Слушаюсь!

Сергей вышел на крыльцо.

Утро было ясным, солнечным. Красивое июньское утро.

На газоне перед домом – тела. Свои и чужие, вперемешку. Санитары уже работали, укладывали на носилки.

Он прошёл мимо, стараясь не смотреть.

У ворот – точнее, там, где были ворота – остановился. Искорёженный металл, выбоины от пуль, кровь на асфальте.

Здесь шёл бой. Настоящий бой – не учения, не манёвры. Люди убивали людей.

И всё это – из-за одного человека. Из-за маленького наркома, который решил, что он выше закона.

Сергей достал папиросу, закурил.

Руки не дрожали. Странно – он ожидал, что будут дрожать.

Ежова взяли в полдень. Нарком сдался без сопротивления. Стоял у машины с поднятыми руками – маленький, жалкий, постаревший за одну ночь.

Его привезли на Лубянку – ту самую Лубянку, откуда он выехал этой ночью, чтобы захватить власть.

Теперь он входил туда как арестованный.

Вечером Сергей созвал экстренное заседание Политбюро.

Все были – Молотов, Каганович, Ворошилов, остальные. Напуганные, растерянные.

– Товарищи, – начал Сергей, – сегодня ночью бывший нарком внутренних дел Ежов совершил попытку вооружённого мятежа. Он привёл вооружённый отряд к моей даче и попытался захватить её силой.

Молчание. Абсолютное молчание.

– В результате боя погибли одиннадцать бойцов охраны и около сорока человек из отряда Ежова. Мятеж подавлен, Ежов арестован.

Ворошилов первым нашёл голос:

– Это… это невероятно. Как он посмел?..

– Посмел, потому что думал, что ему всё дозволено. Потому что привык арестовывать и расстреливать без суда и следствия. Потому что решил, что он – и есть закон.

Сергей обвёл зал взглядом.

– Товарищи, мы вырастили чудовище. Мы дали ему власть над жизнью и смертью – и он этой властью злоупотребил. Сначала – против невиновных. Потом – попытался против нас.

Каганович поднял руку.

– Что будет с Ежовым?

– Суд. Честный, открытый суд. Пусть все узнают, что он делал. Пусть все поймут, к чему ведёт бесконтрольная власть.

– А НКВД?

– Новый нарком. Новые правила. Новый контроль.

Молотов кивнул.

– Кого предлагаешь?

Сергей помедлил.

– Берию.

Шёпот по залу. Берия – тоже не ангел. Все это знали.

– Он – хотя бы разумен, – сказал Сергей. – С ним можно договориться. С Ежовым – было нельзя.

– Голосуем? – спросил Молотов.

– Голосуем.

Руки поднялись – единогласно.

Глава 36
Новый нарком

                                                                    

Глава 36. Новый нарком.

Двадцать четвёртого июня, в десять утра, Лаврентий Берия вошёл в кабинет наркома внутренних дел.

Кабинет был пуст – Ежова увезли на допрос ещё ночью. На столе – беспорядок: бумаги, папки, недопитая бутылка коньяка. В пепельнице – гора окурков.

Берия прошёлся по комнате, остановился у окна. Внизу – двор Лубянки, где он бывал десятки раз. Теперь – это его двор. Его Лубянка.

Он шёл к этому годами – осторожно, терпеливо, выжидая. И вот – цель достигнута. Не так, как планировал, быстрее и грязнее. Но достигнута.

За спиной – шаги. Берия обернулся.

В дверях стоял Богдан Кобулов – грузин, земляк, человек, которому он доверял. Насколько вообще мог кому-то доверять.

– Лаврентий Павлович, всё готово. Начальники управлений ждут в конференц-зале.

– Сколько их?

– Двадцать три человека. Все, кто в Москве.

Берия кивнул.

– Пойдём.

Конференц-зал на третьем этаже был полон.

Начальники управлений, отделов, ключевые фигуры центрального аппарата НКВД. Люди, которые вчера ещё подчинялись Ежову. Люди, которые участвовали в репрессиях, подписывали расстрельные списки, выбивали показания.

Теперь они смотрели на нового наркома – настороженно, испуганно. Ждали, что будет.

Берия вышел к трибуне, оглядел зал.

– Товарищи, – голос ровный, без эмоций. – Вы знаете, что произошло. Бывший нарком Ежов совершил попытку государственного переворота. Попытка провалилась. Ежов арестован и будет судим.

Он сделал паузу.

– Многие из вас работали с Ежовым. Выполняли его приказы. Некоторые – участвовали в операциях, которые теперь признаны преступными.

Шёпот по залу. Страх – почти осязаемый.

