Текст книги "История Карелии с древнейших времен до наших дней"

Автор книги: Николай Кораблёв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 83 страниц)

3. ТРАДИЦИОННАЯ КУЛЬТУРА КАРЕЛИИ

Культурное наследие Карелии эпохи средневековья и начала нового времени по праву занимает видное место в отечественной культуре. Основные направления культурного развития – устное народное творчество и верования, архитектура, живопись и книжность – воплощались в яркие образцы. Дошедшие до нас памятники культуры Карелии носят черты северной самобытности и одновременно соответствуют современным им достижениям культуры России.

Одну из наиболее значимых вершин народного творчества занимает эпос – ряд сказаний в песенно-стихотворной форме, отображающий исторический и жизненный опыт народа. Такие сказания связаны между собой не столько общим единым сюжетом, сколько личностью героя. Циклами сказаний, сохранившимися и впервые записанными именно в Карелии в наиболее полной форме, являются карело-финский эпос («Калевала») и русские былины. Изначально передававшаяся в устной форме эпическая поэзия не знает твердой хронологии в повествовании; ее историзм не состоит в воспоминаниях о конкретных событиях прошлого. Эпос несет в себе некое программное заявление об идеалах общества; для него характерна оценка событий с точки зрения идеального устройства семьи, общества, государства. По свидетельству первого собирателя былин в Карелии П. Н. Рыбникова, «...былевая поэзия соответствовала нравственным запросам и идейным убеждениям крестьянства».

Пройдя несколько стадий в развитии, эпос историчен как таковой. Первая, самая ранняя стадия – сказания догосударственного времени. Ярчайшим примером служат руны «Калевалы», идеализирующие первобытно-родовой строй и погруженные поэтому в мифологическое время. В основе их сюжетов лежат древнейшие мифы: космологические – о зарождении мироздания и природных стихий, зооморфные – о происхождении животных, антропоморфные – о деяниях перволюдей-первопредков («культурных героев» эпоса), мифы о появлении лесов, рыбных угодий, хлебных злаков, о первых ремеслах, строительстве первой лодки и изготовлении первого кантеле, мифы о загробном мире и тайне смерти, об умирающем и воскрешающем Боге. Все эти сюжеты отображают древнейшие виды магического и рационального способов мышления человека первобытной культуры. Калевальские руны являются памятником художественной культуры не только прибалтийско-финских народов, но и принадлежат всему человечеству.

Архаичный мир рун зародился еще до этнической консолидации карельского и финского народов. С образованием самостоятельных карельского и финского этносов постепенно заканчивалось творение новых рун. Более того, сказания стали забывать в тех местностях, где общественное сознание давно перешагнуло стадию средневековья, например, в Финляндии нового времени и у тверских карелов. Оттого лучшие образцы древних эпических рун сохранились на севере Карелии, где и были открыты для мира финским собирателем Элиасом Леннротом, творчески переработавшим их в стихотворную «Калевалу».

Трудные времена перехода от первобытнообщинного строя к классовому обществу, эпический мир Войны не обошел стороной руны. Жизнь в пограничье, научившая карелов ценить воинское искусство, и идеалы бойца, добывавшего мечом богатство и положение в обществе, ясно прослеживаются в некоторых сюжетах. Тем не менее, основной интерес и любовь рунопевцы проявляли ко времени «доброй кости», а не к веку «злого железа».

Мифические сюжеты иногда присутствуют и в русских былинах. Но главные направления русского героического эпоса принадлежат к другому, более позднему времени – первым векам русской государственности, отягченным яростной борьбой со Степью. Известно, что наиболее яркие в идейном отношении былины создавались в трагичные времена татаро-монгольского владычества над Русью. При этом былины не содержат и намека на удельную раздробленность, то есть на историческую реальность тогдашнего государственного устройства страны. В чем же их историзм? Прежде всего в идеалах. Главной заботой государственных мужей того времени выступала борьба за объединение государства под властью одного суверена, свободного от унизительного иноземного ига. И чаяния народа были теми же.

