Текст книги "Вельяминовы - Дорога на восток. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 95 страниц) [доступный отрывок для чтения: 39 страниц]

– Понятливый паренек, – одобрительно заметил Наполеон. «И бойкий, не побоялся сюда приехать. Впрочем, я в его возрасте тоже – в Париже один жил. Что такое? – он взглянул на Иосифа.

Тот помолчал: «Месье Николя, мне сообщили, что Хана, родственница моя из Иерусалима, – может быть, жива. Она, в Польше, где-то под Белостоком».

Наполеон смотрел куда-то перед собой. «Три пива, пан!» – закричал кто-то за соседним столом. Пахло кислой капустой, под прокуренным потолком жужжали мухи.

– Пусть лейтенант де Лу найдет лошадей, – приказал Наполеон, поднимаясь. «Он с нами отправится, разумеется. Там его русский пригодится, в этом Белостоке».

– Ваше величество, – еле слышным, умоляющим шепотом, попросил Иосиф, – не надо…, Это опасно. Давайте я сам туда съезжу. Белосток, хоть и принадлежит Пруссии, но лес, он уходит на территорию России…

– Да хоть бы он в саму преисподнюю уходил, – сочно бросил через плечо император. Не оглядываясь, Наполеон распахнул дверь трактира.

На траве еще лежала роса. Лес был могучим, бескрайним, сквозь зеленые кроны деревьев было видно рассветное, неяркое, нежное небо. Наверху, где-то в листве распевались, робко щебетали птицы. Узкая, быстрая река пропадала в зарослях. В прозрачной воде были видна, блестящая чешуя рыб.

Дом, – простой, из старых бревен, – стоял на лужайке рядом с берегом белого песка. Калитка открылась. Женщина, – высокая, стройная, в одной холщовой, длинной рубашке, босиком, – прошла по холодной траве.

Заводь была глубокой, темной. Она оставила рубашку на берегу. Длинные, черные волосы спускались на нежные плечи, падали ниже узких бедер. Женщина легко прижала руки к груди и окунулась, с головой.

Как всегда, она увидела море – бушующее, ревущее. Как всегда, она протянула пальцы, чтобы успеть схватить ребенка. Сын уплывал от нее, увлекаемый течением, маленький, такой маленький, незаметный в толще воды.

Ее спасли рыбаки – уже утром, когда Ханеле, борясь с усталостью, не позволяя себе закрыть глаза, плыла. Солнце вставало по ее правую руку, впереди она видела темную полоску берега. Ханеле притворилась немой, жестами указав, что упала с корабельной палубы.

Несколько дней за ней ухаживала жена одного из рыбаков – в крохотной деревне под Одессой. Потом Ханеле, приняв от женщины старое платье и потрепанные туфли, ушла пешком в город.

Она видела, что отца там больше нет. Она видела Нахмана. Найдя его, Ханеле долго молчала – не в силах рассказать о том, что случилось. «Исаака больше нет, – она посмотрела в его каре-зеленые глаза, и тихо добавила: «Он был не такой, как все, наш сыночек. Должно быть, Господь так хотел. Скажи по нему кадиш, пожалуйста».

Она предлагал помочь ей вернуться в Святую Землю. Ханеле, покачав головой, только попросила: «Дай мне Тору и молитвенник, и я уйду. А ты, – она вздохнула, – будь со своими хасидами».

Нахман глубоко вздохнул и спросил: «У меня…, у меня родится сын?»

– Нет, – покачала головой Ханеле. «Но твоим хасидам это не важно».

– А у тебя? – он попытался взять ее за руку, но Ханеле отстранилась. «Нельзя, – сказала она. «Больше нельзя. А у меня тоже – не будет».

– Давай я хотя бы дам тебе денег на экипаж, – Нахман все смотрел на нее. Женщина положила руку на золотой медальон, что висел под воротником глухого, бедного платья: «Нет. Мне надо уйти так, – она повела рукой, и Нахман увидел, как улыбаются алые губы.

– Зачем? – спросил он.

– Мне надо спасти одного человека, – задумчиво сказала Ханеле. «Я уже пыталась, у меня не вышло. Надо, – она помолчала, – пробовать еще. Для этого, – она поднялась и забросила на спину холщовый мешок с книгами, – мне надо стать другой».

