Текст книги "Вельяминовы. Начало пути. Книга 3"
Автор книги: Нелли Шульман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 91 страниц) [доступный отрывок для чтения: 37 страниц]
– Питер, – осторожно сказала Полли, – может быть, лучше все-таки вам в Лондоне обвенчаться? Матушка…
– Матушка будет рада, – Питер внезапно, широко улыбнулся. «В Лондоне, дорогая сестра, не найдется такого же понимающего священника, как этот, в Плимуте, о котором мне сказал капитан. Так что придется ждать. И в Лондоне надо будет шить платье, приглашать гостей, ну, сама понимаешь, это все требует времени… – он пожал плечами.
– Питер, – еще более осторожно спросила сестра, оглядывая чисто прибранную, маленькую каюту – сундуки были упакованы и стояли у переборки, – есть что-то, что мне надо знать, и я не знаю?
Брат покраснел и ответил: «Я все-таки джентльмен, дорогая Полли, и никогда бы себе такого не позволил». Он прервался и посмотрел на узкую койку, где лежала тетрадь и закрытая чернильница. «Доклад его Величеству писал, – Питер вздохнул и посмотрел на сестру снизу вверх, прислонившись к переборке. «Вот ты, пока жила в Париже с дядей Мэтью и Фрэнсис, упокой Господь его душу, к тебе приезжал, – считала дни?»
– А как же, – усмехнулась Полли. «Календарь завела и зачеркивала».
– Вот так же и мы, – тихо сказал Питер. «Поэтому завтра мы и поженимся – чего бы это ни стоило».
– Я все собрала, сеньора Полина, – раздался сзади тихий, несмелый голос и Полли вздохнула: «Дорогая моя будущая невестка, просто – Полли».
– Хорошо, – Ракель улыбнулась, поправляя отросшие, заплетенные в косы, рыжие волосы, что были уложены вокруг изящной головы. Полли посмотрела в синие глаза брата и рассмеялась: «На палубу-то поднимитесь».
– Я тебя люблю, – сказал он тихо, как только Полли ушла. «Иди ко мне».
Она сразу оказалась в его руках, и Питер, целуя ее, вдруг рассмеялся: «Все, все. Не плачь, – он прикоснулся губами к нежной щеке, чуть пониже аквамаринового глаза, – все, мы дома, завтра обвенчаемся и поедем в Лондон».
– Я не поэтому, – девушка прижалась к нему так, что был слышен стук ее сердца, – глухой, прерывистый. «Я просто не верю, любимый, что все закончилось».
Мужчина устроился на койке и посадил ее к себе на колени. «Все закончилось, Рэйчел, – ответил он, целуя ее влажные глаза. От нее пахло солью и немножко – рыбой. «Да, они же с Полли на камбузе помогают, – вспомнил Питер.
– Я тебя люблю, – сказала Рэйчел, приложив его ладонь к щеке, проведя по ней губами. «Я всегда буду с тобой, и буду помогать тебе во всем, что бы ты ни делал. Ну, ты знаешь, – она вдруг рассмеялась, – как там, на Ла Бермуде, пока вы корабль чинили.
– Так вкусно, – сказал Питер, – меня еще нигде не кормили, любовь моя. Когда приедем в Лондон, будешь мне готовить?
– А твоя матушка и мистрис Доусон мне позволят? – робко спросила Рэйчел, перебирая в пальцах подол серого, из простой шерсти платья.
Питер улыбнулся и поцеловал ее руку: «Они будут только рады. Знаешь, – он прижал ее к себе поближе, – я ведь раньше думал, что обязательно надо венчаться пышно, а теперь понял – не надо. Надо просто, чтобы ты была со мной – как можно быстрее и навсегда».
Рэйчел вдруг покраснела и, чуть отвернувшись, сказала: «Я не боюсь. Сеньора Полли, – ну то есть, Полли, со мной говорила. Потому что когда я с тобой, Питер, – девушка взглянула на него, – я совсем, совсем ничего не боюсь».
– Я всегда буду рядом, – он помолчал и, держа ее в руках, подумал: «Господи, хоть садись в шлюпку и сам греби к берегу».
– Знаешь, – он нежно, осторожно поцеловал рыжий локон, – так смешно. Когда Полли венчалась, я ей шлейф нес, мне тогда тринадцать лет было. А тебе Александр понесет, ну, не шлейф, – он посмотрел на серое платье, – а накидку. Или, – Питер вдруг нахмурился, – ты хочешь, чтобы было шелковое платье, и кружева, и все остальное? Если хочешь…, – он не закончил.
