Текст книги "История Карелии с древнейших времен до наших дней"

Автор книги: Николай Кораблёв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 83 страниц)

В середине 1930-х гг. в общественно-политической жизни республики усилились расхождения между тем, какие ценности и идеалы преподносились в официальной пропаганде, и тем, что было на деле. Поддерживая энтузиазм неопытных в политическом плане масс, сталинское руководство в то же время бдительно охраняло реальные рычаги власти от народного контроля. Под прикрытием демократического фасада Сталин строил и укреплял диктатуру.

В 1935-1936 гг. страна жила в ожидании больших перемен, возможно, самых значительных после революции 1917 г. Летом-осенью 1936 г. впервые в истории страны всенародно обсуждался проект новой Конституции СССР. Предложение высказаться по самым насущным проблемам, волнующим общество, открыто говорить все, что думаешь, внушало иллюзии демократии, да и сам проект давал основания для оптимизма. Многие полагали, что принятие конституции станет толчком для демократических реформ.

Обсуждение проекта вылилось в мощную пропагандистскую кампанию по поводу достижений советской власти. «Я – счастливый человек» – так назвала свою заметку читательница Берегова, рассказавшая на страницах республиканской газеты историю своей жизни: в 16 лет была выдана замуж за вдовца с шестью детьми, возможность учиться получила в колхозе, где была выдвинута бригадиром, затем стала председателем сельсовета, зампредседателя РИКа, а в то время, когда писалась эта заметка, 38-летняя Берегова училась на Высших курсах советского строительства при ВЦИК в Москве. Многие заметки строились по принципу: «Раньше и теперь», «Мечта стала явью», «Я дожил до замечательных дней» и т. п.

Тем не менее даже в строго заданных рамках обсуждения люди стремились сказать о наболевшем. Не случайно особый интерес авторов опубликованных откликов вызвали те статьи проекта Конституции, где речь шла о правах граждан. Обидной и несправедливой казалась крестьянам существенная разница в фактических правах между жителями деревни и горожанами. Совсем обойти эту проблему оказалось невозможно, и редакция вынуждена была хотя бы робко затронуть больную тему, выбрав для публикации сравнительно безобидные предложения о равном праве на отдых. На страницах «Красной Карелии» читатели предлагали ввести оплачиваемые отпуска не только для рабочих и служащих, но и для колхозников. Причем эти предложения поступали как от отдельных читателей, так и от сельсоветов, от общих собраний колхозников.

Успехи системы государственного образования, возросшую тягу населения к знаниям отразили письма о том, чтобы внести в Конституцию пункт о всеобщем среднем образовании, увеличить возраст приема в высшие учебные заведения. Довольно оживленно обсуждалась статья проекта Конституции, предусматривавшая введение всеобщего избирательного права. В некоторых письмах с удовлетворением отмечалось, что отныне интеллигенция уравнивается в правах с рабочими и крестьянами, одобрялось предоставление избирательных прав духовенству. Вместе с тем «Красная Карелия» публиковала письма, в которых читатели сомневались, стоит ли давать «лишенцам» избирательные права.

Большой резонанс в ходе обсуждения проекта Конституции получила тема борьбы с бюрократизмом и ответственности депутатов перед избирателями. Читатели просили дополнить проект положением об обязанности депутата регулярно отчитываться перед своими избирателями, законодательно закрепить периодичность таких отчетов. Довольно символично звучало в 1936 г. письмо пилостава Ууситало: «Я предлагаю внести в проект Конституции пункт, где бы говорилось о жестком контроле над проведением в жизнь советских законов».

Для обсуждения проектов Конституций СССР и Карельской ССР был созван XI Всекарельский Чрезвычайный съезд Советов, который начал работу в ноябре 1936 г. и продолжил ее в июне 1937 г. Председатель СНК КАССР П.И. Бушуев, делавший основной доклад на съезде, отметил, что в обсуждении проекта союзной Конституции участвовало 170 тыс. трудящихся республики, которые внесли 979 дополнений и изменений в текст документа. Проект Конституции СССР был назван «крупнейшим вкладом в сокровищницу марксизма-ленинизма» и единодушно одобрен. Участники прений от каждого района республики тщательно отбирались. Любопытно, что в списках выступающих фиксировалась не только партийность, общественные поручения каждого оратора, но и процент выполнения им производственных норм. Съезд поставил перед советами задачу воспитания в каждом трудящемся «классовой ненависти к врагам социализма». Причем неоднократно подчеркивалось, что необходимо «выкорчевывать врагов, под какой маской они бы не находились». Людей словно приучали к мысли, что врагами могут неожиданно оказаться совершенно непохожие на врагов люди и удивляться этому не нужно. 17 июня 1937 г. XI Всекарельский съезд Советов утвердил первую в истории Карелии Конституцию КАССР, написанную в полном соответствии с союзным Основным законом.

