Текст книги "Вельяминовы - Дорога на восток. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 95 страниц) [доступный отрывок для чтения: 39 страниц]

– Покраснел, – удовлетворенно поняла она.

– Но Элайджа пока холостяк, – женщина вздохнула. «Впрочем, он квакером стал, как папа наш. Ему не обязательно на еврейке жениться. Дебора с вашим кузеном из Амстердама переписывается, Давидом. Наверное, туда поедет, когда, старше станет. А Мэри…, – Натан слушал ее и не слышал. Он видел только алые губы, чуть заметный румянец на ее щеках, и вдыхал запах цветов.

Уже после завтрака, сидя на кушетке, Натан вспомнил ласковую улыбку матери: «Конечно, прогуляйся, милый, не трать свой выходной на меня». Эстер похлопала по стопке листов: «Мне надо вопросы для экзамена составлять, и меня попросили на консилиум сходить, к одной пациентке…, Иди, а то в субботу ты на молитве был, потом учился…».

Она закончила арию и опустилась рядом с ним. «Кузина Мораг, – Натан зарделся, – вы поете, будто ангел».

– Льстец, – протянула она, пухлые губы разомкнулись, маленькая рука легла ему на колено. Мораг томно повторила: «Льстец. Какой комплимент вы мне еще сделаете?»

– Если бы вы мне только позволили… – отчаянно пробормотал юноша. Потом, ощутив ее поцелуй, услышав ее голос: «Позволю, кузен Натан, вам я готова позволить все…», – Натан почувствовал ее руки, что обнимали его.

– Нет, нет, – испуганно сказал себе юноша, – нельзя, вспомни Иосифа и жену Потифара…

Ее грудь была совсем рядом, она уже расстегивала его сюртук, развязывала ему галстук, шелк ее юбок шуршал. Мораг неслышно сказала: «У меня…у меня никогда еще такого не было…, Я не знаю, что со мной…, Нет, нет, – она попыталась высвободиться из его рук, но потом помотала головой: «Я так хочу тебя, так хочу…»

Мораг скосила глаза на его каштановые волосы – Натан лежал, уткнувшись лицом ей в плечо. Девушка холодно подумала: «Никакого сравнения с Тедди, конечно. А ведь Тедди тогда всего шестнадцать было. Откуда он все мог знать? Я же у него была первая. Как у этого, – она чуть слышно вздохнула и напомнила себе: «Кушетку надо замыть. Потом уборщице скажу, что Тед на нее пролил что-нибудь. Рисковать незачем. Еще хорошо, что я ему вовремя успела показать – что делать. Нет, нет, его придется учить…

– Прости, – глухо сказал он. «Я не знаю, как…, Не умею…»

– Милый, – почти растрогалась Мораг. «Ожерелье сейчас у него просить не надо. Ему бы до дома добраться, он и на ногах, наверное, нетвердо стоять будет. Попозже, время есть. Завтра или послезавтра».

– Что ты, – нежно рассмеялась она. «Все было так хорошо, как в сказке».

– Правда? – он поднял голову. Мораг, посмотрев в серо-синие глаза, улыбнулась: «Правда, милый. Сейчас Тед с няней вернутся, а ты приходи сегодня вечером. Я тебе открою ту калитку, что на море ведет».

– А маме я что скажу? – панически подумал Натан, но потом, почувствовав ее сладкое, влажное тепло, услышав ее шепот: «Да, милый…,» – успокоил себя: «Придумаю что-нибудь».

– Уже лучше, – хихикнула про себя Мораг, – только кушетка ужасно скрипит.

Она внезапно, сама того не ожидая, обняла его за шею, и простонала: «Господи, как хорошо! Еще, еще, милый мой…»

– Вся ночь, – подумал Натан, целуя ее белую, откинутую назад шею. «И она, обнаженная, в постели, вся моя…»

Уже потом, одеваясь, он нахмурился: «Запонка куда-то закатилась. Ладно, не искать же ее сейчас».

