Текст книги "Вельяминовы. Начало пути. Книга 3"
Автор книги: Нелли Шульман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 91 страниц) [доступный отрывок для чтения: 37 страниц]
«Николас Кроу. Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие».
Девочка вздохнула, и, поцеловав камень, искоса посмотрела на большую могилу:
«Преподобный Майкл Кроу. Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает», – шепнула она, и, перекрестившись, взяв один цветок из букета, – положила его на шершавый камень.
Полли и Покахонтас лущили кукурузные початки, сидя за кухонным столом.
– У моего отца новая женщина, – усмехнулась Покахонтас, – белая, с волосами цвета коры дерева и глазами, как небо. Красивая женщина, я слышала, как она стонала ночью в его палатке. У нее уже есть здоровая дочь, так что будут еще дети.
– Ты только не болтай об этом, пожалуйста, – сердито сказала Полли, оглядываясь.
– Болтать? – Покахонтас откинула черные волосы со смуглого лба.
– Я уплываю с Джоном, – она ласково улыбнулась, – на север, так что кроме тебя, об этом никто не узнает. И Джон тоже, мужчины таких вещей все равно не замечают. Твоему племяннику, кстати, предлагали пожить с кем-нибудь, пока он работал у нас, – а он отказался. Хотя многие женщины хотели бы ребенка от белого мужчины, тем более такого сильного и красивого.
– Мой племянник женат, – терпеливо проговорила Полли, ссыпая кукурузу в мешок. «И в любом случае – он сегодня отправляется искать свою сестру».
Ракель всунула голову на кухню и, чуть покраснев, спросила: «Помочь?».
– А, Осенний Лист! – обрадовалась Покахонтас. «Спроси у нее, – подтолкнула девушка Полли, – она каждую ночь спит с мужем?»
– Она спрашивает, как твои дела? – улыбнулась старшая женщина.
– Хорошо, – рассмеялась Ракель.
– Каждую, – перевела Полли. Покахонтас испытующе посмотрела на розовый, нежный румянец на белых щеках Ракели и поманила ее к себе, роясь в мешке, что лежал на полу.
– Скажи ей, что это подарок, – велела Покахонтас, доставая украшение из кожаных шнурков и перьев. «Такие делает народ моей матери, там, – она махнула рукой, на севере, у Большой Воды. Когда у нее родятся дети от Арокуна, пусть повесит над колыбелью, и они будут всегда спокойно спать. Дурные сны будут запутываться в шнурках, и все».
Полли перевела и Ракель, приняв украшение, робко сказала: «Но ведь сеньор Питер и я не женаты, сеньора Полина, вы, же сами говорили, этот обряд для него ничего не значит…
Полли, было, открыла рот, но тут Дэниел, спустившись вниз, весело сказал: «Милые дамы, я готов отплывать на юг, так что пойдемте на пристань».
Женщина окинула взглядом племянника и заметила: «Шпага-то сэра Стивена тебе к лицу, дорогой мой. И одежду новую пошили, так что не стыдно будет в Сент-Огастене показаться.
Припасы взял?»
– Полна шлюпка, – улыбнулся Дэниел, поправляя шпагу – с золоченым, резным эфесом.
– Ну пошли, – Полли подогнала девушек, – Дэниел на юг отправится, а капитан Смит – в другую сторону. Мы будем стоять на пристани, и махать вам рукой, дорогая Покахонтас!
Питер обнял Мэри и строго сказал: «Прямо в Плимут, а оттуда – в Лондон. Никаких остановок по дороге, понятно? А что Энни будет на корабле делать? – он взглянул на племянницу, которая, стоя у румпеля, внимательно разглядывал карту, что ей показывал Смит.
– Юнгой нанялась, – усмехнулась Мэри. «Я тоже – в лазарете уже разложилась, так что не зря время потрачу, снадобья мы с Полли сделали, буду врачевать, если такая нужда придет».
– Вы не волнуйтесь, сеньора Мэри, – робко сказала Ракель, целуя женщину в щеку, – я за могилой буду ухаживать, а как мы уедем – сеньора Джоан обещала за кладбищем присматривать.
Полли наклонилась к уху сестры и шепнула: «Миссис Рэдклифф, как я посмотрю, удачно к индейцам съездила».
Мэри расхохоталась и прижалась к плечу Полли: «Ну, дорогая моя, теперь уж в Лондоне встретимся. Дождитесь кораблей Ньюпорта и отправляйтесь. Ну все, – она перекрестила собравшихся, и, ловко вскарабкавшись по трапу, прислонилась к борту «Открытия».