Торжества в Петрозаводске в день принятия Конституции Карельской АССР. 18 июня 1937 г.

В декабре 1937 г. жители Карелии приняли активное участие в выборах в Верховный Совет СССР. После Учредительного собрания это были первые в истории России всеобщие, равные, прямые, при тайном голосовании выборы в высший законодательный орган страны. Кандидатами в депутаты выдвигались прославленные труженики, известные республике люди. Однако ход избирательной кампании не соответствовал демократическим нормам. Законодательно не запрещалось выдвижение в ходе избирательной кампании нескольких кандидатов, но на практике во всех избирательных округах был выдвинут только один кандидат. Тем самым выборы сводились к функциям подтверждения полномочий кандидатов в депутаты. На места поступали разнарядки ЦК ВКП(б) о том, сколько должно быть среди кандидатов рабочих, женщин, молодежи и т. д. Отобранные обкомами кандидатуры представлялись в ЦК партии на утверждение. На каждого из кандидатов запрашивались данные из НКВД. Подчас НКВД арестовывал некоторых кандидатов, показавшихся чем-то подозрительными. Так, незадолго до выборов, когда избирательная кампания в Карелии была в самом разгаре, кандидата в депутаты Верховного Совета СССР Тимофеева арестовали как «врага народа».

Безусловно, кандидаты в депутаты пользовались доверием широких слоев населения. Да и власти делали все, чтобы продемонстрировать в условиях всеобщих выборов с тайным голосованием максимально высокие цифры поддержки гражданами СССР сталинского режима. Всякий случай отказа от участия в выборах расценивался как результат антисоветской агитации. В ходе выборов 12 декабря 1937 г. за кандидатов блока коммунистов и беспартийных проголосовали 95,9% избирателей Карелии. В высшем законодательном органе страны Карелию представляли 14 человек. В Совет Союза были избраны и. о. первого секретаря обкома Н. И. Иванов, председатель карельского правительства П. В. Соляков и нарком просвещения РСФСР П. А. Тюркин. Депутатами Совета Национальностей стали колхозницы Т. С. Викулина, А. А. Ключарева, лесозаготовители М. А. Костина, С. К. Локкин, машинист А. И. Спиридонов, председатель ЦИК КАССР М. В. Горбачев, заместитель наркома просвещения Карелии А. С. Афанасьева, командир РККА В. А. Вавашкин, летчик И. П. Мазурук, полярник И. Д. Папанин, академик Б. Е. Веденеев.

В июне 1938 г. состоялись выборы в Верховные Советы РСФСР и Карельской АССР. В выборах участвовало 99,7% избирателей, из которых 99% отдали свои голоса за кандидатов блока коммунистов и беспартийных. В Верховный Совет Карельской АССР были избраны рабочие Д. А. Смирнов, Ф. П. Отавин, М. Г. Борисова, М. С. Артемов, заведующая колхозной фермой Н. А. Пронькина, учительница Л. И. Леонтьева, директор Онегзавода А. Н. Брызгалов и многие другие передовики труда.

Участвуя в выборах, люди не могли не замечать разительного несоответствия предвыборных речей суровым реалиям жизни. Наряду с бюллетенями в избирательные урны подчас опускались пространные записки-рассуждения, наполненные то горечью, то иронией. Приведем в качестве примера одну из них, обнаруженную на избирательном участке в Кондопожском районе: «Эти выборы, что ребята маленькие на улице играют... хотят нам, дуракам, глаза замутить выборами и конституциями, чтобы каждый советский гражданин был в УСЛОНе не год, не пять, а 25 лет, и этого добиваются наши руководители, чтобы работали остальной век свой бесплатно и жили из-под палки. Зато жить стало лучше и веселее, но дать стало нечего есть рабочему».