– Мы больше не увидимся, – утвердительно сказал Нахман. Они стояли на пыльной, проселочной дороге, еще жаркое, осеннее южное солнце золотило морскую воду под обрывом. Кричали чайки и Ханеле ответила: «Увидимся». Она добавила: «Но ты все равно, – помни, что весь мир, это как один узкий мост. Самое главное – ничего не бояться».

– Куда ты идешь? – спросил он вслед ее прямой спине.

– Я иду как раз за этим, – Ханеле не оборачивалась, и он услышал усмешку в ее голосе. «Иду учиться, Нахман, как не бояться».

Ханеле провела зиму в горах, в землянке, окунаясь, каждое утро в ледяную воду родника, что бил из-под серых камней. У нее были книги, – по дороге сюда она присматривала за детьми, мыла полы и стирала, – были тетради и карандаши.

Потом она нашла этот лес. Дом был заброшенным, ничейным. Ханеле сама привела его в порядок. Она купила корову и кур, семена, развела огород и даже высадила полоску ржи. В Белостоке, в книжной лавке, она увидела новый том отцовских комментариев к Талмуду. Ханеле вспомнила рукописи, что оставила в Иерусалиме.

– Пусть, – сказала себе Ханеле, идя к синагоге. Она видела отца, и знала, что у нее есть сводные сестры. Она слышала женский плач. Смотря на девушку, – худенькую, маленькую, прижимающую к себе детей, Ханеле тихо сказала: «Ты прости меня, милая. Все у вас будет хорошо, обещаю. Просто надо подождать».

В Белостоке она отправила записку с уезжающими на запад, в Германию, торговцами – одному из тех раввинов, что заказывал у нее амулеты. Ответ не заставил себя ждать. Через год Ханеле, придя в пыльную каморку русского чиновника в Гродно, закрыла за собой дверь. Она положила на стол тяжелый, холщовый мешочек.

Ханеле вышла оттуда с паспортом на имя мещанки Гродненской губернии Ханы Горовиц, вероисповедания иудейского, возраста – двадцати восьми лет, незамужней. Землю ей купить не дали. Однако тот же чиновник, приняв еще один мешочек, взвесив его на руке, выписал ей бумагу о том, что Ханеле арендует мельницу.

– Жидам это разрешено, – он лениво повел рукой. «Там даже стояла какая-то, я слышал. Вся развалилась, наверное».

Ханеле нашла остатки водяной мельницы в гуще бурелома и кустов малины. Все следующее лето, наняв в Белостоке строителей, женщина заново возводила стены и крышу. Жернова задвигались к осеннему урожаю. На мельницу стали ездить крестьяне. Ханеле, стряхивая с ладоней муку, чувствуя, как сладко болит спина, сказала себе: «Вот и все. Ты теперь дома».

Она вынырнула из заводи. Выжав волосы, натянув рубашку, женщина застыла – наверху плыли, перекликались журавли.

Ханеле прислушалась. Улыбнувшись, она побежала к дому. На крохотном дворе царила чистота. Женщина взяла решето с зерном. Бросив его курам, Ханеле села доить корову. «Хлеб надо испечь, – пробормотала она себе под нос. «Пару куриц зарезать, рыбы наловить».

В доме была всего одна комнатка – с низким потолком. У печи был отгорожен закуток. Ханеле, замешивая тесто, отделяя халу, посмотрела на тканые половики, на широкую лавку, где она спала, на задернутый холщовой занавеской шкаф с книгами. Посадив хлеб в печь, Ханеле взяла прислоненное к стене удилище и деревянное ведерко.

Идя к реке, она поняла, что напевает себе под нос. Она помнила эти слова с детства – их пел дедушка. Потом Ханеле слышала их от дяди Аарона – колыбельную для девочки, красивой девочки, что дремала в колыбельке, сладко посапывая, подложив себе ладошку под щеку.

– Так и будет, – уверенно сказала Ханеле. Утроившись на берегу реки, она забросила веревку в заводь.

– Ратуша здесь, конечно, – сказал Наполеон, принимая от хозяина трактира вино, – не сказать, чтобы впечатляла.

Мишель оглянулся, – они сидели на рыночной площади. Теплый ветер гонял по булыжникам какие-то перья. Юноша посмотрел на невидное здание с двумя башенками, под черепичной крышей.

Город был совсем, крохотным. Только дворец магната Браницкого, за кованой решеткой, окруженный ухоженным парком с фонтанами, заставил Наполеона остановить лошадь и усмехнуться: «Вот же эти поляки! Непременно надо построить свой Версаль, пусть и маленький».