– Надо помахать, – на медленном английском сказала ей Покахонтас, стоящая рядом. «Белые люди так делают, да?»
– Делают, – согласилась Мэри и вскинула голову – Энни, которая стояла на марсе, приставила ладони ко рту, и закричала: «В Лондоне встретимся, слышите!».
Мэри помахала рукой и «Открытие», под половинными парусами, стало медленно выходить из гавани Джеймстауна, поворачивая на север – в открытый, без конца и края, морской простор.
Дэниел посмотрел на голубую, сияющую воду, и вздохнул: «Теперь и мне пора. Буду в виду берега идти, так что не волнуйтесь».
Питер отвел его в сторону и тихо сказал: «Ты там не лезь на рожон, дорогой племянник.
Найдешь Беллу – вези ее в Лондон, а если удастся расправиться с этим капитаном Лавом по дороге – тем лучше. И если, – мужчина помолчал, – этот парнишка, Вороненок, действительно сын сэра Стивена…
– А такое возможно? – удивился племянник.
– Я сэра Стивена один раз в жизни видел, – усмехнулся Питер, – мальчишкой еще, но уже тогда понял – с этим человеком возможно все, таких, как он – сейчас и не бывает уже. Так вот бери этого Вороненка в охапку, и отправляйся с ним домой, – все же семья».
Дэниел кивнул и, покраснев, попросил: «Дядя Питер, я тут письма написал – для Юджинии и Тео, передадите? И если со мной что-то случится, присмотрите за ними, пожалуйста.
Завещание у вас лежит, ну да вы знаете».
– Да ничего с тобой не случится, – спокойно ответил Питер, принимая сложенные письма.
«Вернешься в Лондон, и опять начнешь пассажиров через пролив возить».
Дэниел поцеловал Полли в щеку и весело сказал Александру: «А ты тут присматривай за всеми, дорогой кузен. Донья Ракель, – он поклонился, – желаю вам приятного путешествия в Старый Свет».
Девушка покраснела и пробормотала: «Спасибо, сеньор Дэниел».
Полли проследила глазами за белым, маленьким парусом и ворчливо сказала сыну: «Иди-ка, доставай свои тетради из сундука в кладовой, завтра школа начинается».
– Школа! – ахнул Александр. «Зачем!»
– Затем – вмешался Питер, – что так положено. Я буду преподавать латынь и математику, а твоя мама – закон божий и английский.
– Закон божий? – нахмурился Александр. «А ты можешь, мама?»
– Да уж получше кое-кого, – ехидно ответила Полли, подтолкнув сына к воротам поселения.
Цезарь залаял, и Александр грустно сказал: «Он гулять хочет».
– А ты не волнуйся, – ответил ему дядя, – я и донья Ракель с ним погуляем, да? – он подмигнул девушке и та покраснела.
Рыжая голова виднелась над темными волнами реки.
– А он не утонет? – озабоченно спросила Ракель, придерживая подол простого, шерстяного платья из грубой, темно-синей ткани.
– Собаки отлично плавают, а Цезарь – он же охотничий пес, так что он – тем более, – успокоил ее Питер.
– А я с девочками буду шитьем заниматься, сеньора Полина меня попросила, – подергав серый, холщовый передник, тихо проговорила Ракель. «Я, правда, плохо по-английски говорю, да, сеньор Питер? Я ведь не знаю его, так, повторяю то, что слышу».
– Очень хорошо, – ласково сказал Питер. «И давайте, я вас учить буду, так быстрее получится.
Как раз до Амстердама и заговорите».
– До Амстердама…, – грустно проговорила Ракель, не глядя на него.
Он увидел, как на рыжих, длинных ресницах повисла прозрачная слеза, и осторожно взял маленькую руку, сказал: «Понимаете, донья Ракель, я просто думал, – зачем я вам? Я ведь вас на десять лет старше, не еврей…»
– Это все неважно, – всхлипнув, сказала девушка. «Вот вы говорили, что вы на склады вернетесь, а когда вы домой приходите, вечером, что вы делаете?»
Питер улыбнулся.