Подготовка к выборам проходила в условиях вновь осложнившейся социально-экономической ситуации в стране. Попытка нового «экономического скачка» не удалась. Многие предприятия не справились со взвинченными планами. В 1936 г. от засухи в стране пострадал урожай зерна и картошки. Урожай был так же плох, как в голодные 1931-1932 гг. Государственные заготовки проводились с прежней строгостью, в итоге хлеба в деревнях осталось меньше, чем в начале 1930-х гг. С конца зимы – весной 1937 г. в ряде районов страны начался голод, отступивший лишь вследствие рекордного урожая 1937 г. Однако рядовые люди не могли не ощутить продовольственных трудностей. В городах вновь возникли огромные очереди за продуктами. Подскочили цены на базарах. В 1937 г. в Карелии была введена пониженная норма продажи хлеба. За хлебом выстраивались длинные очереди даже в Петрозаводске. На многих предприятиях образовались двух-трехмесячные задержки с выдачей зарплаты. В продаже подолгу отсутствовали крупы, сахар, чай и другие товары первой необходимости. Сократился размер оплаты труда колхозников. Так, если в Олонецком районе в 1933 г. в 14% колхозов было выдано более 3 кг зерна на трудодень, то в 1936 г. более 3 кг нигде не выдавали, в 24% сельхозартелей на трудодень пришлось менее 1 кг зерна, в то время как в 1933 г. такие хозяйства составляли лишь 7%. Социальное напряжение в обществе росло.

По мере усиления в стране социально-экономических трудностей в сознание рядовых граждан навязчиво внедрялся миф о вредительстве «врагов народа». Пребывавшие в длительном чрезмерном психологическом напряжении люди в массе своей были готовы принять его. История знала и прежде примеры того, как в кризисные эпохи усталые от дороговизны, голодовок, эпидемий люди проявляли склонность к «охоте на ведьм». Вся вторая пятилетка была отмечена возрастанием функций карательных органов. В 1934 г. создается общесоюзный Наркомат внутренних дел, в состав которого вошел аппарат ОГПУ. Убийство Кирова 1 декабря 1934 г. было использовано Сталиным для внесения изменений в уголовно-процессуальное законодательство: теперь дела о терроре можно было рассматривать в ускоренном порядке, в отсутствии обвиняемых и выносить смертный приговор, не подлежащий обжалованию.

Решения февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. официально закрепили курс на развертывание массовых репрессий. В мае 1937 г. состоялась областная партийная конференция, на которой обсуждались и были одобрены итоги февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б). К тому времени в каждом районном отделении НКВД имелись агентурные разработки на подозреваемых в антисоветской деятельности. В этот круг автоматически, независимо от их реальных взглядов и действий, зачислялись граждане, прибывшие в Карелию из Европы и Америки – красные финны, финперебежчики, американские финны, а также участники «каравантюры», бывшие члены умеренных социалистических партий, сторонники оппозиций внутри РКП(б)/ВКП(б), духовенство, сектанты и т. д.

В августе 1937 г. в соответствии с приказом НКВД СССР № 00447 от 30 июля 1937 г. официально началась «операция по борьбе с кулачеством, уголовниками и иными антисоветскими элементами». Из центра поступили директивы об аресте в Карелии 1000 человек, 300 из которых были отнесены к первой категории (расстрел). Вводился упрощенный порядок ведения следствия и приведения приговоров в исполнение. Все операции первоначально были рассчитаны на 3-4 месяца. Вскоре аресты стали массовыми. Репрессивная кампания, развязанная сверху, быстро вышла из-под контроля центра и захлестнула общество. В центр пошли многочисленные телеграммы с просьбами увеличить число репрессируемых, особенно по первой категории. Разрешение было получено. Уже к 20 ноября 1937 г. республиканская «тройка» приговорила к расстрелу 1690 жителей Карелии (72% осужденных). В декабре 1937 г. заработала так называемая «двойка». По приговору этого внесудебного органа только в декабре 1937 г. было арестовано 900 человек, 727 из них (80,8%) были приговорены к расстрелу. Большинство арестованных в это время (64,2%) составляли финны.