Удивительно, но факт, что былины сохранились по всему Русскому Северу в среде прямых потомков новгородцев, а не переселенцев из Ростово-Суздальской земли, несшей главное бремя борьбы с Золотой Ордой. И тем не менее именно новгородцы, казалось бы, гордые своей самостоятельностью от власти Москвы, сказывали в былинах о едином государстве под властью одного князя. В сюжетах былин отстаивание независимости страны ложится на плечи богатырей, которым всячески мешают бояре, клевещущие на единственных защитников земли Русской. Но вспомним о поведении «простой чади» в 1470-х гг., когда Иван III устанавливал власть над Великим Новгородом. Тогда новгородские бояре остались один на один со всеми войсками объединявшейся России – народ не захотел защищать независимость своего же удельно-вечевого государства. Вот те реальные народные настроения и идеалы, которые мастерски переданы в былинах.

С созданием единого Российского государства вскоре прекратилось и складывание новых оригинальных былинных сказаний. Сказители последующих веков отлично осознавали такую ситуацию и поэтому называли свои былины «старинами», то есть повествованием о прошедшем. Неслучайно в былинах ни один из эпических героев не пользовался огнестрельным оружием, даже позднейший из них Ермак Тимофеевич, казачье войско которого в действительности покоряло Сибирское ханство отнюдь не только мечами и саблями, но и с помощью ружей и пушек.

Персонажи былин (князь киевский Владимир, богатыри Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович, новгородский гусляр Садко и многие другие) имели прототипы в исторической реальности, но весьма удалены от перипетий их действительной жизни. Былины, как и карельские руны, не блещут точными хронологическими датами. Гораздо больше сходства с ходом истории обнаруживает третий цикл развития эпоса – исторические песни, баллады и предания.

В Карелии наиболее известны песни о времени Ивана Грозного (особенно о взятии Казани) и предания о шведской интервенции (о «панах»). Одним из древнейших исторических сказаний такого рода, видимо, следует признать предание шелтозерских вепсов о бегстве чуди, жившей в пределах будущего Вытегорского уезда, в Заволочье, во времена Василия Темного (1415-1462 гг.). Тогда «чудский князь» Аминта был разбит под Каргополем; предки современных шелтозерцев, спасаясь от погони, переправились через Онежское озеро на захваченных у Муромского монастыря лодках и обосновались на его юго-западном побережье.

Конечно, исторические песни, баллады, предания несут больше информации о действительных событиях, но и они нуждаются в объективной исторической критике. Вместе с тем не стоит забывать, что главный их смысл заключался в сохранении памяти, исторического опыта народа, его самосознания. И с этой основной задачей своеобразные народные устные «учебники истории» вполне справлялись. Вместе со сказками, загадками, колдовскими заговорами, свадебными песнями, похоронными причитаниями и плачами эпические сказания составили основу традиционной народной культуры – устное творчество.

Богатейшие культурные традиции хранит архитектура Карелии. Главным строительным материалом тут, как и по всей России, оставалось сравнительно недолговечное дерево. Но имело место постоянное воспроизводство строительных приемов. Кроме того, сохранились краткие описания зданий и их художественные изображения на иконах. Благодаря кропотливому изучению архитекторами, археологами и реставраторами способов оформления среды обитания прошедших веков можно достоверно судить о традиционном зодчестве.

Дом и двор являются основой жизненного пространства человека. Археологи выявили главные моменты застройки древних поселений корелы в городище Паасо и Тиверске. Деревянные четырехугольные срубы домов стояли на фундаментах из мелких, плотно пригнанных друг к другу камней, обмазанных глиной. Печь-каменка располагалась в центре помещения или ближе к входу. Видимо, поначалу крыши были односкатными. О жилищах летописной веси можно сказать, что они строились из дерева, внутри имелась печь-каменка. Уже тогда вокруг домов концентрировались хозяйственные постройки. Так обстояло дело в долговременном поселении в Чёлмужах. Но на многочисленных временных стоянках ставились наземные каркасные сооружения с очагом. Такие же по типу стоянки были характерны и для кочевавших саами.

Переход к сельскому хозяйству как основному виду деятельности населения привел к возникновению деревень. Срубные дома тут соседствовали с хозяйственными постройками – гумном с током, овином (сушилкой для снопов), амбаром (хранилищем зерна), загонами и помещениями для скота, баней. Все эти сооружения обносились одной изгородью. Так оформлялся полноценный двор. К XVI в. даже некоторые саами, жившие по лесам в «вежах», переходили к дворовой застройке.