– Обедаю, с матушкой и отчимом, с женой сеньора Дэниела, а потом – работаю у себя в кабинете. Потом – спать ложусь. По воскресеньям хожу в церковь, а потом у нас гости обычно – сестра Дэниела со своими детьми, у нее двое, или отец сеньоры Полли с женой своей – у них тоже двое. Я с ними играю, гулять их вожу на реку, если мы в усадьбе – на лодке катаю. Вот и все, – он помолчал. «Ну, иногда еще с другом своим обедаю, но он тоже – много работает, Джон. Вот так и живу".
– И так дальше хотите? – едва слышно спросила Ракель.
– Нет, – он вздохнул. «Ну, то есть да, конечно, но я бы хотел со своими детьми играть, укладывать их спать, и потом сидеть у камина с кем-то, кому можно все рассказать, донья Ракель. И чтобы она меня слушала, а потом – он вдруг нежно улыбнулся, – я бы все равно работал, только я бы знал, что там, наверху, она ждет меня, и будет всегда мне рада. Вот, – он остановился и чуть пожал ее руку.
– Сеньор Питер, – он почувствовал, как дрожат ее пальцы, – если вы хотите, то я…я всегда, всегда буду вас ждать, и всегда буду вам рада, всю мою жизнь. И вы мне можете все рассказать, а я буду вас слушать. Потому что, – она прервалась и шмыгнула носом, – лучше вас нет на свете человека, и я вас люблю».
– Я ведь даже не думал, – он прижал ее маленькую ладонь к щеке. «Я даже не думал, милая моя, я боялся сказать, что я тебя люблю, мой Осенний Лист, счастье мое».
Цезарь выбрался из реки и, посмотрев на этих двоих, подумал: «Всем нравится, когда много воды». Он тихо подошел поближе, – эти двое делали что-то непонятное, – и от души отряхнулся.
Ракель взвизгнула, и на мгновение, оторвавшись от поцелуя, озабоченно сказала: «Я, наверное, что-то не так делаю, сеньор Питер, я ведь не умею…»
– Все так, – уверил ее мужчина, и, строго посмотрев на собаку, велел: «А ты старина, еще побегай, побегай».
Цезарь, радостно залаяв, пустился за какой-то птицей, а Питер потянул Ракель за собой, в высокие, закрывающие их с головой камыши. «Иди-ка сюда, – сказал он ласково, опускаясь на песок, устраивая девушку в своих руках. «Я об этом слишком долго мечтал, дорогая моя Рэйчел, и теперь до вечера никуда тебя не отпущу».
– А как же работа? – озабоченно спросила Ракель, неумело, робко, целуя его.
– Я, – счастливо рассмеялся Питер, откидываясь на спину, укладывая ее рядом, – беру сегодня выходной.
Эпилог
Порт-Рояль, весна 1609 года
Вороненок проснулась рано утром, и, зевая, как была – в короткой холщовой рубашке, высунула растрепанную каштановую голову в открытые ставни каюты.
Небо над Порт-Роялем было нежного, светло-розового цвета, белый песок на берегу едва золотился под еще низким солнцем, и Вороненок, сладко потянувшись, пробормотала:
«Скоро и на юг, навестим родные места, так сказать».
Она села на высокой, узкой койке, поджав под себя ноги, и потянулась за большой шкатулкой черного дерева. Открыв крышку, Вороненок полюбовалась сиянием драгоценностей, и, грустно выпятив губу, рассматривая золотой браслет, сказала: «А ты полежи пока».
Девушка выбрала перстень – большой изумруд был окружен бриллиантами, и, подумав, не удержавшись, взяла еще один, – сапфировый.
Она встала и, скинув рубашку, осмотрела себя – она была высокой, стройной, с почти незаметной грудью и узкими, мальчишескими бедрами. На белой коже правого плеча красовался розовый шрам от пули. «Мозамбик, – темно-красные губы усмехнулись. «Может, вернуться в Африку? – девушка задумчиво потерла нос. «Хотя нет, там столько денег не заработаешь».
Она почти ничего не помнила – только высокую, стройную, смуглую женщину с зелеными, большими глазами, – как у нее, Вороненка, и нежным голосом. «Мою маму звали Тео, моего отца – Ворон, – шепнула себе девушка.
Иногда ей снились они – отец, с повязкой на глазу, с каштановыми, как у нее волосами, ласково обнимал ее, красивая женщина, в шелках, зеленоглазая, звала ее куда-то за собой.
Вороненок просыпалась и долго лежала, глядя в дощатую переборку каюты.