– Впрочем, – продолжил император, закурив сигару, – я сам не в столице родился, в отличие от тебя, дорогой мой адъютант, – он подмигнул Мишелю и закрыл глаза.

– Вот же неутомимый, – восторженно подумал Мишель, – всю дорогу только и делал, что подгонял нас. Хватит сидеть, хватит спать, поехали, поехали. И что ему в этом Белостоке надо, – юноша обернулся и увидел Иосифа, что шел к ним.

Наполеон коротко велел: «Пива ему закажи» Подождав, пока юноша уйдет в трактир, император спросил у Иосифа: «Что твои евреи говорят?»

– Вот, – мужчина достал из-за отворота сюртука какую-то бумагу. «Доедете до леса, здесь сорок миль, придется переночевать по дороге…»

Наполеон застонал: «Какие ночевки! Я сюда не спать приехал, Жозеф. Ничего, и в темноте дорогу найду. А потом? – он нетерпеливо выхватил бумагу.

– А потом еще миль тридцать по лесной тропе на северо-восток, – спокойно отозвался Иосиф. «Там мельница, водяная. К ней ездят телеги, путь не заброшен. Компас вам дать?»

– У меня свой, – Наполеон уже поднимался, застегивая сюртук.

– Ждите нас, – велел император, указывая на трактир. Он побежал на задний двор.

Всадник на гнедой лошади пронесся по брусчатке, пыль рассеялась Иосиф, взяв у Мишеля оловянную кружку с пивом, велел: «Садись. Сейчас рыбы закажем, у него свежая есть». Он отпил пиво и поинтересовался: «Ты в карты играешь?»

– Меня папа учил, – растерянно ответил юноша. «А где его…, Где месье Николя?»

– Уехал, – пожал плечами Иосиф, отпивая пиво, глядя на журавлей, что плыли в жарком, полуденном небе. «Пока мы его ждем, заодно и поиграем, лейтенант».

– А долго, – Мишель замялся, – нам ждать придется?

Иосиф поднял бровь и подтолкнул его: «Попроси, чтобы рыбу зажарили. Они по-французски не говорят, а с тобой кое-как объясняются»

Он посмотрел на уже пустынную дорогу и вспомнил веселый голос Наполеона: «Ждите нас».

Иосиф вздохнул. Обрезав перочинным ножом кончик сигары, выпустив дым, он подставил лицо солнцу.

Наполеон шел по лесной дороге, ведя за собой лошадь. Было тихо, наверху, среди ветвей хлопали крыльями птицы. Пахло мхом и свежей водой. Где-то за деревьями журчал ручей. Наполеон остановился и стал рвать цветы.

– Анна, – он закрыл глаза: «Если я Жозефину императрицей сделал, так ее тем более. Анна Бонапарт, – он хмыкнул: «О ребенке Иосифу ничего не говорили. Конечно, заберем его с собой. Мальчик, – Наполеон понял, что не может медлить – ни мгновения больше.

Дом стоял на лужайке, окруженный невысоким частоколом. Он услышал, как шумит вода в мельничном колесе. На высоком дереве, неподалеку, Наполеон увидел большое гнездо аиста. Птица стояла, рассматривая его. Император, отчего-то оробев, замедлил шаг.

Калитка была открыта, во дворе никого не было. Квохтали куры, на крыльце стояло решето с кормом. Он вспомнил свое корсиканское детство и бросил им зерна. Корова медленно жевала сено. Рядом он увидел свободное стойло. Заведя туда лошадь, оглянувшись, взяв деревянное ведро, император пошел к реке.

Он напоил коня. Скинув сюртук, засучив рукава рубашки, он присел на крыльцо, вдыхая теплый, вечерний воздух. «Хорошо как, – подумал Наполеон. Помахав рукой, отогнав зудящих комаров, он услышал сзади нежный голос: «Ты ведь устал».

– Устал, – согласился он. Зашуршал подол. Наполеон, поднявшись, глядя в дымно-серые, обрамленные черными ресницами, глаза, протянул ей ромашки: «Здравствуй, Анна».

Она стояла – высокая, выше его, в крестьянской, холщовой юбке по щиколотку, в изношенных сапожках, в глухой, с высоким воротом и длинными рукавами, блузе.

– Обед готов, – алые губы улыбнулись. Наполеон подумал: «Она все знает. Она меня ждала. Какой я был дурак, что поверил Жозефу. Надо было всю Европу перевернуть, а найти ее».