– Я хочу стать твоей женой, – ответила Рэйчел, целуя его. «А все остальное – ничего этого мне не нужно. Даже если мы будем всю жизнь жить в шалаше, как там, на Ла Бермуде, я буду счастлива, и буду благодарить Бога каждый день за то, что ты выбрал меня в жены.
Вот, – она взяла его руку, и Питер тихо сказал: «Я тоже, любовь моя, я тоже».
– Гавань! – раздался за дверью каюты звонкий голос Александра, в соседней каюте залаял проснувшийся Цезарь, и они с неохотой оторвались друг от друга.
– Вы тут побудьте, – велел Питер племяннику, когда носильщики опустили багаж на чисто выметенный, ухоженный двор таверны. Он поднял голову и усмехнулся, разглядывая вывеску – на черном фоне красовался большой, золотой ворон.
– В честь дяди вашего, – рассмеялся Ньюпорт, толкая тяжелую, деревянную дверь. Внутри было тихо и полутемно, невысокий, седоватый мужчина, покусывая перо, сидел за старым, деревянным столом, просматривая счета.
– Мистер Берри! – позвал Ньюпорт. «Что, с утра пораньше решили с поставщиками расплатиться?»
– Капитан Ньюпорт! – мужчина поднялся. «Рад вас видеть. Без приключений добрались?».
– С небольшими, – усмехнулся Ньюпорт и подтолкнул Питера вперед. «Вот, познакомьтесь…
– Кроу, – одобрительно сказал владелец таверны, рассматривая его. «Вот только какой?».
– Племянник, – расхохотался Питер и протянул руку. «Питер Кроу, сын младшего брата сэра Стивена».
– Глаза, – хмыкнул Берри. «Ни у кого другого я таких глаз не видел. Сэмуэль Берри, бывший кок на «Святой Марии». Вы мне скажите, мистер Кроу, раз вы из Нового Света вернулись, о мистере Майкле и мистере Николасе ничего не слышно?»
– Умерли оба, – коротко ответил Питер. «Бездетными».
Берри вздохнул и перекрестился. «Я же еще вот такими мальчиками – он опустил ладонь к полу, – их помню. Ну, упокой Господь их души. Одна, значит, мисс Мирьям осталась?» – грустно спросил он. «Сэр Стивен, как в море уходил, в последний раз, мне о ней рассказывал».
– Она уже и замужем, – улыбнулся Питер, – и у сэра Стивена еще одна дочка была, Белла, она в Новом Свете сейчас, ну да скоро ее домой привезут. Подросток еще, пятнадцати ей не было.
Берри помедлил, что-то подсчитывая, и ухмыльнулся: «Ну, я в сэре Стивене никогда не сомневался. Знаете, как в Порт-Рояле, во время оно, говорили… – он шепнул что-то и мужчины расхохотались.
– А мы к вам по делу, мистер Берри, – сказал Ньюпорт. «Во-первых, мистеру Кроу нужно три комнаты, ну, столоваться он тоже у вас будет, а во-вторых – в церкви святого Андрея преподобный отец все тот же, понимающий? – Ньюпорт поднял бровь.
– Другой тут долго не продержится, паства-то у нас в Плимуте ясно какая, – заметил Берри, выйдя на порог таверны, рассматривая двух женщин в простых, серых платьях – повыше и пониже. Высокий, темноволосый мальчик возился с большой, рыжей собакой.
– Красавицы обе, – одобрительно сказал кабатчик. «Ну да, на вас глядя, – он усмехнулся и потрепал Питера по плечу, – понятно, другую за себя не возьмете. Какая ваша-то? – он улыбнулся.
– Мисс Рэйчел, та, что пониже, – нежно ответил Питер.
– Ну, – заключил кок, – пусть дамы обустраиваются, а мы с вами, – он подмигнул Питеру, – прогуляемся, в церковь нашу зайдем, и с ювелиром я вас сведу. Тут, правда, не Лондон, – Берри вздохнул, – кольцо простое будет.
– Это совсем неважно, – рассмеялся Питер, и помахав рукой Полли, крикнул: «Ну вот, можно заносить багаж».
Над кустами цветущей сирени гудели пчелы. Полуденное, яркое летнее солнце освещало блестящую, медленную гладь реки. Из кухни доносился запах свежевыпеченного хлеба.
Мальчик и девочка, что сидели рядом за большим, деревянным столом, на зеленой лужайке, одновременно вздохнули и отложили перья.