Капитан Энрикес только вздохнул, когда она спросила, что случилось с детьми сэра Стивена Кроу:
– Один вроде на севере пропал, другой – в джунглях, он миссионером был, а про остальных – не знаю, – он пожал плечами. «Две дочки у него, одна в Старом Свете, а вторая – погибла, когда она Ледяной Континент искал, еще младенцем. Хочешь, – он испытующе посмотрел на Вороненка, – рассчитаю тебя, езжай в Лондон, там, у Ворона, кажется, младший брат жил.
Все же семья».
Вороненок поиграла пистолетом и сердито сказала: «Я и английского почти не знаю, капитан, что мне там делать? Хотя, – она задумалась, – в шестнадцать поеду, вот. Хоть не с пустыми руками к родне явлюсь, – она звонко рассмеялась.
Девушка прошла в боковой чулан, и долго, с наслаждением мылась в пресной воде.
«Давненько, – проворчала она, скребя себя жесткой щеткой. Выплеснув лохань в ставни каюты, она оглядела порт – на кораблях потихоньку поднимались, кое-где уже чистили палубы, с камбузов тянуло готовящимся завтраком.
Она потрогала медвежий клык, что висел у нее на шее, вместе с крестом и стала одеваться.
Прицепив шпагу, засунув за пояс кинжал, и уложив в кожаные, потрепанные кобуры два пистолета – изящные, один с ручкой слоновой кости, а второй – черненого серебра, Вороненок, гремя по трапу высокими сапогами, спустилась на камбуз.
– А что, капитан спит еще? – поинтересовалась она у кока, принимая оловянную тарелку с жареной рыбой. «О, хлеб, – обрадовалась девушка, отрезая себе толстый ломоть.
– Ешь, пока дают, – сварливо велел кок, – а то потом опять будем на галетах сидеть.
– А капитан, – он рассмеялся, – и не возвращался еще, там, по слухам, он вчера троих взял, на два дня, так что, – кок поднял бровь, – как раз к отплытию его и увидим. Отнеси-ка ему, кстати, – он ловко упаковал рыбу и хлеб в холщовую салфетку, – а то, сама знаешь, поят там, хорошо, а вот с кормежкой – у них не очень, тем более с утра.
Вороненок было, посмотрела на бочонок с ромом, но кок сварливо сказал: «Капитан не велел. На вот, – он щедро разбавил вино водой, и протянул ей оловянный стакан.
– Кислятина же, – грустно заметила девушка, выпив.
– Бургундское на свои заработки покупай, – сочно ответил ей кок. «Вот же вы все, кто с французами плавал – избалованные».
Вороненок закатила глаза, и, сняв со стены виуэлу, пробежавшись пальцами по струнам, стала распеваться.
Дэниел открыл глаза и грустно сказал: «Ну вот, как всегда – не успел я тебя обнять, – и уже проснулся».
Он посмотрел на узкую кровать, и, потянувшись, пробормотав: «Эухения», – откинулся на подушку.
Она шла по проходу в церкви Святой Елены, под руку с адмиралом, и отец, потрогав Дэниела за плечо, шепнул: «Мама была бы так счастлива».
Вокруг был цветущий, зеленый июнь, и она была – в платье темно-зеленого шелка, в венке из листьев дуба на распущенных, белокурых волосах. Она опустилась рядом с ним на колени, и Дэниел взяв ее маленькую, мягкую руку, поднеся ее к губам, шепнул: «Я люблю тебя».
Темные ресницы дрогнули, и она, одними губами, ответила: «Всегда, на всю жизнь».
Вечером, уже в усадьбе, он распахнул ставни – в нежный, летний закат, и, усадив ее на кушетку, встав на колени, прижался ухом к едва выдающемуся вперед животу. «В октябре, – ласково улыбнулась Эухения.
Он посчитал и рассмеялся: «Так, получается, едва мы отошли от Картахены…
– Угу, – она поцеловала его, – глубоко, и скользнув в его руки, добавила: «Если девочка – как твою маму назовем, да?».
– Тео, – он поднял жену на руки и сказал: «Вот, – самая большая кровать во всем доме, и у нас есть целая неделя, миссис Вулф. Я не собираюсь с нее вставать, – все это время. А если мальчик? – лукаво спросил Дэниел, целуя ее белую, нежную шею.
– Можно Теодором, – обнимая его, ответила жена. «Бабушка будет рада».
– И все равно, – сказал себе Дэниел, глядя на беленую стену постоялого двора, слыша звуки просыпающегося порта внизу, – соскучился я по морю. По настоящему, как здесь, а не – он даже усмехнулся, – в проливе.