Самые кровавые события в Карелии развернулись в 1938 г., когда было арестовано и осуждено в полтора раза больше граждан, чем в предыдущем году. Карелия получила дополнительное разрешение на репрессии 700 человек, из которых 500 подлежали расстрелу. С 1 января по 10 августа 1938 г. было арестовано и осуждено 5164 человека, из которых 3223 (73,7%) были приговорены к расстрелу. Осенью 1938 г. в соответствии с приказом № 00606 были арестованы и осуждены еще 1805 человек, 1708 из них (94,6%) – расстреляны. По имеющимся данным, в Карелии в 1937-1938 гг. число репрессированных составило не менее 11 341 человека, эта цифра, однако, подлежит уточнению. Трагичной оказалась судьба финской диаспоры в Карелии в годы сталинского террора. На долю финнов, чья численность в середине 1930-х гг. едва превышала 3% населения, пришлось 40% всех репрессированных – 4688 человек. К расстрелу были приговорены 85% осужденных финнов.

Жестокий удар был нанесен по советским, партийным, хозяйственным кадрам, творческой интеллигенции, административно-управленческому персоналу. В апреле 1938 г. обком партии докладывал Сталину, что в Карелии арестовано и осуждено за контрреволюционную деятельность 616 руководителей. 29 октября 1937 г. был осужден бывший председатель ЦИК Карелии А. В. Шотман и на следующий день расстрелян. 14 июня 1938 г. приговорен к расстрелу отказавшийся на суде от своих показаний во время следствия бывший председатель СНК Карелии Э. А. Гюллинг. Его расстреляли через несколько часов после вынесения приговора. 21 апреля 1938 г. осужден и в тот же день расстрелян Г. С. Ровно, отказавшийся на суде от своих предварительных показаний. С мая 1937 г. по июнь 1938 г. из 149 членов и кандидатов в члены КарЦИКа были исключены как «враги народа» 51 человек, из состава членов РИКов – 50 человек, городских и поселковых советов – 53 человека. За второе полугодие 1937 г. исключено и отозвано 619 членов сельсоветов. Согласно отчету НКВД КАССР, за 1937-1938 гг. в Карелии были репрессированы 217 военных, в том числе около 100 были приговорены к расстрелу.

В июле 1937 г. Политбюро приняло решение о проведении репрессий в отношении жен и детей «изменников родины». В соответствии с приказом НКВД СССР 15 августа 1938 г. жены «врагов народа» арестовывались одновременно с мужьями. От ареста освобождались только женщины, которые сами донесли в органы НКВД на мужа, разоблачили его. Грудные дети до полутора лет направлялись с матерью в лагерь. Дети постарше отправлялись в детские дома, при этом, как правило, братья и сестры разлучались.

В обстановке массового психоза казнили подчас без особого разбора, жертвами становились люди самых разных общественных групп. Иногда поводом к доносу и аресту могли послужить даже шкурные интересы: хорошее жилье человека, личная обида, сведение старых счетов и др. В приграничном Петровском районе органами НКВД велась разработка «Повстанцы». Первые аресты по этому делу начались в июне 1937 г. Тогда были арестованы 9 человек. К февралю 1938 г. по этому делу подверглись аресту уже 2403 человека – жители 986 населенных пунктов республики. В Шуньге было репрессировано 95 человек, в Ухте – 258, в Матросах – 183 и т. д. В июне 1938 г. численность «повстанцев» составляла уже 4181, в том числе в Пряжинском районе – 448 человек, Петровском – 417, Пудожском – 356, Заонежском – 346 человек. Бурю репрессий вызвала агентурная разработка «Диверсанты», заведенная в Кондопожском районе. Согласно версии НКВД, в районе орудовали шпионы, сплотившие вокруг себя «вредителей» из числа руководства Кондопожского ЦБК. Весной-летом 1938 г. с крупных предприятий (Кондопожский ЦБК, Петрозаводская лыжная фабрика) арестованных увозили грузовиками. Людей стали хватать прямо на улицах, на глазах у изумленных прохожих.