Пьетро выпятил губу и сказал, рассматривая свою тетрадь. «Еще год с нами родители позанимаются, а потом будут учителей приглашать. А потом я в школу поеду, а ты нет! – он, было, хотел высунуть язык, но, увидев, как угрожающе сузились глаза сестры, – передумал.
– Я, – сказала Анита, отряхивая подол шелкового, темно-красного платья, – буду учиться музыке. Миссис Юджиния, да хранит Господь ее душу, – девочка перекрестилась, – говорила, что я очень способная.
– Жалко маленькую Тео, – сказал Пьетро, – он был в бархатном, глубокого, темно-синего цвета камзоле, и льняной рубашке, – у нее теперь только папа остался, и тот – в Новом Свете.
– Когда уже наш папа приедет? – Анита подперла рукой смуглую, с чуть заметным румянцем щечку. «Я так скучаю, так скучаю. И он мне обещал кукольный домик привезти, из Амстердама».
– А я ему покажу эту маленькую ветряную мельницу, что я сделал, – оживился брат.
«Помнишь, миссис Марта нам рассказывала, что, когда ее сын Теодор был маленьким, он поставил на их ручье водяную мельницу. Вот бы у нас был ручей! – мальчик вздохнул и, сморщив нос, презрительно посмотрел в книгу: «И почему мы должны это переписывать, да еще пять раз! Книги уже давно печатают, никому это переписывание не нужно!»
– Мама рассказывала, – Анита устроилась поудобнее, и окунула перо в чернильницу, – когда она в Японии, маленькой девочкой, училась каллиграфии, ее наставник заставлял сто раз рисовать один и тот же иероглиф.
– Я очень рад, – сочно ответил брат, – что мы не в Японии живем. И вообще, – он улыбнулся, я хочу строить, только не дома, а печатные станки, как мистер Питер рассказывал. Открою свою типографию, вот!
– Жалко, что мисс Констанца на континенте, – заметила сестра, аккуратно переписывая отрывок из Библии. «Она так много всего знает, с ней интересно».
Мияко вышла из кухни, и, отряхнув испачканные в муке руки, прислонилась виском к нагретому солнцем, теплому косяку двери.
– Как вытянулись, – подумала она, рассматривая детей. «Господи, только чтобы здоровы были. Сейчас Хосе приедет, осмотрит их, ну да все равно – не болели вроде, хорошо, что мы в деревне, а не в городе. А миссис Юджиния, бедненькая, как жалко ее – дочке-то и трех лет нет, а сиротой осталась. Отец, конечно, есть у Тео, ну да он ведь моряк, – Мияко вздохнула и, подойдя к детям, наклонившись, строго сказала: «Следите за почерком, особенно ты, Пьетро!»
Сын что-то пробурчал, и Мияко, рассмеявшись, потрепала его по темноволосой голове.
– Скоро обедать, – сказала она, поправляя кружевной чепец.
– Мама, – Анита оторвалась от тетради и наклонила голову: «Слышишь? На дороге!»
Мияко взглянула в прорезь ворот, и, перекрестившись, побледнев, шепнула: «Господи, спасибо тебе! Хоть и недалеко был, а все равно – мало ли что могло случиться».
– Отец едет, – она повернулась к детям и велела: «Быстро, быстро, убирайте тут все, и поднимитесь наверх, руки помойте».
Она подхватила простую, домашнюю, серую юбку и ринулась в дом.
– Мама рассказывала, – задумчиво проговорила Анита, собирая тетради, – что, когда она росла в Японии, и ее отец возвращался домой, они все выстраивались на дворе и кланялись ему. До земли!
– Я же тебе говорил, – рассмеялся Пьетро, – я очень рад, что мы не живем в Японии.
Хосе взглянул на белокурую девочку, что прикорнула на руках у Марфы, и тихо сказал:
«Пока нет причин беспокоиться, тетя Марта. Тео здоровый ребенок, не худенькая, и ест она хорошо, как вы мне сказали».
Женщина вздохнула, и, откинувшись на шелковое сиденье кареты, так же тихо ответила:
– Мой старший брат единокровный, там, на Москве, от этой болезни умер, мой дорогой племянник. Я же помню – при ней ничего нет хуже сырости. И Юджиния, бедняжка – она же всю жизнь в тропиках прожила, ты же сам оттуда, понимаешь, о чем я говорю, – Марфа покачала Тео, и, та, широко зевнув, заснула еще крепче.