Дэниел поднялся, и, умывшись, одевшись – присел на окно. Корабли стояли совсем рядом, – с высокими, стройными мачтами, со свернутыми парусами, пахло солью, и немного – цветами, и он, положив ладонь на золоченый эфес шпаги, вздохнул. «Сейчас бы к румпелю, – подумал Дэниел. Вспомнив карту, он улыбнулся: «На юг, да. В Картахену, и дальше – на Амазонку, в пролив Всех Святых, на те острова, куда сэра Стивена занесло».
Но потом он вспомнил маленькую ладошку Тео, уцепившуюся за его руку, и ее горячий шепот: «Папа, приезжай!».
Он присел, и, обняв дочку, поцеловал ее белокурые волосы: «Скоро приеду! А ты слушайся маму и бабушку и ухаживай за Курэво, он тебя любит».
– Приезжай! – повторила Тео и уткнулась носом ему в плечо.
– Ну вот, – подумал Дэниел, все еще глядя на корабли, – к осени и вернусь, наверное. Три годика ей как раз будет, подарков привезу, а потом – поедем все вместе в усадьбу, и там Эухению я долго из постели не выпущу. И вообще, надо уже свой дом покупать, следующим годом ребенок родится, потом – еще один, надо самим жить. Пусть маленький, как у Марты с Николасом – но свой. Питер, наверное, женится на донье Ракель, – юноша улыбнулся, – у них тоже дети будут, бабушка вдоволь с внуками понянчится. И к папе съездим, все вместе, а то он и соскучился уже, хоть Тео ему покажем.
Он вздохнул и, в последний раз взглянув на корабли, поправив шпагу, – спустился вниз и вышел на улицу.
Город просыпался, на улицах уже кричали мальчишки, разносившие лимонад и сладости, а в таверне, которую Дэниел помнил еще со времен своей службы на «Золотом Драконе», было тихо и прохладно.
За стойкой незнакомый, ражий парень протирал оловянные стаканы.
Дэниел подождал, пока ему нальют вина, и спросил: «А где сеньор Диего?».
– Тем летом помер, – буркнул парень. «Я сын его. А что надо-то?».
– «Виктория», капитана Энрикеса, в порту сейчас? – поинтересовался Дэниел, пригубив вино.
«Ну и гадость, – он едва не поморщился. «Впрочем, откуда тут ждать бургундского?».
– А кто спрашивает? – парень стал чистить стойку, что-то насвистывая. «Если шпион, то у меня вон там, – он кивнул на неприметную, маленькую дверь в углу, – особый чулан имеется, от отца покойного. А дверь оттуда – прямо на море выходит, понятно тебе, парень, о чем я говорю?
– Понятно, – спокойно согласился Дэниел. «У меня к нему записка, от его давнего друга, – юноша потрогал мешочек на шее, рядом с крестом.
Детина с высоты своего роста взглянул на сидевшего Дэниела и вдруг сказал, блеснув черными глазами: «Шпага у тебя приметная, парень. Где украл?»
– Я не вор, – оскорблено заметил Дэниел, поднимаясь, кладя руку на эфес, но тут он почувствовал резкую боль в затылке, и, еще успев услышать звон разбитого стекла, – упал на посыпанный свежим песком пол.
Капитан Энрикес, не открывая глаз, потянулся за бутылкой, и, отхлебнув, улыбаясь, спросил:
«Ты что там разглядываешь?»
– Никогда таких не видела, – изумленно сказала белокурая девушка, что лежала на животе, подперев подбородок руками. «Вчера, сам помнишь, темно было».
– У тебя еще не было конверсо? – усмехнулся капитан, и, потянувшись, закинув руки за голову, добавил: «Как я помню, тебе вчера понравилось, да и другим – тоже. Позови подружек, кстати, и хватит уже смотреть, пора и делом заняться».
Девушка свистнула, и высокая, тонкая мулатка, что появилась из соседней комнаты, скользнув под бок к мужчине, томно сказала, целуя его плечо: «Донья Марилена еще отдыхает, разбудить ее?».
– Она, как я помню, вчера дольше вас продержалась, – рассмеялся Энрикес и погладил по голове белокурую девушку: «Вот так, милая, не останавливайся».
– А ты, – он пристроил мулатку поудобнее, – раздвинь ноги, дорогая, и дай мне заняться тем, что мне так нравится.