Неблагоприятный, суровый климат привел к тому, что на Русском Севере, прежде всего на Двине, в конце XVI – начале XVII вв. возник новый тип двора. Он объединил все жилые помещения и животноводческие постройки под одной крышей. В Карелии такие здания-усадьбы появились, видимо, в конце XVII в., прежде всего в смежной с Двинской землей восточной половине края. Они представлены домами брусом и кошелем.

В основе обоих архитектурных типов лежал, как и прежде, бревенчатый сруб, а особенности проявились в компоновке помещений. Жилье всегда выходило на «лицевую» сторону дома (окнами на улицу, берег). Но у дома брусом хозяйственные постройки располагались «на задах» здания, а у усадьбы кошелем часть их пристраивалась по лицевой стороне. И брус, и кошель имели высокую двухскатную крышу, конек которой проходил строго по центральной оси жилых помещений. Поэтому крыша здания брусом отличалась симметрией скатов, а у здания кошелем скат был более пологим и длинным над той частью дома, где находились хозяйственные пристройки.

Распространение новых видов крестьянских построек отвечало потребностям хозяйственного развития. Урожайность зерновых оставалась крайне неустойчива; до весны своего хлеба не хватало даже в благоприятные годы. Главным достоянием большинства жителей являлся скот, а не нива. Именно поэтому на Севере более развита скотоводческая обрядность, чем полеводческая. Складывавшаяся животноводческая направленность хозяйства крестьянского двора вела к тому, что постройки для скота (коровники, конюшни, ясли) с соответствующим инвентарем, сеновалы устраивались под одной крышей с жильем – для постоянного бдительного присмотра за основным имуществом семьи. Амбар, гумно, овин оставались вне здания во дворе.

Столь же явственно архитектура преломлялась через призму социально-демографической ситуации в Карелии и всего Севера. Основная часть жителей селилась «малыми семьями», но еще оставалось значительное количество и «больших семей». В конце XVII в., с введением подворного налогообложения, уже повсеместно искусственно возрождалась «большая семья». И архитектурная планировка дома брусом и кошелем творчески учла это изменение. Отапливаемое жилое помещение изба предназначалось для одной «малой семьи». Если в доме проживала «большая семья», то количество «изб»-комнат соответствовало числу входивших в нее «малых семей». «Избы» пристраивались в ряд друг к другу по лицевой стороне здания.

Дворы группировались в деревни, поначалу небольшие (в один-два двора), с невеликими полями и огородами. Именно в деревнях, а на севере края в волостках, проживала подавляющая часть населения. Застройка деревень удивительно гармонировала с окружающим ландшафтом. Повсюду в Карелии, как и по всему Северу, господствовал принцип свободной планировки: дома и другие постройки ставились на неудобных для пашни и огорода местах. Вместе с тем, жесткая привязанность поселений к природной среде вызывала к жизни и другой принцип – своеобразную упорядоченность застройки, то есть ориентацию дворов на заметные компоненты местности – берега рек и озер (основных дорожных артерий). Прибрежно-рядовая застройка складывалась во времена Великого Новгорода. В дальнейшем, с развитием сельского хозяйства, стал внедряться и другой тип организации поселений: дома стали «смотреть» окнами «на лето», «на солнце» (на юг). Небольшие деревни господствовали в южной половине Карелии, у русских, карелов, в том числе ливвиков и людиков, вепсов. Северные карелы и поморы жили волостками.

Вот как выглядела беломорская волостка Шуя на одноименной реке по описанию «Дозора» 1598 г. Ее центром являлся погост – церковь с дворами священника, дьячка и пономаря. На том же берегу реки, на значительном удалении друг от друга, вверх и вниз по течению, стояли, соответственно, 10 и 14 дворов местных крестьян, а на противоположной стороне реки – еще 13 дворов. Возле каждого двора имелись сенокосы на 10-60 копен. Это не конгломерат отдельных хуторов, а одно поселение с единым центром, жители которого составляли общину. Основные принципы застройки – свободная планировка и упорядоченность – ярко выражены и тут. Отличие от компактных деревень заключалось лишь в рассеянной в пространстве постановке дворов, привязанных к далеко отстоящим друг от друга ценным на севере сенокосам.