– Потом, – он внезапно, набравшись смелости, взял ее за руку: «Посиди со мной, пожалуйста. Расскажи мне все».

От нее веяло чистотой и теплом, красивая голова лежала у него на плече. Наполеон, перебирая ее длинные пальцы, целуя их, вздохнул: «Мне очень, очень жаль. Ты ведь хотела его спасти…, А как получилось, что вы оба за борт упали? Ты на руках маленького держала?»

Ханеле пожала его теплую, надежную ладонь. «Исаака мой отец выбросил в море, – наконец, ответила женщина, – а я прыгнула следом. Думала, что спасу его, вытащу…»

– Но почему? – он побледнел. Ханеле горько вздохнула: «Ты не поймешь».

– А ты попробуй! – неожиданно зло проговорил Наполеон. «Не надо от меня ничего скрывать. Я тебя люблю, так будет всегда, и, я думаю, ты это знаешь. И ты меня тоже любишь, я видел там, в Иерусалиме…, Что ты не такая, как все – я это еще тогда понял, так что рассказывай, пожалуйста.

– Исаак, – Ханеле помолчала, – он тоже был не такой, как все. Женщина помолчала и стала говорить. Наполеон не шевелился, только изредка пожимая ей пальцы.

Она, наконец, отпустила его руку и уставилась куда-то вдаль, на заходящее солнце. «Мне надо изгнать этого демона, что завладел душой моего отца. Иначе так и будет продолжаться. Невинные люди уже страдают, он убьет всех, кто ему может помешать – моего брата, его жену…, Он уже мою мачеху с ума свел. И он разрушит Иерусалим, заберет себе Ковчег Завета… – Ханеле прервалась и покачала головой.

Курицы клевали зерно у их ног, аист оторвался от гнезда, и медленно кружил над крышей дома. «Он хотел забрать амулет, – Ханеле положила узкую ладонь на ворот своей блузы, – но я успела вырваться».

Наполеон подпер кулаком подбородок. Достав простой, сосновый портсигар, он, невесело, заметил: «Я даже не буду предлагать тебе уехать со мной во Францию».

– Это мой долг, – просто сказала Ханеле. «Если бы это был кто-то другой, не родственник…, не мой отец…, да и то, я бы не смогла пройти мимо. Мало кто умеет это делать. И та, другая душа… – она потерлась щекой о его плечо, – тоже – моего родственника. Очень, очень порочного человека. Злого. Он убил семью моей матери, когда она еще ребенком была».

Наполеон, выпустив дым, открыл рот.

– Амулет я тебе не отдам, – грустно улыбнулась Ханеле. «Я и так вижу, где ты и что с тобой».

– А я не вижу, – ядовито заметил Наполеон. «Не умею, любовь моя. Поэтому я хотел бы…, – Ханеле потянулась и положила палец ему на губы. «Слишком опасно, – тихо сказала она. «Не надо больше рисковать».

Наполеон поцеловал ее ладонь и рассмеялся: «Тогда я буду приезжать, как только смогу. Иди сюда, – он обнял стройные плечи и вздохнул: «Хоть так».

– А как это он собирается разрушить Иерусалим? – поинтересовался Наполеон, гладя ее по голове.

Ханеле все молчала. Потом женщина неохотно пробормотала: «Ты не поверишь».

– Когда я был в Египте, – Наполеон затянулся сигарой, – мне предлагали зайти в пирамиду, там гробница фараона. Проводник, из местных, меня отговорил – мол, всякий, кто осквернит тамошние могилы, тот умрет». Он усмехнулся: «Я и не стал испытывать судьбу. Так что говори, я пойму».

– В каждом поколении, – сказала Ханеле, – есть человек, праведник. Он живет в Иерусалиме. До тех пор, пока он там – город защищен. Так получилось, – она пожала плечами, – пророк Исайя сказал: «На стенах твоих, Иерусалим, Я поставил сторожей, которые не будут умолкать ни днем, ни ночью». Раньше их было больше, а теперь остался один. Как только он умирает – появляется новый, и так будет всегда. Поэтому нельзя, чтобы он оттуда уезжал, да и он и не уедет, – Ханеле вспомнила гранатовое дерево, зеленую траву в крохотном саду, и, на мгновение, закрыла глаза. «Надо и его защитить, потому что если не я – то кто же?»

– Там, у Исайи, еще сказано, – Наполеон поцеловал ее руку, – не умолкну ради Сиона, и ради Иерусалима не успокоюсь, доколе не взойдет, как свет, правда его и спасение его – как горящий светильник. Это про тебя, – он с удивлением увидел, что женщина покраснела.