– У вас это отлично получается, капитан, – мулатка вцепилась длинными пальцами в его черные кудри.
В дверь постучали, и звонкий голос Вороненка прокричал: «Капитан, я вам завтрак принес.
Ну, или обед, я тут оставлю, в передней, на сундуке».
– На «Виктории» все хорошо? – поинтересовался Энрикес, на мгновение прервавшись.
– А как же, – рассмеялся Вороненок.
– Ну, беги, – велел капитан, – я завтра к отплытию появлюсь.
Раздался легкий смешок, и Вороненок скатился вниз по скрипучей лестнице, в уже жаркое, позднее, наполненное ветром с моря, и ароматами готовящейся еды, – портовое утро.
– Это кто? – поинтересовалась мулатка, повернувшись назад, подтягивая к себе светловолосую девушку, глубоко целуя ее. Та застонала, и Энрикес велел: «Ну-ка, девочки, ложитесь, и я обещаю, – никого не обижу. А это, – он весело ухмыльнулся, – мой юнга».
– А он не хочет к нам присоединиться? – белокурая девушка закинула ноги на его смуглую спину, и тоже улыбнулась.
– Он? – Энрикес на мгновение остановился. «Нет, не хочет! – капитан едва не расхохотался вслух, и сказал мулатке: «Ты следующая, милая, так что – он усадил ее перед собой, – давай мы вдвоем тебя поласкаем».
Вороненок подняла голову, и, услышав в раскрытое окно отчаянный скрип кровати, и сдавленный женский крик, – широко улыбнулась.
В таверне было уже шумно, и она, усевшись у стойки, подняв бровь, велела: «Стакан того бургундского, которое дон Диего держал для чистой публики».
– Вороненок! – крикнули из-за стола, где сидели старики, уже не ходящие в море. «А спеть?».
– А промочить горло? – ехидно отозвалась девушка. Кабатчик наклонился к ней и тихо сказал:
«Слушай, тут какой-то хлюст явился. Красавец, вроде из Нового Света по говору. Шпага у него приметная, вроде у Ворона такая была, да еще и капитана твоего спрашивал. Мы его бутылкой по голове приласкали, в чулане лежит. Поговоришь с ним?
– А как же, – безмятежно отозвалась Вороненок, принимая виуэлу. Она наклонила голову, – локоны темного каштана упали на покрытое белоснежной рубашкой плечо, – и запела.
Дэниел тихо выругался и попытался ощупать гудящий затылок – руки были связаны. Из-за низкой, щелястой двери доносился плеск моря, и юноша подумал: «Действительно, как удобно. Сразу в воду и никто ничего не заметит. А шпагу они у меня забрали, интересно, зачем?».
Юноша прислушался – из-за второй двери, ведущей в таверну, – крепкой, наглухо запертой, доносился чей-то нежный, высокий голос.
Descansa en el fondo del mar, – пел кто-то, – verdes como los ojos. Su nombre era Isabel, el a muria por amor.
Дэниел вспомнил, как мать учила той же самой песне Марту, в Акапулько. Уже потом, в Лондоне, бабушка, выслушав ее, рассмеялась: «Ее сложили, когда вас никого еще на свете не было. Это о Вороне песня, и об Изабелле – той, что его заслонила своим телом от испанского ядра».
Мать тогда встала из-за верджинела, и, пробормотав что-то, комкая в руках шаль, – вышла из гостиной. Бабушка вздохнула, и, поцеловав Марту в темный затылок, сказала: «Играй, милая, мы сейчас».
Когда мать вернулась, у нее были чуть покрасневшие, припухшие глаза. Бабушка рассмеялась, и присев к верджинелу, подобрала одним пальцем мелодию. «Музыкантша из меня никакая, – призналась Марфа, – но вы-то вдвоем это можете сыграть?».
– Сможем, – кивнула сестра, глядя на слова, что быстро написала бабушка.
– И тогда они заиграли и запели, вдвоем с мамой, – Дэниел невольно улыбнулся, – вот это, да:
The fair Lady Hester
Such beauty never seen
And by came Captain Raven
A soldier of the queen
He said unto his serving man,
Were't not against the law,
I would take her to my own bed
And lay her next the wall.
– Вот это веселее будет, – рассмеялась бабушка. Марта, посмотрев на слова следующего куплета, покраснела, но бабушка ворчливо сказала: «Ничего, ты уже повенчалась, можно не стесняться».