Хосе посмотрел на румяные щечки девочки и развел руками: «Тео все-таки тут родилась, тетя Марта, но вы следите – если она начнет покашливать, то лучше ее в более теплые края отправить».
– Легко сказать, – Марфа взглянула на племянницу, погруженную в книгу. «В Париже, конечно, не так промозгло, но мой зять и так – один сына воспитывает, ему тяжело с двумя детьми будет. Тем более, мистер Майкл ездит, по делам, мальчика-то он может с собой взять, а девочку, да еще и маленькую? А все остальные тоже, – женщина задумалась, – брат мой – в Копенгагене, вы – в Амстердаме, там погода такая же, как у нас. Не на Святую же Землю дитя отправлять?
Марфа оправила на Тео бархатное платьице цвета желудей, отделанное бежевой, с золотом, кружевной прошивкой, и, помахав рукой Джованни, подождав, пока он осадит лошадь у окошка кареты, сказала:
– Я тогда у парадного входа постою, пусть Мияко мне его откроет, не пойду с вами на задний двор. Положу ее, – женщина кивнула на внучку, – и спущусь.
Джованни посмотрел в большие, зеленые, обрамленные чуть заметной сетью морщин, глаза, и кивнул.
– Проснуться может, – нежно сказала Марфа, глядя на внучку. «Твои-то к тебе бросятся, будут кричать: «Папа!», не надо, чтобы дитя это слышало, расплачется еще».
Ворота усадьбы отворились, и Хосе, выпрыгнув из кареты, подал ей руку. Марфа помахала остальным и пошла к высоким, резного дуба, парадным дверям усадьбы.
– Папа! Папа! – услышала она радостные крики, и, улыбнувшись, стала ждать, пока ей откроют.
Чай пили на террасе. Адмирал приставил ладонь к глазам и шутливо сказал: «Я смотрю, дорогой Джованни, придется нам детей повенчать – Анита от Уильяма не отходит».
– Это шпага, – рассмеялся ди Амальфи и, приняв из рук жены чашку, шепнул ей: «А ну садись немедленно!
– Сэнсей, – она покраснела, и Марфа ласково попросила: «И вправду, садитесь, Мияко-сан, дети с Уильямом, Хосе и Мирьям занимаются, хоть вчетвером чаю попьем, спокойно».
– А шпага, – Джованни отпил чая, и блаженно закрыв глаза, слушая гудение пчел, подумал:
«Господи, дома», – это у Аниты так со всеми. Когда зять твой приезжал, со Стивеном, она мальчику тоже в рот смотрела».
С реки донесся веселый визг Тео и голос Уильяма: «Сейчас я буду Вороном и всех вас утоплю, потому что вы – мои противники!»
– Тогда я буду доньей Эстер и ты меня должен спасти от костра! – встряла Анита и взрослые на террасе дружно рассмеялись.
В спальне пахло жасмином. Марфа положила голову с распущенными, бронзовыми волосами на плечо мужу, и, протянув ему брошюру в бумажной обложке, сказала: «Вот, это твой экземпляр, де Гроот его тебе подписал».
Адмирал приподнялся на локте и прочел, при свете нежной, белесой ночи: «Тому, кто первым увидел Голландию – свободной». Виллем помолчал и улыбнулся: «Ну, там же не только я один был, милая моя».
– Все равно, – Марфа наклонилась и поцеловала его. «Если бы не ты – не было бы ни этой книги, ни де Гроота, ни Лейденского Университета, и независимой Голландии бы тоже – не было».
– Свободное море, – задумчиво сказал Виллем. «Знаешь, я ведь завидую нашему сыну, любовь моя, – у него еще столько всего впереди».
– У тебя тоже, – Марфа все целовала его, а потом, смотря в карие глаза, рассмеялась: «Ох, как я жалела, адмирал, что не соблазнила тебя на той кровати времен крестоносцев, в замке!»
– Я рыцарь, – Виллем обнял ее и уложил на бок, – поэтому я бы себе такого не позволил. Но очень хотел, разумеется.
– Да и сейчас, как я посмотрю, – хочешь, – томно сказала Марфа, и, повернув голову, подставив ему губы.
В таверне было накурено. Питер пробрался через толпу, что гомонила у стойки, – время было обеденное, и помахал рукой Ньюпорту.
– Садись, – велел капитан, вглядываясь в карту, поворачивая ее к Питеру. «Открытие» сюда не приходило, и никто его не видел – ну, из тех, с кем я говорил».
Питер потянул к себе оловянный кубок и отхлебнул. «Испанское вино, – одобрительно сказал он.