На фоне зловещей активности НКВД общество выглядело каким-то растерянным, если не считать ту его часть, кто с вожделением клеймил павших, радуясь открывшимся карьерным перспективам. На многочисленных собраниях трудовых коллективов, митингах, партийных, комсомольских собраниях от людей требовали коллективного одобрения проводившейся политики. Стенограммы и протоколы этих собраний – достаточно сложный источник, который еще предстоит глубоко изучать историкам-профессионалам. Поначалу записи произнесенных на этих собраниях речей поражают примитивностью логики, выглядят совершенно неубедительными. Однако вскоре понимаешь, что строгости мысли от ораторов как раз и не требовалось. Отнюдь не силой логики, а благодаря блистательному учету законов массовой психологии они оказывали колоссальное влияние на поведение слушателей. Поощрялись утрирование в аргументации, эффектные примеры, броские обобщения. Идеи упрощались, сводились к нескольким элементарным предложениям, часто и долго повторялись в разных вариантах. Старательно раздувались разного рода слухи. Факты сгущались и обязательно принимали образную форму. Присоединяясь к мнению коллектива, человек как бы снимал с себя личную ответственность за принятое решение. Противостоять коллективному влиянию было архисложно не только низшим, необразованным слоям. Как правило, ему подчинялась и интеллектуальная элита, нонконформисты.

Что думали люди о происходящем, оставаясь наедине с собой? В какой-то мере помочь историку судить об этом могут документы личного происхождения. В переломные эпохи всегда большое число людей начинают вести дневники, чувствуя, что необходимо обязательно фиксировать события, современниками которых им выпало стать. Кроме того, в дневниках, как правило, человек облегчает душу, описывает именно тяжелые, мрачные настроения, поэтому неудивительно, что в 1937 г. дневников велось немало.

Один из них принадлежит 35-летнему заместителю редактора газеты «Красная Карелия» Василию Михайловичу Градусову. Член партии с 1920 г., политрук, студент Ленинградского университета, газетчик, партийный работник – таковы основные вехи его профессиональной карьеры. Оставив в Ленинграде жену и детей, он приехал в Карелию в 1933 г. по решению Ленинградской парторганизации для «укрепления» республиканской газеты. Убежденный коммунист, партийный интеллектуал, человек системы – таким предстает перед нами автор дневника. 18 мая 1937 г. он записывает свои впечатления от областной партконференции, на которой обсуждались решения февральско-мартовского 1937 г. Пленума ЦК ВКП(б): «Основное, характеризующее конференцию – бдительность, она перла даже через край. Это здоровое качество – непримиримость к политическим ошибкам, если даже они осознаны «автором». Начавшиеся в июле аресты коллег вызывают поначалу у автора дневника гнев и возмущение по отношению... к арестованным: «Вот гады какие! Ну что было нужно этим вельможам?» (запись 15 июля 1937 г.) Эти откровения в определенной мере характеризуют атмосферу в некоторых парторганизациях и трудовых коллективах в 1937 г.: взаимное недоверие, склоки, подхалимство, подсиживание. Как часто не хватало там духа товарищества, обычно связывающего, безусловно, очень разных, но занятых общим добрым делом людей. Подчиненные иногда с облегчением слышали весть об аресте зарвавшихся начальников, привыкших руководить путем разносов, крика, хамства. Вот и В. М. Градусов отмечает в своем дневнике: «Свершилось! «Хозяин» взят. Наконец-то убрали сволочь! Как я рад, как я доволен. Много попортил ты мне, гад, крови, много неприятностей доставил...» (запись 24 июля 1937 г.). Важным аргументом в правомерности арестов служит для автора дневника фактор возможного предательства в случае военной угрозы. В дневнике В. М. Градусова читаем: «Если их не перебить, то в случае войны они могут больших делов наделать. Это будут первые головорезы и вешатели от фашизма» (запись 24 июля 1937 г.).

Переоценка происходящего, как правило, начиналась тогда, когда критике подвергался сам человек. В сентябре 1937 г. В. М. Градусов был исключен из партии. Потрясенный, он пишет в дневнике: «Это что-то невероятное. И я твердо уверен, что это недоразумение будет урегулировано» (запись 13 сентября 1937 г.). Однако теперь уже вокруг него самого – бездна недоверия, отчужденность коллег и знакомых. Еще несколько месяцев назад воспевавший непримиримость и не знавший пощады к оступившимся, В. М. Градусов с неприкрытой болью пишет: «Как мне тяжело. Какие люди звери. Встретишь на улице – не здороваются. Избегают как прокаженного. Отчужденность людская – сильнее смерти» (запись 16 сентября 1937 г.). Впереди были бесплодные попытки устроиться на работу, безденежье и голод, а затем – ночной арест.