Она сплела длинные, белые пальцы. «Поэтому я туда вернусь. Но не сейчас, я еще не готова. Пойдем, – Ханеле ласково коснулась его плеча, – покормлю тебя».

В бедной комнатке пахло свежим хлебом, горячим супом. Наполеон, только садясь за стол, почувствовал, как он голоден.

– Я сама куриц режу, – Ханеле вынула из печи горшок. «И лапша у меня домашняя, и овощи. А на завтра – рыба фаршированная, как ее тут делают. Ты такой и не пробовал никогда».

– Quenelle de Brochet, – улыбнулся он, принимая от нее глиняную плошку. «В Лионе так щуку готовят. А потом что? – Наполеон посмотрел в сторону печи.

– Паштет из курицы, – она звонко рассмеялась. «Раз у меня такой гость». Ханеле, поцеловав его каштановые волосы, порывшись в простом сундучке, достала бутылку зеленого стекла.

– Это тоже – домашнее, – серые глаза все смотрели на него. Наполеон, пробуя водку, сказал: «Я бы мог поохотиться, пока я здесь, рыбу половить…, И вообще, – он огляделся, – у меня руки хорошие. Я тебе здесь все в порядок приведу».

– Охотиться нельзя, – вздохнула Ханеле, – мне такого не положено. Она взяла простой оловянный стаканчик, и, пробормотав благословение, залпом выпила: «Остальное, конечно, сделай».

– Я сейчас поем, – решил Наполеон, – поем, и сразу примусь за дело…, Надо…, – он почувствовал, как его глаза закрываются. Потом не осталось больше ничего, кроме ее нежных рук, кроме мягкой, чистой постели. Он блаженно, как в детстве, заснул – перевернувшись на бок, положив голову на сгиб локтя.

Он проснулся, почувствовав на лице солнечные лучи. Было тепло, в печи что-то шипело, он услышал, как льется в кружку молоко.

Наполеон приподнялся на локте. Ханеле стояла у стола, нарезая хлеб.

– Я спал, – смущенно сказал мужчина.

– И очень хорошо, долго, – Ханеле присела на постель и передала ему глиняную чашку.

– Молоко парное, – улыбнулась она. «И я сыр сама делаю, встанешь – попробуешь. Медальон, – она коснулась пальцем его шеи, – все носишь, я смотрю, – лукаво добавила Ханеле.

– И буду носить, – пробурчал Наполеон, допивая молоко. «Не то, чтобы я в это верил…»

– Нет, конечно, – она поставила кружку на пол.

– Иди ко мне, – он потянулся и, обняв ее, уложил рядом. У нее были сладкие, нежные губы, от нее пахло теплом, и он понял: «Дома. Так вот это как – быть дома».

Солнце уже клонилось к закату, когда он спустился во двор и сказал своему коню: «Прости, дружище. Я тебя на рыбалку возьму. Луг здесь хороший, вдоволь попасешься». Звенели комары. Он взял топор, и, начав колоть дрова, вспомнил свой голос: «Спи. Теперь твоя очередь. Я все сделаю по дому, и вернусь к тебе. Я тебя люблю».

– Я тебя тоже, – она лежала, легко, прерывисто дыша, устроив голову у него на плече. «Навсегда, – подумал Наполеон, целуя ее дрожащие веки, ее белую шею, касаясь губами растрепанных, вороных волос. «Это теперь навсегда, пока мы живы».

Он вывел лошадь из стойла. Оглянувшись, Наполеон увидел аиста, что расхаживал по крыше дома.

– Вот и не улетай никуда, – велел ему мужчина. Счастливо что-то напевая, он пошел к реке.

Ханеле легко соскочила с телеги. Поблагодарив крестьянина по-польски, она весело сказала: «Вот и приехали!»

Впереди виднелись башни ратуши. Наполеон, подождав, пока телега уедет, увидел усмешку в ее серых глазах.

– В пирамиду ты все-таки ходил, – Ханеле присела на траву и натянула сапожки.

Мужчина покраснел. Встав на колени, помогая ей, он вздохнул: «Не хотел, чтобы ты надо мной смеялась. Ходил, и даже ночь там провел».

Ханеле погладила его по заросшей темной щетиной щеке: «Я знаю, милый мой. И что ты там увидел – тоже знаю, – она помолчала, – только хорошее».