Ньюпорт рассмеялся. «Как сам понимаешь, тут у нас его – хоть всю гавань залей. И бесплатно, в отличие от того, что через пролив возят, – Так что, – капитан выпил пива и развел руками, – Смит может быть сейчас где угодно. В Кадисе, – Ньюпорт стал загибать пальцы, – в Бордо, в Гвинее, на Ньюфаундленде, – ну, это если его на север отнесло.
– Или на дне морском, – мрачно подумал Питер. «Ах, Мэри, Мэри, ну что тебе стоило подождать, и отправиться с нами».
– А что там, дальше, на севере? – спросил он, кивая на карту.
– А кто ж его знает, – хохотнул Ньюпорт. «Джованни да Веррацано, конечно, описал побережье, но так, – капитан поморщился, – вскользь. Де Шамплен там не плавал, он южнее своего Порт-Рояля не выбирался, кузен твой, капитан Кроу, – ходил там, да нет его более, ну и Смит тоже. Вот они – знали, а я там и не был никогда, – он пожал плечами и чуть помявшись, сказал: «Слухи тут есть…»
– Какие? – насторожился Питер.
Ньюпорт заказал еще выпивки.
– Есть такой капитан, Генри Гудзон, – начал он. «Хороший моряк, опытный, сорок в следующем году. Московская компания – ты ж говорил, у тебя там интерес есть…
– Есть, – согласился Питер. «Но я так – вкладчик, я с Москвой не торгую, только доход от пая своего получаю. Отец мой – тот торговал с ними, – лазоревые глаза мужчины внезапно погрустнели.
– Ну так вот, – продолжил Ньюпорт, – Московская компания наняла Генри два года назад, чтобы он им нашел Северо-Западный проход…
– Северо-Западного прохода не существует, – прервал Питер капитана.
– А ты, наверное, знаешь, – ядовито ответил Ньюпорт, окидывая взглядом простой, но изящный камзол собеседника. «Ты один раз в Новый Свет сходил, и то – пассажиром».
Питер покраснел и сказал: «Ну, хорошо, предположим. Так что с этим Гудзоном?»
– А то, – рассмеялся Ньюпорт, – что он себе два года подряд разбивал лоб о лед, там, на востоке, плавал вокруг Свальбарда..
– Мой отец зимовал на Свальбарде, юношей еще, – вдруг сказал Питер. «Мне матушка рассказывала».
– Так вот, – закончил Ньюпорт, осушив свою кружку, – в начале апреля этого года Генри вышел из Амстердама на барке «Полумесяц», под голландским флагом. В этот раз его уже тамошняя Ост-Индская компания наняла, чтобы он им тоже нашел Северо-Западный проход, ну, понятное дело, – хмыкнул Ньюпорт, – с другой стороны.
Питер поднял бровь и допил вино. «Если Голландской Ост-Индской компании хочется вмораживать деньги в лед, я им этого запретить не могу, – усмехнулся мужчина. «Мою компанию вполне устраивает путь вокруг Африки, хотя, если бы султан Ахмед вдруг решил прорыть канал в Египте, все стало бы значительно проще».
– А король Филипп вдруг решил бы прорыть канал в Панаме, – вздохнул Ньюпорт. «В общем, когда, – и если, – Генри вернется, то надо у него спросить о корабле Джона».
– Но ты не волнуйся, – он пристально посмотрел на Питера, – сколько бывало случаев, когда годами капитана никто не видел, а он потом появлялся – живой и здоровый. Твой кузен покойный, Николас, тому пример, да и дядя твой, сэр Стивен, когда ушел Ледяной Континент искать – все его и похоронили уже, а он после этого еще успел веру поменять, жениться, и двоих детей родить. Ну да таких, как Ворон, и нет более, – Ньюпорт вытащил связку ключей:
«Держи».
– А как же вы? – удивился Питер, принимая их.
– А я, друг мой, вечером уже и с якоря снимаюсь, – рассмеялся Ньюпорт. «Не могу я долго на суше, не привык. Там только неубрано, ну да твоя хозяйка разберется».
– Конечно, – нежно сказал Питер. «Я их потом тогда мистеру Берри оставлю, ключи. Стол я заказал, тут и сядем, в таверне, после венчания. Надо еще наши вещи к вам перенести, а те, что сестры моей, – в карету, она вечером тоже уезжает, в Лондон».
– Ну вот и пошли, займемся, – Ньюпорт бросил на стол несколько монет и поднялся.