Реакции и поведение арестованных можно разбить на несколько фаз. Вначале, как правило, люди испытывали шок, не могли поверить в случившееся, казалось, что к ним происходящее не имеет никакого отношения. Н. Г. Осиненко, например, рассказывала, что сразу же после ареста ее доставили на допрос, где предъявили обвинения в принадлежности к контрреволюционной группе и подготовке отравления продуктов. Арестованная немедленно заявила протест, назвала обвинения необоснованными и объявила голодовку. Однако допрос продолжался. Кончалась эта фаза сильнейшей психологической травмой. Человек как бы подводил черту под всей своей прежней жизнью. При длительном пребывании в тюрьме панические настроения уступали место безразличию, все происходящее достигало сознания лишь в приглушенном виде. Казалось, все помыслы человека сосредоточивались на одном: пережить сегодняшний день. На допросах применялись жестокие пытки. Арестованный работник Каробкома ВКП(б) Я. Миляйс в чудом переправленной незадолго до гибели записке в ЦКК сообщал о длившемся беспрерывно с 1 по 28 июля 1938 г. допросе: «За все время спать мне давали три раза, тут же, на полу. Один раз шесть часов, второй – четыре и третий раз два часа. Это когда я уже не мог сидеть на стуле, валился на пол, отливали водой, заставляли стоять у стены. Но я все равно падал. Тогда мне давали поспать».

Результатом таких допросов часто становились галлюцинации, расстройства психики. Никто не мог знать, как долго он будет находиться под арестом, когда состоится суд. Бессрочность существования приводила к переживанию утраты будущего. Эта неопределенность была одним из наиболее тягостных психологических обстоятельств. Иногда люди готовы были подписать любые показания, рассчитывая, что тем самым приблизят суд, на котором удастся все объяснить. Бывший главный врач Пудожской райбольницы Ф. Ф. Шаблеев писал жене: «Как ни возмущался мой разум, но, просидев 136 часов на следственном стуле безвыходно, без сна, почти без приема пищи, я в полудремотном состоянии вынужден был признать себя виновным. Иначе, сказали, что следствие даст заключение об абсолютной виновности, меня будут судить заочно. Теперь, когда следствие заканчивается, они меня успокаивают, что большого наказания не будет». Ф. Ф. Шаблеев был осужден и расстрелян 5 октября 1937 г.

Главным орудием репрессий стали внесудебные органы, прежде всего так называемые «тройки», состоявшие из начальника НКВД, секретаря областного комитета партии и прокурора.

В Конституции Карелии 1937 г. статус государственного получили сразу три языка: предусматривалась публикация законов, ведение судопроизводства, государственная символика на карельском, финском и русском языках. Конституция закрепляла право обучения в школах на родном языке. Правда, в июле 1938 г. в Конституцию было внесено изменение: финский язык утратил статус государственного.

В критические для авторитета власти дни, когда она особенно была заинтересована в расширении социальной поддержки, началась кампания по созданию карельского литературного языка. Возглавил эту работу авторитетнейший специалист того времени в российском финно-угроведении профессор Д. В. Бубрих. Карельский язык был в центре его научных интересов с 1928 г. В 1930 г. Д. В. Бубрих организовал первую диалектологическую экспедицию в Карелию, в ходе которой был собран богатый полевой материал. В 1931-1932 гг. он опубликовал несколько научных работ о диалекте тверских карелов, который предлагал положить в основу карельского литературного языка. Под руководством Д. В. Бубриха велась разработка письменности для тверских карелов. В августе 1937 г. в Петрозаводске состоялась республиканская лингвистическая конференция, которая высказалась за создание единого литературного языка для всего карельского населения СССР. Решения конференции поддержал Президиум ЦИК КАССР. В конце 1937 – начале 1938 г. были утверждены алфавит единого карельского языка на основе русской графики письма и основные правила единого карельского литературного языка. В конце 1937 г. в Петрозаводске была издана грамматика карельского литературного языка, подготовленная Д. В. Бубрихом.

В январе 1938 г. в Ленинграде при ЛИФЛИ проводилось расширенное заседание по вопросам карелизации, на котором обсуждались вопросы создания единого литературного языка для карелов тверских и Карельской республики. Основной доклад на заседании сделал проф. Д. В. Бубрих, но обсуждения доклада не состоялось. Д. В. Бубрих был арестован. Полностью реабилитированный, он вернулся в науку лишь через два года.