Песня закончилась, из-за стены раздались одобрительные крики, оловянные стаканы застучали по столам, и тот же нежный голос сказал: «Мы еще продолжим, господа».
Дэниел услышал лязганье засова, и кабатчик грубо подняв его на ноги, усадил у дощатой стены. В полутьме юноша увидел, как сверкают резные наяды и кентавры на золоченом эфесе шпаги. Она лежала на покосившейся, старой скамье.
Запахло свежестью, кто-то переступил порог, и Дэниел услышал давешний высокий, холодный голос. «Не надо зажигать свечу, приятель, – велел вошедший кабатчику.
Человек сел за стол, – его лица совсем не было видно, – и, повертев оружие, велел: «Сейчас ты мне расскажешь все, дорогой мой испанский шпион, – и про то, откуда у тебя эта шпага, и про то, зачем тебе нужен капитан Энрикес. А потом мы тебе вспорем живот и повесим тебя на твоих же кишках, понятно?».
Дэниел увидел, как блестят зеленые глаза, как покачивается на стройной шее медвежий клык, и, широко улыбнувшись, согласился: «Конечно. Здравствуй, Вороненок».
Она чиркнула кресалом и зажгла свечу. У юноши были русые волосы и голубовато-зеленые, словно вода в море – глаза.
Дэниел повел плечами, усмехнулся, и сказал: «Может быть, меня все-таки развяжут, а?».
Белла сглотнула и кивнула кабатчику. Тот стянул веревки и озабоченно спросил: «Все в порядке?"
– Да-да, – пробормотала девушка, и, порывшись в кармане камзола, вынула золотую монету:
«Поставь там всем выпивку за мой счет, и скажи, что я сейчас вернусь».
Когда дверь закрылась, девушка поднесла к губам шпагу. На мгновение, прижавшись к ней щекой, Белла вернула клинок Дэниелу. Она присела рядом, и, положив голову на его плечо, велела: «Рассказывай».
Потом он посмотрел на слезы, что текли по щекам и тихо сказал: «Мне так жаль, так жаль, сестричка. Когда приедем в Лондон, сходим к маме».
Белла быстро всхлипнула, и вытерев лицо рукавом рубашки, кивнув, вдруг улыбнулась: «А я, значит, тетя?».
– Уже три раза, – Дэниел взял красивую, с жесткой, натруженной о канаты ладонью, руку. «У Марты двое сыновей и у меня – дочка. Жена моя, кстати, испанка, из Картахены, ее Эухения зовут».
– Де Монтойя? – удивленно спросила Белла. Дэниел кивнул и она рассмеялась: «Донья Эухения мне музыку преподавала, в монастыре. Я так рада, так рада, что опять с ней увижусь. А отец твой в Париже, и у меня еще младший брат есть?»
– Да, Стивен, – ласково ответил Дэниел, – восемь лет ему. И сестра у тебя, по отцу, Мирьям, она сейчас на Святой Земле, но, как мы вернемся, должна уже и в Амстердам приехать.
Очень, очень, хорошая девушка и муж у нее – прекрасный человек.
– А братьев старших, значит, нет уже, – Белла вздохнула и повертела в длинных пальцах медвежий клык. «Я ведь в Картахене, в гавани, ныряла, хотела на отца посмотреть, на корабль его, – да там глубоко очень, – она потянула Дэниела за руку: «Пошли, я им спою еще, и найдем моего капитана, отдашь ему письмо».
– Погоди, – Дэниел взглянул на сестру, – а они, – юноша повел рукой в сторону таверны, – знают, что ты – не мальчик?
Белла рассмеялась, блеснув зубами. «Кому надо – тот знает, ну, капитаны мои знали, понятное дело, а остальным, какая разница? – она пожала плечами. «Я хороший моряк, остальное неважно. Дай мне шпагу, – попросила она.
Девушка толкнула дверь и, легко вскочив на стол, закричала: «Слушайте все!»
Таверна замолкла, и девушка, подняв вверх клинок, улыбнулась: «Вот она – шпага Ворона!».
Моряки одобрительно закричали, и Белла, подождав, пока стихнет шум, продолжила: «Ее привез мой брат по матери, мистер Дэниел Вулф, он ходил навигатором у капитана Ньюпорта, на «Золотом Драконе». Сыновей сэра Стивена уже нет в живых…
– Чушь! – раздался сильный, старческий голос и Дэниел, побледнев, спросил: «Почему?»