– Я не собираюсь устраивать охоту на ведьм, – продолжил Берия. – Те, кто выполнял приказы – не виноваты в том, что приказы были преступными. Виноват тот, кто их отдавал.

Облегчение – на лицах, в позах. Некоторые выдохнули.

– Но это не значит, что всё останется по-прежнему, – Берия повысил голос. – Товарищ Сталин дал мне чёткие указания. Органы должны измениться. Должны работать по закону, а не по произволу.

Он достал бумагу.

– Новые правила. Первое: аресты только с санкции прокурора. Никаких исключений. Второе: запрет физического воздействия на подследственных. Полный, абсолютный запрет. Третье: все дела, возбуждённые за последний год – на пересмотр. Комиссии уже формируются.

Молчание. Тяжёлое, недоверчивое.

Кто-то поднял руку – Фриновский-младший, племянник арестованного заместителя Ежова.

– Товарищ нарком, а как быть с делами, которые уже в суде? С теми, кто уже осуждён?

– Пересмотр, – повторил Берия. – Если осуждены на основании выбитых показаний – реабилитация.

– Но это же… это тысячи человек!

– Да. Тысячи. И каждого – проверим.

Берия обвёл зал взглядом.

– Вопросы есть?

Вопросов не было.

– Тогда – за работу. С сегодняшнего дня НКВД начинает новую жизнь. Кто не готов – может написать рапорт об увольнении. Задерживать не буду.

Он развернулся и вышел.

Вечером того же дня – встреча с Сергеем на Ближней даче.

Берия приехал один, без охраны. Знак доверия – или видимость доверия.

Они сидели в кабинете, пили чай. Как старые знакомые.

– Как прошло? – спросил Сергей.

– Нормально. Напуганы, но работоспособны. Половина – готова выполнять любые приказы, лишь бы не трогали. Вторая половина – ежовские, их придётся менять.

– Сколько менять?

– Человек триста в центральном аппарате. Ещё столько же – в регионах. Месяца два работы.

Сергей кивнул.

– Справишься?

– Справлюсь, товарищ Сталин. У меня есть люди.

– Твои грузины?

Берия чуть улыбнулся.

– Не только грузины. Есть толковые ребята из других регионов. Молодые, не испорченные ежовщиной.

Сергей отставил чашку.

– Лаврентий Павлович, давай начистоту.

– Давайте.

– Ты получил то, чего хотел. НКВД – твой. Власть, влияние, ресурсы. Вопрос: что ты будешь с этим делать?

Берия помолчал.

– Товарищ Сталин, я не идеалист. Вы это знаете. Но я и не дурак. Ежов погорел, потому что зарвался. Решил, что он сильнее системы. А система его раздавила.

Он наклонился вперёд.

– Я не повторю его ошибки. Буду работать в рамках, которые вы установили. Пока эти рамки – разумны.

– А если покажутся неразумными?

– Тогда приду к вам и скажу. Открыто, не за спиной.

Сергей смотрел на него – долго, внимательно.

Берия не отводил взгляда.

– Хорошо, – сказал Сергей наконец. – Запомню.

Он встал, подошёл к окну.

– У меня есть условия, Лаврентий Павлович. Не правила – условия. Нарушишь – разговор будет другим.

– Слушаю.

– Первое: никаких арестов членов правительства, военного командования, руководителей промышленности без моей личной санкции. Никаких. Даже если кажется, что доказательства железные.

– Принято.

– Второе: комиссия по пересмотру дел работает независимо. Ты не вмешиваешься, не давишь, не саботируешь. Если комиссия решит освободить – освобождаешь.

– Принято.

– Третье: докладываешь мне лично. Раз в неделю – минимум. Обо всём важном – сразу. Если узнаю что-то от других раньше, чем от тебя – будут вопросы.

– Понял.

Сергей обернулся.

– И последнее. Я знаю, кто ты, Лаврентий Павлович. Знаю, на что ты способен. Пока ты полезен – мы работаем вместе. Если станешь опасен – я не буду ждать, пока ты соберёшь отряд и приедешь ко мне ночью.

Берия чуть побледнел, но выдержал взгляд.

– Я понял, товарищ Сталин. Кристально ясно.

– Хорошо. Тогда – работай.

Двадцать пятого июня начались первые освобождения.

Берия действовал быстро – нужно было показать, что новый курс реален. Что слова – не пустой звук.

Из Бутырки вышли сорок три человека. Из Лефортова – двадцать семь. Из внутренней тюрьмы Лубянки – одиннадцать.

Сергей читал списки.

Имена, должности, статьи. «Измена родине», «вредительство», «антисоветская агитация». Стандартный набор, за которым – сломанные жизни.

Инженер с «Красного путиловца» – три года в лагере за то, что станок сломался.