Ее черные косы развевал легкий ветер. «Нельзя говорить плохие вещи, – вздохнула Ханеле, опираясь на его руку. «Так положено, поэтому там тоже тебе ничего дурного не показали».

Наполеон остановился и посмотрел в ее серые глаза. «А ты, Анна? – требовательно спросил он. «Ты что-то знаешь? Я же вижу, что да. Скажи, не скрывай от меня ничего».

– Нельзя, – она помотала головой. «Зима, – задумчиво сказала женщина, глядя на крыши города, – они стояли на склоне небольшого холма. «Эта зима принесет тебе успех. И помни – не всегда выигрывает тот, у кого больше войск. Не всегда побеждает тот, кто находится в лучшей позиции».

– Это я знаю, – улыбнулся Наполеон, – как-никак больше десяти лет только и делаю, что воюю.

– А еще, – Ханеле взяла его под руку и потянула вниз, – после тумана всегда появляется солнце.

Потом, в декабре, стоя под скрытыми густой дымкой Праценскими высотами, он повернулся к Мишелю: «Сбегай к маршалу Сульту, передай ему – один решительный удар и мы закончим эту войну».

Дивизия Сен-Илера двинулась мимо него по склону. Наполеон вспомнил ее серые, как туман глаза.

Император вскинул голову и увидел среди рассеивающейся дымки маленький, золотой диск зимнего солнца.

– Солнце Аустерлица, – прошептал он и положил руку на медальон: «Спасибо тебе, спасибо».

– Пошли, – кивнул он Мишелю, и стал подниматься наверх – туда, где слышались крики «Ура!», туда, где в чистом сиянии утра развевалось трехцветное знамя Франции.

– Вот как вчера, – добавила Ханеле, улыбаясь. Он вспомнил росу на траве, подернутую туманом воду реки. Наполеон, подняв ее, – высокую, легкую, – вынес на берег, целуя, не в силах оторваться от ее губ.

– Ты пиши, – наконец, вздохнул Наполеон, когда они уже шли по рыночной площади. «В Амстердам, Иосиф мне все передаст. Я приеду… – он замялся. Ханеле нежно отозвалась: «Когда сможешь, тогда и приезжай. Я буду ждать».

– Может быть, – он кивнул на лавочников, что отпирали ставни, – договориться, чтобы тебе провизию доставляли…

– К чему? – женщина подняла красивую бровь. «У меня все свое, ты же видел». Ханеле прищурилась: «Вот и они».

Она увидела темноволосую, покрытую шляпой голову Иосифа, и рядом с ним – белокурого, изящного юношу.

Ханеле услышала свист ядер, испуганное ржание лошадей, ощутила на своем лице капли холодного дождя. «Как много их погибнет, как много. Молчи, молчи, нельзя ничего говорить…»

Наполеон шепнул ей: «Скажи мне, когда я умру – ты будешь рядом со мной?»

– С тобой будут близкие люди, – уклончиво ответила Ханеле. Помахав рукой Иосифу, женщина пошла ему навстречу.

– Хоть так, – проворчал Наполеон и велел Мишелю: «Закажи обед. Они здесь есть не будут, в еврейском трактире перекусят. И найди экипаж, вечером отправляемся в Данциг».

– Экипаж? – удивился юноша и незаметно посмотрел на лицо Наполеона: «Две недели его не было. А выглядит хорошо, лицо загорелое, глаза блестят…»

– Экипаж, – сварливо повторил Наполеон, скрывая зевок. «Я выспаться хочу. Пусть мне наверх принесут горячей воды и мыла, надо побриться, – он почесал короткую, каштановую бородку.

– Мы тут две недели в карты играли и читали газеты трехмесячной давности, – ухмыльнулся про себя Мишель и побежал искать хозяина.

В трактире было еще пусто. Иосиф, сняв шляпу, – под ней была кипа, – принял от хозяина медный поднос с чаем. Размешав сахар, он взглянул на Ханеле. Женщина сидела, жмурясь от теплого солнца, грызя имбирное печенье. На губах ее была мимолетная, нежная улыбка, под глазами залегли легкие тени. Она зевнула и отпила чая:

– Вы не беспокойтесь, дядя Иосиф. С вашей семьей все хорошо будет. И внук у вас отличный. Я отправлюсь в Иерусалим, не сейчас, – она подумала. Помахав рукой, будто разгоняя туман, Ханеле тряхнула головой: «Года через два. Так будет правильно».

– А что Аарон? – он все смотрел на ее черные, туго заплетенные косы.