Поселения окружали леса, которые выступали таким же объектом активной хозяйственной деятельности, как и поля при деревнях и волостках. Именно тут локализовалось подсечное земледелие. В лесах разворачивался и доходный промысел – охота, особенно на пушного зверя. Все леса Карелии пронизывали путики – ухоженные тропы с ловушками и капканами. Архитектурно путики оформлялись станами, состоящими из охотничьей избушки, лавы и лабаза. Незатейливая избушка-сруб имела узкое оконце, низкий вход-лаз и каменную печь-очаг. Перед избой ставилась лава – конструктивно связанные стол и две скамьи по бокам, а поодаль – лабаз, то есть установленный на столбах небольшой сруб в виде будки, где сохранялись припасы. Станы прятались в глухих зарослях, на расстоянии одного дня пути друг от друга по путику.

Церкви и часовни также поначалу ставились вне поселений – при кладбище. Поэтому в писцовых книгах старинные деревни около церквей и-часовен именовались так: «Деревня такая-то у погоста», или «Деревня такая-то у часовни». Кладбища являлись культовыми зонами – языческими по происхождению реликвиями, из которых запрещалось что-либо выносить в «мир». При христианизации именно там и строили церкви и часовни, зримо заменяя языческий культ предков их христианским почитанием. Но древние обряды и верования, связанные со смертью, дожили до наших дней, а слово «погост» (первоначально – постоянное место остановки «гостей»-купцов, затем – административный центр сельской округи и сама эта округа) постепенно приобрело новое значение – кладбище.

Деревянная церковь Воскрешения Лазаря из Успенского Муромского монастыря (конец XIV в.) – старейшая из сохранившихся в Карелии, – теперь находится в архитектурно-этнографическом музее-заповеднике в Кижах. Она же является самой древней из существующих деревянных построек страны. Конструктивно церковь состоит из трех связанных друг с другом по осевой линии срубов-клетей: алтаря, основного молельного помещения, увенчанного одной главкой-луковицей с восьмиконечным православным крестом, и притвора с входом. Интересно, что эта церковь, поставленная по преданию самим основателем монастыря преподобным Лазарем и освященная в честь его небесного покровителя, находилась вне стен обители: «за монастырем церковь Лазарево Воскресение древяная клетцки». «Житие» преподобного утверждает, что по соседству с Лазарем проживали «злобные язычники чудь и лопь». Возможно, церковь была построена при их кладбище или лесном святилище.

Церковь Воскрешения Лазаря. Конец XIV в.

Описание погостских церквей в писцовых книгах однообразно и лаконично: на погосте церковь такая-то «древяная, с трапезою, клетцки, а верх шатром»; в церкви «образы, и книги, и сосуды, и ризы, и свечи и все церковное строение мирское». Очень редко упоминались «колокола на колокольнице», в основном колокола были свойственны монастырским церквам. Некоторые церкви XVII в. дожили до наших дней, например, на Лычном острове (1620 г.), в Линдозере (1634 г.), Варваринская в Яндомоозере (1650 г.), в Гимреке (1695 г.). Изображения церквей на чертежах (церковь св. Николая в Олонце, 1630 г.) и старинные обмеры (церковь 1683 г. в селе Деревянном), помогают восстановить их первоначальный облик.

В основе церковного здания XVII в. находился четырехугольный сруб, делавшийся тем же порядком, что и в крестьянских домах. Над четвериком – основанием – располагался восьмерик, соединенный с ним декоративным повалом (фронтонным поясом). Восьмерик служил основанием шатра, над которым высилась главка – луковица, покрытая чешуйками-лемехами и увенчанная крестом.

Архитектурный облик таких церквей тесно связан с основными линиями развития русского зодчества. «Шатры» стали украшать русские церкви с середины XVI в. Стройные шатровые церкви-«свечи» горделиво возвышались над городскими и сельскими строениями. Лучший пример тому – дивное сочетание шатров собора Василия

Богоявленская церковь в Чёлмужах. 1605 г.

Блаженного в Москве на Красной площади. Шатры зримо символизировали подъем самосознания и властей, и народа, вызванный освобождением от вассалитета Золотой Орде в конце XV в. и присоединением в середине XVI в. главных «Батыевых улусов» на Волге.

Общинные крестьяне и посадские люди Карелии строили и содержали церкви за свой счет, придавая им желаемый облик, отражавший их внутренние эстетические и культурные потребности. Приверженность к шатровым церквам основывалась на «приподнятости» мироощущения – господствовавшем настроении всей русской культуры XVI в. и сохранявшимся в Карелии в веке следующем.