Полли оправила на рыжей, изящной голове простую, холщовую накидку и строго сказала:
«Ты смотри, не разбалуй тут его».
Рэйчел только мечтательно улыбнулась, глядя в окно церковного притвора, за которым разъезжались нагруженные телеги, – был рыночный день. Полли окинула взглядом серое платье, маленький букетик ромашек в руках у девушки, и, вздохнув, наклонившись, поцеловала белую, в едва заметных веснушках, щеку.
– Будете счастливы, – твердо сказала старшая женщина. «И не бойся ничего, я же тебе говорила – добрее моего отчима покойного не было человека, и Питер – он такой же. И матушка у нас добрая, очень хорошая».
– Пора, мамочка, – Александр просунул темноволосую голову в дверь. «Тетя Рэйчел, вы готовы?».
Та только кивнула головой и Полли, перекрестив ее напоследок, прошла в церковь.
Мальчик поднял край накидки и улыбнулся: «Ну, пойдемте!»
У алтаря она нашла руку Питера, – сильную, крепкую, и, опустившись рядом с ним на колени, услышала его шепот: «Я так тебя люблю, так люблю!»
– Берешь ли ты, Питер, эту женщину, Рэйчел, в твои преданные жены, чтобы жить вместе по закону Божьему в святом супружестве? Будешь ли ты любить ее, утешать ее, почитать и заботиться о ней в болезни и в здравии, и, оставив всех других, хранить себя только для нее в течении всей вашей жизни? – сказал священник, взглянув в лазоревые глаза мужчины, и про себя подумал:
– Ох уж эти моряки. Уже и с ребенком, наверное. А красавица, ничего не скажешь, и смотрит как на него – будто никого другого вокруг нет. Ну ладно, заплатили отлично, задним числом лицензию выпишу, и никто не придерется, не в первый раз.
– Беру, – тихо, ласково, сказал мужчина.
Рэйчел подняла аквамариновые глаза и, услышав обращенные к ней слова священника, покраснев, ответила: «Беру».
– А теперь возьмите правой руку правую руку жениха и повторяйте за мной, – терпеливо сказал священник.
– Я, Рэйчел, беру тебя, Питера, в свои венчанные мужья, чтобы отныне быть вместе в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, чтобы любить, заботиться и повиноваться, пока смерть не разлучит нас, согласно святой воле Божьей; и для того связываю тебя моим честным словом, – медленно, запинаясь, произнесла девушка, и священник про себя вздохнул:
– Ну и акцент. Не страшно, конечно, уж кого я только не венчал, вон, на Бедфорд-стрит миссис Стерлинг живет, ту вообще – из Гвинеи привезли. А эта, испанка, вроде бы.
– Кольцо, – сказал он Питеру. Тот вынул из кармана камзола серебряное колечко и положил на Библию, вместе с монетами – платой священнику и причетнику. «Ну, это не считая того, что мне третьего дня передали, – усмехнулся священник, благословляя кольцо.
– Этим кольцом я беру тебя в жены, почитаю тебя своим телом, и наделяю тебя всем моим имуществом: во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, – сказал Питер, и Рэйчел улыбнулась ему – так, что до конца церемонии он не видел больше ничего, кроме ее огромных, нежных, устремленных на него глаз.
Цезарь весело лаял, то запрыгивая в карету, то выбираясь из нее на двор таверны. В розовато-лиловом, вечернем небе парили, перекликаясь, чайки.
– Сундук с кладом пусть не трогают, – велел Питер сестре. «Я вернусь, и всем этим сам буду заниматься – и кладом, и разделом долей по завещанию. Ну, все, – он поцеловал Полли и Александра, – с Богом. Дня за четыре доберетесь, думаю. И сразу в усадьбу езжай, они там все, наверное».
– Может, «Открытие» в другой порт пришло, – вздохнула Полли. «Может, в Ирландию, и Мэри дома уже».
Она привлекла к себе Рэйчел и шепнула ей на ухо: «Все будет хорошо, милая». Девушка подергала ленты скромного чепца и нежно улыбнулась, глядя на мужа.
– Мы там все убрали, у Ньюпорта, – сказала Полли брату, – и на рынок я сходила, завтра воскресенье ведь, так что голодать не будете. Хлеб свежий, сегодня пекли, вино тоже купила. Ты-то чем заниматься будешь? – усмехнулась она.
– Мне надо доклад его Величеству закончить, а то в Лондоне на это времени не найдешь, – ответил брат. «Ну и, – он внезапно покраснел, – Берри меня с местными купцами свел, взял всякой мелочевки, буду вразнос по деревням торговать, работать-то надо».