– С ним тоже, – Ханеле подперла острый подбородок кулачком, – все устроится, я обещаю. И дядя Теодор на Святую Землю приедет. Я ему напишу. Впрочем, он и так, – Ханеле помолчала, – туда собирается.

– Она все знает, – напомнил себе Иосиф. «Господи, вроде бы столько лет я ее вижу, а все равно страшно».

– Семь, – Ханеле, облизав оловянную ложку, потянулась за еще одним печеньем.

– Что – семь? – поинтересовался Иосиф. В трактире было тихо, время обеда еще не настало, ветерок шевелил холщовые занавески на окне.

– Ничего, – Ханеле осушила свой стакан. «Я была права, вот и все. Вы не волнуйтесь, – нежно заметила она, – делайте свое дело, а я сделаю свое».

– Не надо с ней спорить, – подумал Иосиф и помялся: «Может быть, тебе денег оставить?»

– Да зачем? – Ханеле пожала стройными плечами и разгрызла еще одно печенье. «Я вас провожу сегодня, и устроюсь у кого-то на телеге. Я мельничиха, – она блеснула белыми, крепкими зубами, – крестьяне все ко мне ездят. Доберусь до леса, а там пешком. По дороге где-нибудь переночую».

– Там же звери, – неуверенно сказал Иосиф. «Не боишься ты?»

Ханеле звонко расхохоталась: «Дядя Иосиф, закажите фаршированной рыбы, она тут сладкая. И цимес морковный, пусть его тоже с сахаром сделают».

Он посмотрел на красивый, легкий румянец на ее щеках: «Ну, как хочешь».

– Я вам буду писать, – пообещала Ханеле. «И вы мне тоже передавайте весточки. От себя… – женщина не закончила. Иосиф, поднявшись, ответил: «Будем».

Заходящее солнце освещало дорогу. Ханеле стояла на холме, придерживая на плечах шаль, подняв руку, глядя на экипаж. На западе небо уже начинало темнеть. Она увидела, как Наполеон, сказав что-то Иосифу, поднимается к ней.

– Опять ты выше, – он улыбнулся. Наклонившись, Наполеон прижался лицом к ее ладоням: «Ты ведь знаешь, я император…, Мне надо будет, чтобы у меня появился наследник, когда-нибудь».

– Появится, – нежно ответила женщина. Наполеон, обняв ее, шепнул: «А что будет дальше?»

Маленькая, жесткая морщинка залегла в углу красивого рта. Ханеле вздохнула: «Господь о нас позаботится, милый мой. Обо всех. Он не хочет, чтобы люди страдали».

– Больше чем это нужно, – добавила про себя Ханеле, ощутив прикосновение его губ. Она положила руку на свой медальон, – от него исходило ровное, уверенное тепло: «Езжай. Я буду с тобой».

Пока экипаж не свернул на северную дорогу, Наполеон, оглядываясь, видел Ханеле – высокую, стройную, провожавшую его неотрывным, ласковым взглядом.

Эпилог

Польша, весна 1806 года

Белый аист летел на север. Он покружился над рекой, над верхушками леса. Увидев свое гнездо, птица облегченно захлопала крыльями.

Раньше здесь не было людей, гнездо было заброшено, но с тех, пор, как в доме появился человек, с тех пор, как зашумела вода в мельничном колесе – аист вернулся. Это гнездо он построил еще молодой птицей.

Он присел на сухие ветки. Задумчиво склонив голову, аист посмотрел на крышу дома – из печной трубы шел легкий дымок.

Потом прилетит его подруга аиста, потом в гнезде будут подрастать птенцы. Он, утомленный долгой дорогой, закрыл глаза и успокоено застыл – в доме все оставалось по-прежнему.

Ханеле осторожно спустилась с крыльца. Постояв на дворе, переждав схватку, женщина улыбнулась:

– Аисты появились. Надо будет ему записку отправить, как дитя родится. Девочка, – она ласково коснулась рукой своего живота. «В конце лета в Белосток поеду, в синагогу. Ей там имя дадут. Хана, как и я. Незаконнорожденная, конечно, – женщина вздохнула.

Она взяла скамеечку и сказала корове: «Не мычи так. Видишь, я тебя подоить пришла».

Ханеле, неся ведро, вернулась в дом. Акушерка-полька всплеснула руками: «Пани Горовиц! Я же вас просила – не ходите больше. Вы с утра так и не присели».