Кампания по внедрению единого карельского языка сопровождалась политической трескотней и шумихой. Уже осенью 1937 – зимой 1938 г. на карельский язык было переведено преподавание в первых – третьих классах школ карельских районов. Однако довольно скоро обнаружилось несовершенство грамматики, отсутствие единой терминологии, нехватка специалистов и другие совершенно естественные в столь трудном деле проблемы. Их решение требовало многолетней вдумчивой работы интеллигенции, финансовой и материальной поддержки государства. Однако работа по созданию карельской письменности была брошена на полпути.

28 декабря 1939 г. в самый разгар советско-финляндской войны секретарь Карельского обкома ВКП(б) Г. Куприянов уведомлял секретаря Олонецкого райкома ВКП(б), что «по договору с народным правительством Финляндии» Олонецкий район должен войти «в состав независимой демократической Финляндии», поэтому вскоре потребуются кадры, владеющие финским языком, и нужно немедленно начать их подготовку. В Олонце была укомплектована группа карелов, для которой изучение финского языка стало важнейшим партийным поручением, правда негласным. Вскоре после окончания советско-финляндской войны 31 марта 1940 г. Верховный Совет СССР принял закон о преобразовании КАССР в союзную Карело-Финскую Советскую Социалистическую Республику. В условиях, когда в Европе уже шла вторая мировая война, Сталин рассчитывал, что ему удастся использовать ослабление столкнувшихся в смертельной схватке западных стран для того, чтобы расширить коммунистическое влияние в Европе, не останавливаясь даже перед военной помощью западным пролетариям. В новых условиях было пересмотрено отношение к финскому языку. Стала восстанавливаться финноязычная пресса, в школах республики возобновилось преподавание финского языка.

Безусловно, внешнеполитические цели советского руководства сыграли важную роль в столь стремительном повороте языковой политики в конце 1930-х гг. Однако, на наш взгляд, восстановление в правах финского языка в любом случае было неизбежно. Выброшенной за борт культурного, образовательного пространства оказалась немалая часть молодежи Карелии, получавшая школьное образование на финском языке. В условиях острой нехватки квалифицированных рабочих и служащих перед ними закрывались пути к успешной профессиональной карьере. А в поддержке образованных слоев рабоче-крестьянской молодежи очень нуждался сталинский режим, расправившийся со старой интеллектуальной и управленческой элитой в дни чисток и террора.

В 1937-1941 гг. прошло новое массовое выдвижение на руководящие должности. С осени 1937 по май 1938 г. на руководящую работу в республике было выдвинуто 1167 человек. Во второй половине 1938 г. и в 1939 г. только к руководству районными исполкомами и сельсоветами вновь пришло 535 человек, с марта по сентябрь 1939 г. на руководящую работу в районный партийный и советский аппарат было выдвинуто 700 человек, с марта 1939 по март 1940 г. лишь в Петрозаводске было направлено впервые на руководящую работу 948 человек. Учитывая неполноту имеющихся данных, без преувеличения можно сказать, что общая численность выдвиженцев в Карелии с конца 1937 по весну 1940 г. составляла не менее 4 тыс. человек. В количественном отношении это было не меньше, чем число выдвинутых в конце 1920-х-начале 1930-х гг.

Массовая сменяемость кадров вновь существенно отразилась на качестве управленческих решений. Часто выдвиженцев приходилось освобождать от работы как несправившихся. Однако для Сталина главным было то, что он мог быть определенное время относительно уверен в политической лояльности неопытных выдвиженцев. Очередной всплеск социальной мобильности создал плеяду новых сторонников сталинского режима.

Несмотря на репрессии большого числа коммунистов, в 1938-1939 гг. численное сокращение парторганизации оказалось намного меньше, чем в 1934-1936 гг. и не превышало 16%. В критическом 1937 г. численность партии даже выросла на 670 человек. Это свидетельствовало о том, что места расстрелянных срочно заполнялись новыми выдвиженцами. Вновь резкий рост партийных рядов начался в преддверии Великой Отечественной войны, когда за полтора года (1940 – июнь 1941 г.) численность карельской партийной организации выросла в два раза.