Однорукий, пожилой мужчина поднялся, и, чуть качаясь, сказал: «Третьего дня я пил тут с парнем, он клялся, что «Независимость», корабль маленького Николаса, тем летом видели в проливе Всех Святых».
– Где этот парень сейчас? – Дэниел подошел к старику.
Тот усмехнулся, показав желтые, прокуренные зубы:
– Мы с ним повздорили, мальчик, уж не помню, из-за чего. А я, хоть и был правшой, а как потерял руку под Гаваной, – пришлось взять шпагу левой. Ну да у меня и ей неплохо получается, – старик расхохотался, – так что его тем вечером на кладбище унесли.
Белла едва слышно выругалась и громко сказала: «Моя сестра Мирьям жива, она скоро выходит замуж! Так что, господа, в честь этого, – девушка шутливо поклонилась, – мы с Дэниелом ставим вам еще по стакану, и я спою вам песню про то, как Ворон спас свою невесту от костра».
– Пошли, – велела Белла, закончив, передав кабатчику виуэлу, – поговоришь с моим капитаном. Сегодня вечером надо отплывать, нельзя терять время.
– В Лондон? – недоуменно спросил Дэниел, проталкиваясь вслед за сестрой через полуденную толчею на рынке.
Белла остановилась и терпеливо ответила: «Нет. На юг, разумеется, в пролив Всех Святых.
Если мой брат жив – я его найду, Дэниел. Ты ведь меня нашел, – она улыбнулась, и встряхнула головой. «И там похоронена моя сестричка, маленькая, на тех островах, куда отца выбросило. Надо привезти ее к Мирьям. Ты найдешь их на карте, а то я там никогда не была? – озабоченно спросила Белла.
– Найду, конечно, – Дэниел вздохнул, и отстранив разносчика лимонада, сказал: «Вот только мне велели ехать с тобой в Лондон, Белла».
– И поедем, – удивилась она, подходя к аккуратному, беленому дому с красной, черепичной крышей. «Найдем Николаса, и сразу поедем. Опять же, – она подняла бровь, – Энрикес достойно платит, а у тебя семья, тебе деньги нужны».
– Нужны, – неохотно признал брат. «И все равно – ты веришь какому-то пьянице…»
Белла застучала в невысокую, выцветшую, синюю дверь. «Верю, – обернулась она, – потому что у нас тут надо держать уши открытыми. Мой отец так делал, и я тоже».
– Не работаем! – раздался сварливый голос из-за двери. «К закату приходите».
– Это Вороненок, – сказала Белла, приблизив губы к замочной скважине.
– Твой капитан еще не успел проголодаться, – рассмеялись изнутри. Дверь стала медленно распахиваться и Дэниел, подняв голову, прислушался.
– Белла, – он схватил ее за плечо, – тебе сюда нельзя!
– С каких это пор мне нельзя в бордель? – удивилась сестра, переступая через порог.
Она кинула привратнику мелкую монетку, и, устроившись на сундуке, кивнула наверх:
«Энрикес там».
– Скажи, – Дэниел обернулся, уже с лестницы, – а ты знаешь такого капитана Лава?
– Шваль, мерзавец, по нему петля плачет, – равнодушно ответила Белла, и, достав из кармана замшевую тряпочку, принялась полировать ногти.
– Заходи! – услышал Дэниел низкий, красивый мужской голос, и, толкнув дверь, отведя глаза, еще успел подумать: «Надо запомнить, Эухении должно понравиться».
– Девочки, – смуглый, широкоплечий, с короткой, черной бородой мужчина, щелкнул пальцами, – придется вам прикарманить мое золото до следующего раза.
Он шлепнул невысокую, белокожую брюнетку пониже спины, и та, как была, обнаженная, слезла с кровати. Светловолосая девушка последовала за ней, а мулатка остановилась напротив Дэниела, – она была ему вровень, и задумчиво проговорила: «Я бы не отказалась, капитан, вернуться к вам в постель – вместе с вашим гостем. А? – девушка обернулась и Энрикес рассмеялся: «Я запомню, дорогая моя, и он – капитан кивнул на Дэниела, – тоже».
Энрикес оделся, и, передав Дэниелу бутылку вина, почесав растрепанные, черные, кудрявые волосы, сказал: «Капитан Мозес Коэн Энрикес, еврей, кому это не нравится, – может отведать моей шпаги. А теперь быстро – кто ты такой и почему, ради тебя, я должен выгонять трех лучших шлюх в Порт-Рояле из своей кровати?».