По границе традиционных ареалов карело-людиковского, вепсского и русского расселения шатровые церкви имели и этнический подтекст. Речь идет о церквах «западно-прионежской школы». От русских людики и вепсы восприняли принцип «восмерик на четверике», но усилили его, устанавливая не один, а два восьмерика, последовательно расширявшихся кверху и заканчивавшихся высоким шатром. Таковы церкви в Линдозере, Гимреке и последняя по времени постройки традиционная шатровая церковь России – Успения Богородицы в Кондопоге (1784 г.).

Валаам. Миниатюра из «Жития Александра Свирского»

Этно-религиозные особенности проявлялись и во внутреннем устройстве храмов. Так, людики и вепсы в трапезных своих церквей ставили центральный столб, богато орнаментированный и с кронштейнами по бокам, упиравшимися в потолок. Силуэты столбов очень напоминают по форме традиционные женские фигуры с поднятыми руками на вышивках, сакральный смысл которых давно выяснен. Так что в. центральном столбе трапезной выражался и культ предков, и культ священных деревьев, то есть ключевые звенья древних религиозно-магических представлений прибалтийско-финских народов Карелии.

На погосте при церквах находились дворы священника и церковного причта, а также кельи с нищими. Священники не присылались епархиальными властями, они нанимались самими приходами, которые и назначали им содержание – ругу, в основном в виде сельхозугодий или доли в промыслах. Жившие на погостах нищие «кормились от церкви Божьей», то есть в конечном счете на средства прихожан. Высокие религиозно-нравственные основы такой формы вспомоществования покоились на общинно-приходском устройстве крестьянского мира. Сохранился интересный источник середины XVII в. – материалы обыска (опроса под присягою) олонецким воеводой крестьян Толвуйского погоста. Причиной расследования послужили претензии «толвуйских стариц» на монастырский статус и царскую ругу. Выяснилось, однако, что со времени основания церкви и погоста, «лет с четыреста», местная крестьянская община выделяла часть своих земель мирской богадельне, где доживали свой век потерявшие кормильцев пожилые люди. Такая же практика существовала и во всех Заонежских погостах.

Кельи с нищими существовали и при монастырях. Обычно монастырь имел две церкви – «теплую» (отапливаемую) и большую, в честь небесного покровителя обители. Рядом стояли кельи для братии и нищих, а также хозяйственные постройки. Монастырь окружала ограда. Каменными постройками, в основном церквами, располагали лишь самые значительные обители, такие как Валаамская и Александро-Свирская. Исключение составил и Соловецкий монастырь, архитектура которого стала вершиной каменного зодчества Севера.

Главные каменные сооружения Соловков появились в XVI в. Успенская церковь, трапезная и келарская палаты были построены в 1552-1557 гг.; величественный, лаконичный и законченный в формах Спасо-Преображенский собор возводился в 1558-1566 гг., церковь св. Николая – в 1577 г., а надвратная церковь Благовещения появилась в 1599-1600 гг. Сооружение грандиозного Соловецкого Кремля относится к 1582-1594 гг. В середине XVI в. руководил строительством игумен св. Филипп Колычев, а архитектором Кремля являлся старец Трифон. Сельских жителей края, не знавших в повседневности каменного зодчества, потрясала монументальность Соловков. Во всяком случае, восторг, недоумение и даже растерянность сквозит в словах легенд о строительстве монастыря: камни возились на дровнях размером с избу, впрягали в них богатырского белого коня, камень тесал великан. А о том, что местные жители сами и возводили Соловецкий Кремль, легенда не упоминает.

Изгнание крестьянами монахов. Миниатюра из «Жития Антония Сийского». 1648 г.

Живой интерес вызывает и культурная сторона деятельности обителей, в том числе церковно-миссионерская и производственная. Ведь именно в повседневном ведении монастырского хозяйства население и проявляло себя, и училось новым приемам и навыкам, так как очень многие работы выполнялись руками мужиков-трудников, бельцов и послушников. На юге Карелии крупнейшими центрами культуры, в том числе производственной, выступали Валаамский и Коневский монастыри на Ладожском озере и Александро-Свирская обитель, а на севере – Соловецкий монастырь. Но следует напомнить, что в глазах жителей монастыри являлись прежде всего их богомольем, в молении «за мир» и заключалась главная ценность любой обители для окрестного населения, а не в производственно-бытовой стороне ее существования. Наоборот, материальные претензии монастырей на общинные земли и угодья всегда вызывали дружный отпор всего крестьянского мира. Более того, иногда общины оказывались сильнее монастырей и буквально выживали монахов с их вотчинных земель.