Профессор Ленинградского университета – два года за то, что переписывался с коллегой из Германии.

Директор школы – полтора года за то, что повесил портрет Троцкого вверх ногами. Донос от уборщицы.

Абсурд. Кровавый, трагический абсурд.

– Сколько всего под следствием? – спросил он Берию.

– В Москве и области – около восьми тысяч. По стране – точной цифры нет, но порядок – сотни тысяч.

Сотни тысяч.

– За какой срок можно пересмотреть?

– Если работать интенсивно – год. Может, полтора.

– Долго.

– Дел много, товарищ Сталин. Каждое нужно изучить, проверить показания, опросить свидетелей. Это – работа.

– Понимаю. Начни с самых очевидных. С тех, где обвинения – явный бред. Их – освобождай сразу.

– Понял.

– И ещё. Те, кто фабриковал дела. Следователи, которые выбивали показания. Что с ними?

Берия помедлил.

– Вопрос сложный, товарищ Сталин. Их – сотни. Некоторые – действительно садисты, получали удовольствие. Но большинство – просто выполняли приказы. Как отличить?

– Начни с садистов. С тех, на кого есть показания от жертв. Суд, реальные сроки. Пусть люди видят, что справедливость существует.

– А остальные?

– Увольнение, запрет на работу в органах. Пусть идут землю копать – может, поумнеют.

Берия записал.

– Ещё один вопрос, товарищ Сталин. Что делать с агентурой Ежова? У него была сеть осведомителей – по всей стране, во всех структурах. Люди, которые доносили на соседей, коллег, родственников.

Доносчики. Миллионы людей, которые строчили кляузы – из страха, из зависти, из корысти. Система, которая поощряла предательство.

– Ликвидировать сеть нельзя, – сказал он. – Разведка и контрразведка нужны. Но… пересмотреть. Убрать тех, кто доносил по личным мотивам. Оставить тех, кто действительно следил за врагами.

– Это потребует времени.

– Время есть. До войны – четыре года. Успеем.

Берия посмотрел на него.

– Вы часто говорите о войне, товарищ Сталин. Откуда такая уверенность?

– Знаю, – коротко ответил Сергей. – Просто – знаю.

Двадцать шестого июня – первый публичный отчёт о «преступлениях ежовщины».

Газеты вышли с заголовками: «Разоблачена банда врагов в НКВД», «Ежов и его сообщники арестованы», «Справедливость восторжествует».

Сергей читал передовицы с горькой усмешкой.

«Банда врагов». Как будто Ежов действовал один, без поддержки системы. Как будто его методы не одобрялись на самом верху.

Но правду – всю правду – народ не был готов услышать. Пока.

Маленькими шагами. Постепенно. Менять сознание – сложнее, чем менять законы.

Двадцать седьмого июня Берия пришёл с докладом.

– Товарищ Сталин, есть проблема.

– Какая?

– Фриновский. Заместитель Ежова. Он много знает – слишком много. Если его судить открыто…

– Что он знает?

Берия помялся.

– Всё, товарищ Сталин. Кто санкционировал операции, кто подписывал списки. Имена, даты, приказы.

Сергей понял.

Фриновский знал, что настоящий Сталин – тот, который был до мая тридцать шестого – сам давал санкции на репрессии. Что система террора была создана не Ежовым, а значительно раньше. Что ответственность – не только на исполнителях.

– Что предлагаешь?

– Закрытый суд. Без огласки. Расстрел.

– Нет, – Сергей качнул головой. – Это – путь Ежова. Убирать неудобных свидетелей.

– Тогда – что?

– Пусть говорит. На суде, под протокол. Всё, что знает.

Берия изумился.

– Но это же… это компромат на…

– На кого? На меня? – Сергей встал, прошёлся по кабинету. – Лаврентий Павлович, я не боюсь правды. Да, были ошибки. Да, были преступления. Но если мы будем их скрывать – они повторятся.

– Народ не поймёт…

– Народ умнее, чем ты думаешь. И честнее. Люди простят ошибки, если увидят, что мы их исправляем. Не простят – лжи.

Берия молчал, обдумывая.

– Это риск, товарищ Сталин.

– Знаю. Но без риска – нет перемен.

Двадцать восьмого июня – неожиданный визит.

Тухачевский приехал на дачу вечером, без предупреждения. Охрана пропустила – маршал был в списке допущенных.

– Михаил Николаевич? – Сергей удивился. – Что-то случилось?

Тухачевский был мрачен.

– Товарищ Сталин, разрешите доложить. Есть информация, которую вы должны знать.

– Садись. Рассказывай.

Маршал сел, достал бумаги.