– Так легче, пани Марыся, – Ханеле подышала и поставила горшок с молоком в печь: «Вы поешьте, у меня и хлеб свежий, и сыр…»

Она присела на лавку и увидела перед собой серые, холодные глаза отца, услышала низкий, жалобный женский крик. В коридоре было темно, дверь чуть приоткрылась. Рыженькая девочка, лет четырех, в глухом, темном платье, робко выглянула наружу.

– Мама, мама, – раздался сзади плач. Девочка, сама вытирая слезы, тихо позвала: «Мамочка!»

– Вон отсюда, – распорядился отец, и занес руку. Девочка, задрожав, захлопнула дверь. Отец повернулся – из-за двери раздавалось хныканье новорожденного.

– Дочка, рав Судаков, – акушерка высунулась в коридор. «Зайдите, теперь можно».

– Чтобы она сдохла, – пробормотал себе под нос отец. Заложив руки за спину, он пошел вниз по лестнице.

– Все будет хорошо, – напомнила себе Ханеле и застонала: «Теперь, пани Марыся, вам надо мне помочь».

Все было просто – она и в первый раз, с Исааком, родила легко и быстро. Ханеле еще походила по комнате, опираясь на руку акушерки, сжимая ее пальцы. «Высокая будет, – нежно подумала она, – в меня. И глаза будут серые».

– Теперь ложитесь, – строго велела акушерка, – хватит бегать.

Ханеле вцепилась пальцами в края лавки, и сказала девочке: «Не торопись, милая. Скоро с тобой увидимся. Отец твоей приедет, на руки тебя возьмет…, Хотя, пока он сюда доберется, – женщина невольно улыбнулась, – ты уже и пойдешь…»

Ей в глаза било тусклое, золотое зимнее солнце, Ханеле видела французские флаги над полем боя и слышала его уверенный, веселый голос: «Господа, держу пари, через год мы снова начнем воевать!».

Ханеле вздохнула. Она почувствовала, как девочка быстро, бойко шевелится, готовясь появиться на свет.

– Что же делать, милая, такой он у тебя. Один такой на свете, – тихо, одними губами сказала женщина.

Потом Ханеле, приподнявшись, увидела ребенка, что задорно, радостно кричал. Стерев слезы с глаз, она уверенно сказала: «Девочка».

– Красавица, – пани Марыся подала ей младенца. «На вас похожа, пани Горовиц. Стройная девочка, и сразу видно, высокой будет».

Дочка повертела изящной головой с еще мокрыми, вороными волосами. Она была белокожая. Ханеле, приложив ее к груди, шепнула: «А глаза, у тебя какие, Хана?»

Девочка почмокала и дрогнула длинными ресницами. Глаза были большие, туманные, серые. Ханеле улыбнулась. Погладив дочку по голове, устроив ее рядом с собой, женщина задремала. Она обнимала младенца одной рукой, чувствуя нежное, ровное тепло медальона, и тихо напевала:

– Durme, durme mi alma donzella,

Durme, durme sin ansia y dolor.

Акушерка, вымыв руки, собрав свой саквояж, накрыла их простым, бедным одеялом. Ханеле приоткрыла один глаз и зевнула: «Поешьте, пани Марыся. А мы пока отдохнем с маленькой».

Ханеле послушала, как довольно сопит девочка и заснула – глубоким, крепким, счастливым сном.

Пролог

Территория Миссисипи, февраль 1807 года

За окном было еще темно, на деревянном подоконнике догорала свеча. Там, снаружи была леса, – без конца и края, – они простирались отсюда до слияния рек, далеко на север, где на черном небе сияла Полярная Звезда.

Женщина, что лежала рядом с мужчиной, осторожно пошевелилась. Посмотрев на него, – мужчина спокойно спал, уткнув смуглое, обветренное лицо в подушку, – она тихо поднялась. Констанца быстро оделась в замшевую, индейскую юбку, и такую же рубашку, и сунула ноги в мокасины. Пригладив свои рыжие волосы, она положила маленький пистолет в кожаную кобуру. Женщина подошла к ставням. Поводив свечой, она пригляделась. Где-то вдали тоскливо закричала птица.

Констанца спустилась вниз и прижалась к бревенчатой стене. Поселение было маленьким – таверна и несколько домов. Опять закричала птица, уже ближе. Констанца, положив руку на пистолет, стала ждать.

Как всегда, он подкрался неслышно. Констанца, вздрогнув, почувствовав его теплое дыхание, оказалась в его объятьях.