– Ну-ну, – только и сказала Полли, подхватив платье, садясь в карету. Александр и Цезарь высунулись из окна, мальчик помахал рукой и крикнул: «В Лондоне увидимся!». Пес залаял и карета, загромыхав, выкатилась из ворот таверны на лондонскую дорогу.
Питер посмотрел в прозрачные, обрамленные рыжими ресницами глаза, и шепнул: «Пойдем, любовь моя».
Маленький, серый, из грубого камня дом стоял прямо на откосе холма, над темным, чуть волнующимся морем. Свеча, в простом глиняном подсвечнике, стояла на полу. Он поцеловал рыжие, разметавшиеся по его плечу волосы, и Рэйчел, чуть подняв голову, вытерев глаза, тихо сказала: «Я не знала, не думала, что так бывает, Питер. Так хорошо, так хорошо. Только…, – она покраснела.
– Что? – ласково спросил он, вдыхая ее запах – свежесть и чуть-чуть соли. «Это море, – подумал мужчина, целуя маленькую, высокую, белую, как снег грудь. «Господи, как я ее люблю».
– Я кричала, – неразборчиво пробормотала жена. «Так нельзя, да?»
– Так нужно, – он поцеловал самые нежные на свете губы. «И так будет всегда, обещаю тебе.
Только, – он прижал к себе жену, – это еще не все. Вот так, ложись, и просто обними меня».
– Я люблю тебя, – шепнула она ему на ухо, приподнявшись. «Я так люблю тебя, я вся, вся твоя, Питер!»
– Медленно, очень медленно, – велел он себе. «Потерпи, Господи, девочка моя, любимая моя, за что мне такое счастье».
Ее глаза расширились, и Питер тихо сказал: «Ты сейчас как солнце – вся светишься. Не больно?»
– Нет! – застонала Рэйчел, прижимая его к себе. «Пожалуйста, я так хочу тебя, еще, еще!»
Она закричала, – коротко, сладко, а потом не осталось ничего, кроме шума моря за раскрытыми ставнями, и она была – вся его, до последнего движения, до кончиков рыжих, мягких волос, до того мгновения, когда он услышал свое имя. Она сказала его одним дыханием, не отрываясь от его губ, и повторила: «Любимый мой!»
Над заливом вставал чуть заметный, слабый рассвет. «Спи, – сказал Питер ласково, укладывая ее у себя на груди, натягивая на стройные плечи грубое, шерстяное одеяло.
«Потом проснемся, поедим, и опять вернемся сюда, – он улыбнулся.
– Я хочу, – отчаянно зевая, проговорила Рэйчел, – еще кое-что сделать. Мне Полли сказала, так вам, – ну, мужчинам, – приятно.
– Ну, сделай, – Питер поднял бровь. «И вправду, – он взял ее руку, и положил куда надо, – сама же чувствуешь, я в этом нуждаюсь».
– А почему так? – задумчиво спросила Рэйчел, откинув одеяло. «Ну, – она покраснела и не закончила.
– Потому что ты рядом, – Питер притянул ее к себе и поцеловал розовые, маленькие соски. «Я же тебе сказал – так будет всегда».
– Одна старая индианка, – Рэйчел коснулась его маленькой рукой, и Питер велел: «Еще!».
«Так вот, – продолжила жена, – она мне там, в стойбище, сказала, что мне повезло с мужем.
Я понимаю, почему, – девушка прикусила губу и рассмеялась. «Только я не умею, – грустно продолжила Рэйчел, наклоняясь над ним. «Ты мне скажи, что надо делать».
– Вот это, – Питер с шумом вздохнул, – и делай, любовь моя. А потом, – он рассмеялся и счастливо закрыл глаза, – я тебе еще кое-что покажу. А потом – спать.
Она заснула, как ребенок, – мгновенно, уткнувшись лицом в его грудь, чуть посапывая. Питер, обнимая ее, потягиваясь, подумал: «Господи, и так теперь будет всю жизнь. Истинно, благ Господь ко мне, и нечего мне больше желать».
Мистрис Доусон кинула попугаю семян из холщового мешочка и зоркими глазами оглядела гостиную.
– Ну, вроде вычистила, – подумала экономка. «Хоть и следующей неделей вернутся, а все равно – убирать надо. Мне, хоть и шестьдесят пять этим годом, но справляюсь. Вот детей мистера Питера понянчу, – и на покой уйду, миссис Марта мне давно сказала, что я тут буду жить, в усадьбе. Ну и хорошо. А в город найдем кого-нибудь, может, у мистера Джона есть надежная женщина на примете.