Так случилось к концу XVII в. с Петропавловской пустынью «что на три-девяти носах» в Соломенном (ныне – г. Петрозаводск). Ее келарь Арсений пи сал царям Петру и Ивану Алексеевичам и патриарху Иоакиму: «Пустыня, Государи, у нас, богомолцов Ваших, беззаступная, а от окольных людей и от олонецких присылок до конца изобижена и разорена, а заступить, Государи, за тое пустыню и от околных обидь оборонить некому».

Двойственная природа монашеского послушания – глубокая личная вера и хозяйственный расчет – вытекала из условий монастырского существования. Появившиеся в Карелии со второй половины XIV в. обители являлись «киновиями», то есть общежительскими по уставу монастырями (в отличие от древнейших русских келиотских монастырей, допускавших обособленное проживание иноков в кельях за собственный счет). Выжить северные монастыри могли лишь имея собственное хозяйство, но не пашенное, а торгово-промысловое, так как подавляющее число обителей Карелии или вообще не имело вотчин, или располагало крайне незначительными вотчинами в несколько крестьянских дворов. Кроме того, Север выработал новый тип черносошного крестьянина – самостоятельного и уверенного в себе хозяина. И идеи христианского просвещения местных жителей просто не могли иметь успех, если бы игумены проявили хозяйственную нерасторопность. Поэтому грамотное ведение хозяйства расценивалось обителями как проповедь христианства действенным методом экономической демонстрации, соединенной с верой.

Чем дальше от главных культурных и государственных центров страны отдалялись иноки, тем чаще они сталкивались с языческими верованиями жителей. В таких условиях возрастала роль личного христианского примера монахов и в целом духовно-христианской составляющей их братских общежительств. Безусловным доказательством высочайшей репутации киновий Карелии в глазах современников служат слова «Челобитной иноков царю Ивану Васильевичу» – яркого публицистического произведения середины XVI в. из круга сочинений московского монашества, которое фигурировало на «Стоглавом соборе» 1551 г. и использовалось в писаниях самим Грозным. В нем слава карельских обителей приравнивалась к духовной высоте тогдашних бастионов Православия – Кирило-Белозерского и Иосифо-Волоцкого монастырей и скитов «заволжских старцев»: «... есть чин и устав преданный от преподобнаго отца нашего игумена Кирила чудотворца, его же держат во обители его неизменно даже и до сего дни, такоже и во всех заводских манастырях, и в Соловецком монастыри, такоже и на Ладожском озере на Валаме, и на Коневце, и на Сенном, такожде и во обители преподобнаго старца Иосифа, иже на Волоце».

Миссионерская деятельность монастырей, безусловно, внедряла в сознание мирян догматы Православия, прежде всего, усиленное почитание святых, помогающих в повседневных трудах. Так, в Карелии особенно чтились святые Фрол и Лавр – покровители коней. Их иконы часто включались в состав деисусного чина иконостасов местных церквей, например, церкви Воскрешения Лазаря (иконы первой половины XVI в.). «Чудо о Флоре и Лавре» на иконе XVIII в. из Покровской церкви в Кижах происходит на фоне весело скачущих и пасущихся коней с жеребятами, сосущими кобылье молоко. Почитался и св. Власий, заступник коровьего стада. Повсюду около его часовен вывешивались крынки с молоком, сюда пригоняли коров для окропления святой водой. Символ светоносного начала св. Георгий помогал хозяйкам в свой праздник совершать весенний охранительный обряд заклинания стада.

В обрядах и верованиях оставалось еще немало места для языческих представлений. Например, у карелов ранее существовали родовые летние празднества, на которых старейшины производили ритуальные жертвоприношения «белым оленем»; мясо зверя съедалось всеми мужчинами-родичами. С усилением производящих форм хозяйствования обычай видоизменился. Теперь на день св. Ильи в жертву стали приносить быка (на ладожском острове Мантсинсаари у Салми), или белого барана, как в северной Карелии. Салминцы уверяли, что «белый олень» лично дал знать старейшинам об угодности замены.