– Сегодня ко мне пришёл человек из аппарата НКВД. Бывший сотрудник особого отдела, уволенный при новом наркоме. Он… он рассказал кое-что.

– Что именно?

– Берия. Он не просто выполняет ваши приказы. Он формирует свою команду, расставляет своих людей. И… – Тухачевский замялся.

– Договаривай.

– Он собирает компромат. На всех. На Молотова, на Ворошилова, на меня. На вас – тоже.

Сергей откинулся в кресле.

– Откуда информация?

– Этот человек – он работал в архиве. Видел, какие дела Берия затребовал в первые дни. Личные дела членов Политбюро, переписку, старые следственные материалы.

– Может, просто знакомится с обстановкой?

– Может. Но… – Тухачевский посмотрел ему в глаза. – Товарищ Сталин, я не верю Берии. Он – такой же, как Ежов. Только умнее.

Сергей молчал.

Он знал это. Знал с самого начала. Берия – не союзник, не друг. Временный партнёр, который преследует свои цели.

Берия. Который станет одним из главных палачей. После смерти Сталина – попытается захватить власть и будет расстрелян.

Здесь – можно ли изменить этот сценарий?

– Михаил Николаевич, – сказал он наконец. – Спасибо за информацию. Я её учту.

– И что вы будете делать?

– Пока – ничего. Берия нужен. Он знает систему, умеет ею управлять. Без него – хаос.

– Но если он готовит…

– Если готовит – я узнаю. У меня тоже есть глаза и уши.

Тухачевский хотел возразить, но Сергей поднял руку.

– Я понимаю твоё беспокойство. И ценю его. Но сейчас – не время для новой войны. Мы только что избавились от Ежова. Нужна стабильность, хотя бы на несколько месяцев.

– А потом?

– Потом – посмотрим.

Ночью Сергей долго не мог уснуть.

Берия собирает компромат. Конечно, собирает – это его природа. Информация – власть, а Берия хочет власти.

Но что с этим делать?

Убрать Берию сейчас – невозможно. Некем заменить. НКВД – огромная машина, которой нужен опытный оператор. Если посадить туда кого-то нового – система развалится.

Контролировать? Да, но как? Берия – мастер игры, он умеет прятать следы.

Или – другой путь. Сделать так, чтобы Берии было выгодно играть по правилам. Чтобы честная работа приносила больше, чем интриги.

Возможно ли это?

Сергей не знал.

Но должен был попытаться.

Двадцать девятого июня – разговор с Берией.

– Лаврентий Павлович, у меня к тебе вопрос.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Ты затребовал из архива личные дела членов Политбюро. Зачем?

Берия даже не вздрогнул. Только чуть прищурился.

– Изучаю обстановку, товарищ Сталин. Как вы и предполагали.

– Изучаешь – или собираешь компромат?

Пауза. Короткая, но заметная.

– Товарищ Сталин, разрешите быть откровенным?

– Давай.

– Компромат – это инструмент. Как пистолет или танк. Его можно использовать во вред – а можно для защиты. Я собираю информацию – да. Но не для того, чтобы шантажировать. Для того, чтобы знать, с кем имею дело.

– И на меня – тоже собираешь?

– На вас – особенно, товарищ Сталин, – Берия чуть улыбнулся. – Вы – самый непредсказуемый человек в стране. За последний год вы изменились до неузнаваемости. Мне нужно понимать – почему.

Сергей смотрел на него.

Честность. Или видимость честности – что с Берией одно и то же.

– И что ты понял?

– Пока – мало. Вы стали… другим. Более мягким в одном, более жёстким в другом. Защищаете тех, кого раньше уничтожали. Уничтожаете тех, кого раньше защищали. Логика есть, но я её пока не вижу.

– Может, и не нужно видеть.

– Может. Но я всё равно буду искать.

Сергей встал, подошёл к нему вплотную.

– Лаврентий Павлович, я скажу тебе кое-что. Один раз, без повторов.

– Слушаю.

– Ты умный человек. Умнее Ежова, умнее многих. Ты можешь далеко пойти – если не наделаешь глупостей. Компромат на меня – глупость. Не потому что я его боюсь. А потому что я – единственный, кто даёт тебе возможность работать. Убери меня – и систему возглавит кто-то другой. Кто-то, кому ты не нужен.

Берия слушал молча.

– Ты хочешь власти – я понимаю. Хочешь влияния, хочешь контроля. Хорошо. Работай, показывай результаты – и получишь. Но если начнёшь играть против меня…

– Я понял, товарищ Сталин.

– Уверен?

– Уверен.

Сергей отступил.

– Тогда – продолжай работать. И помни: я тебя вижу. Всегда.

Тридцатого июня – итоги первой недели.