Экономка чуть вздохнула, и разложила бархатные подушки на изящной кушетке.
– Когда одна, – хмыкнула мистрис Доусон, спускаясь вниз, – и есть не хочется. Ну, холодный ростбиф в кладовой лежит, за пивом я в деревню сходила, с утра, пообедаю, а потом на кладбище, приберусь. Бедненькая миссис Юджиния, тридцати еще не было, как умерла.
Хоть бы мистер Дэниел быстрее вернулся, дочка-то без отца скучает».
Женщина поправила массивные серебряные подсвечники на столе черного дерева, в передней, и настороженно замерла.
– Вроде стучат, в ворота, – сказала она себе. «И собака лает. Из деревни, пришли, что ли, лошадей чистить? Так с утра уже были, и прогуляли их тоже».
Мистрис Доусон покрепче завязала ленты чепца, и, вздохнув, пошла по серым булыжникам двора к ограде усадьбы.
Она посмотрела в прорезь и ахнула: «Господи, да не может быть!»
– Открывайте, мистрис Доусон, – раздался веселый, знакомый, голос, и смуглая, высокая, темноволосая женщина, наклонившись, поцеловала ее в щеку.
– Мисс Полли, – всхлипнула экономка, – то есть, леди Говард, простите, пожалуйста…
– Мисс Полли, – женщина все обнимала мистрис Доусон. «Господи, как я рада, как рада, наконец-то мы дома!»
– Миссис Марта мне сказал, что его светлость граф Ноттингем погиб, – экономка вытирала слезы, – там, в Новом Свете.
– Да, – Полли прижалась мягкой щекой к ее щеке, – уже три года как вдовею, мистрис Доусон.
А Мэри приехала?
– Не было ее, – покачала головой женщина. «Мисс Полли, а мистер Питер – с ним все хорошо? И мистер Дэниел? – озабоченно добавила она.
– Брат мой в Плимуте задержался, по делам, – ответила Полли, но с ним все в порядке. «А Дэниел отправился Беллу искать, дочку сэра Стивена, к осени он вернуться должен. А что такое? – она на мгновение отстранилась.
Мистрис Доусон тяжело вздохнула и перекрестилась. «Жена его, миссис Юджиния, как раз после Пасхи умерла. Дочку сиротой оставила».
– Господи, – Полли тоже перекрестилась, – Дэниел так скучал по ним, рассказывал, какая жена у него хорошая. Здесь похоронили? – спросила она, глядя на серый шпиль церкви, что виднелся на холме.
– Да, – ответила экономка, – рядом с миссис Тео, мистером Питером, и…, – она замялась, глядя на Полли.
– Мамой моей, – тихо продолжила женщина. «Я знаю, мистрис Доусон, рассказали мне там, – угол темно-красных, пухлых губ чуть дернулся, – в Новом Свете».
Экономка взяла ее за руку и только хотела что-то сказать, как Александр высунул из кареты растрепанную голову, и спросил, зевая: «Что, уже Лондон?»
– Мейденхед, – рассмеялась Полли. «А это мой сын, мистрис Доусон, – мальчик выпрыгнул из кареты, изящно поклонившись, – Александр Филипп Говард, граф Ноттингем».
Экономка ахнула. «Мисс Полли, а у меня и молока нет, для ребенка. Все же к мистеру Джованни уехали, в усадьбу, это тут, рядом, выше по реке. Ну, – она опять замялась…
– К отцу моему, – решительно сказала женщина. «Тогда вы распорядитесь, мистрис Доусон, чтобы карету разгружали, тот сундук, что поменьше – заприте его где-нибудь, а мы с Александром на кладбище сходим пока. Женские седла есть у нас?
– А как же, – рассмеялась мистрис Доусон. «И платья все ваши, – она посмотрела на женщину, – в кладовой лежат, вы же, мисс Полли, какой были на венчании, такой и остались. А для его светлости графа я тоже что-нибудь найду, мистера Уильяма одежду».
– Просто – Александр, – попросил мальчик, и почесав собаку за ухом, спросил: «А Цезаря можно покормить? Он хороший, мистрис Доусон, добрый. Мы его из Нового Света привезли».
– Костей тебе дам, – строго сказала мистрис Доусон собаке. Тот посмотрел на нее желтыми, умными глазами и, подойдя, потерся головой о руку женщины.