Условия проживания в северном лесном крае и религиозные установки воплощались в схожие культурные традиции. Повсеместное распространение в Карелии скотоводства вызывало похожесть «скотьих» обрядов у ее народов. Особого внимания удостаивались дни весеннего вывода скота с зимовки на пастбища. В день св. Георгия производился первый ритуал – охранительный обход скота в хлеву, сходный у вепсов и у русских. При этом вепсские хозяйки произносили заговор: «Каменная стена, железный двор от земли до неба для этого любимого моего стада». (Интересно, что те же выражения широко бытовали и в карельской народной поэзии). Затем происходил обряд жертвоприношения у священного дерева можжевельника на родовом кладбище, где покоились предки-основатели. Такой обряд существовал у вепсов, финнов и некоторых групп карелов. Сверяясь с приметами (едиными для всех прибалтийско-финских народов), выбирался день выгона скота на пастбище. У всех православных – и русских, и карелов, и вепсов, – выгон не производился в «запретные» среду, пятницу и день Благовещения. Наконец, в назначенный срок хозяйки вели свой скот к околице и передавали его на руки пастуху, который проводил магический обряд «отпуска» стада, зачастую в лесу, подальше от людских глаз.

Особый статус пастухов поддерживался верованиями в их колдовскую силу. Неспособные к землепашеству, они считались знатоками лесной жизни и языка животных. Даже их внешний вид – потрепанная одежда, но с обилием аксессуаров из бересты и дерева – означал и подчеркивал угодность лесу, его духам – «лешим». Главное орудие пастуха – суковатый посох из священных можжевельника или ольхи. В повседневной практике использовался незаговоренный дубликат посоха, но при совершении обряда «отпуска» стада требовался подлинный «колдовской» посох. Другими орудиями труда служили плеть, берестяная труба или костяной рожок, топор за поясом и сеть на плечах, также выполнявшие и обычные, и магические функции.

Древнекарельская традиция возлагала именно на пастухов исполнение ответственного сберегательного обряда «отпуска» свадебного поезда. По поверьям, совершение такого обряда (в общих чертах схожего с обрядом «отпуска стада») «спасало» едущих венчаться в церковь от превратностей пути. Известно, что дорога, путь (сквозь лес!) воспринимались на Севере как воплощение беспорядка, хаоса; по поверью, тут господствовал леший, а старательно разработанные и табуированные нормы поведения в обществе, деревне, не действовали на дороге. Следовательно, свадебный поезд должен оберегаться с особой тщательностью – и не Божьей силой, которая в пути может не помочь, а колдовской, в лице пастуха, по убеждениям людей, магически подчинившего себе лесную стихию.

И все же христианство постепенно упрочивало позиции, и не только в городе, но и на селе. Примечательно христианское осмысление жизни в почитании св. Николая, епископа Мир Ликийских – заступника всех странствующих. Стремительно набиравшие силу товарно-денежные отношения приводили к небывалому передвижению населения, а пути-дороги оставались опасными, добра от них не ждали. Поэтому повсеместно в конечных пунктах промыслово-торговых трасс возводились церкви, посвященные св. Николаю-угоднику. Особенно страдали торговцы и промысловики-поморы на тяжелых морских путях и промыслах. И тут, на Крайнем Севере, св. Николай стал как бы главным святым. Следует напомнить удивительную поговорку поморов: «От Холмогор до Колы тридцать три Николы». Ее «расшифровка» такова: по беломорскому и баренцеву побережью от устья Северной Двины до Печенги стояло всего тридцать три селения, и в каждом имелась церковь или придел в церкви, посвященные св. Николаю.

Святоникольские погосты охватывали и остальную территорию Карелии. Ключевой торговый пункт на северном побережье Онежского озера «охранял» Никольский Шунгский погост, на восточном побережье Онего, на Водле, находился Никольский Пудожский погост и к югу от него – Никольский Андомский. По южному побережью тянулись земли Никольского Оштинского, а по западному – Никольского Шуйского погостов. Столь же тщательно была продумана охрана св. Николаем торговых путей в Корельской земле. В городе Кореле находился Святоникольский монастырь, а в торговом селении Сванском Волочке – церковь св. Николая. Другой торговый путь на Север, в земли саами, начинался в Никольском Сердобольском погосте (Сортавала). Центр Лопских погостов, где пересекались трассы из Поморья, Финляндии, Корельского уезда и Прионежья, занимал Никольский Паданский погост; из южно-лопского Никольского Линдозерского погоста попадали к олонецким торговым путям на Сямозере.