– Я тебя люблю, – сказал Натан, встав на колени, прижавшись головой к ее груди. Мораг взяла его лицо в ладони и шепнула: «Я тебя тоже».

– Голову чуть повыше, милая, – попросил Тедди. Марта сидела в кресле, вынесенном на веранду, ветер с озера развевал ее черные волосы. Он затянулся сигарой и стал рисовать, – быстрыми, уверенными движениями.

– Мораг никогда этого не увидит, – подумал мужчина. «Это мой рабочий блокнот. Пусть она всегда будет со мной, моя богиня».

– Ты еще и рисовать умеешь, – восхищенно заметила Марта.

– Тетя Изабелла нас всех учила, – Тедди полюбовался ее лицом. «Но я для себя рисую. Я приеду в Нью-Йорк, в конце лета. Мне все равно надо встречаться с тамошними клиентами, просто пробуду в городе дольше. Можно отправиться на Лонг-Айленд, снять там комнату на постоялом дворе…, – Тедди внезапно осекся и покраснел.

– Ничего, милый, – ласково сказала Марта. «Я знаю места, что цветным принадлежат – там нам будут рады. У них и поесть можно будет».

– Ее не пустят ни в одну гостиницу в городе, – Тедди, на мгновение, раздул ноздри. «Ей нельзя пообедать в таверне, нельзя ездить со мной в одной почтовой карете, даже в церкви нельзя сидеть вместе…, Господи, и когда это только закончится…»

Марта легко поднялась. Заглянув ему через плечо, девушка ахнула: «Тедди! Да тебе выставляться надо».

– Ерунда, – мужчина покраснел. Отложив рисунок, Тедди потянул ее за руку. Марта устроилась у него на коленях: «Не думай об этом. Мне не обязательно ходить с тобой на концерты – просто будь со мной тогда, когда ты сможешь, вот и все».

Тедди поцеловал ее теплый висок: «И когда сможешь ты».

– Не надо ему говорить, – велела себе Марта. «Он тоже волноваться начнет. В конце концов, я ничего опасного не делаю, проводник, и все. Вывожу женщин, детей – на нас никто и внимания не обращает. Обычно, – она вспомнила те несколько раз, когда ей все-таки приходилось стрелять. Закрыв глаза, прижавшись к нему, Марта повторила: «Да. И когда я смогу. Пошли, – она потормошила его, – искупаемся, а потом я тебе рыбу зажарю. Не зря же ты на рассвете поднялся».

Тедди увидел перед собой кухню, пахнущую блинами и кофе. Она стояла, наклонившись над очагом, в одной холщовой, короткой рубашке, бронзовые ноги были обнажены, волосы закручены в узел на затылке.

Тедди опустил деревянное ведро с рыбой на пол. Подойдя к ней, обняв, забрав у нее лопаточку, он усадил девушку на кухонный стол.

– Сгорит… – простонала Марта, срывая рубашку, обнимая его, уронив голову ему на плечо.

– Или я сгорю, – шепнул ей на ухо мужчина. «Выбирай, любовь моя». Она рассмеялась. Скинув на пол холщовый мешочек с мукой, Марта улеглась на спину. Ее волосы были обсыпаны белой пылью, и Тедди сказал себе: «Это навсегда. До наших седых волос. Господи, клянусь – если Мораг попросит развод, я ее не буду удерживать. Только бы она мне Теда оставила».

Потом Марта, бормоча себе что-то под нос, скребла у кромки воды закопченную медную сковородку. Тедди подошел и, размахнувшись – запустил посудину на середину озера. «Новую сковородку, – сказал он, смеясь, – я могу себе позволить, Марта».

– Купаться, – повторила она. Тедди, шлепнув ее, согласился: «Купаться, обедать, и спать».

Они сидели, по очереди затягиваясь его сигарой, в свете звезд тихая вода отливала золотом. Марта, найдя его руку, тихо проговорила: «Не надо ничего загадывать, Тедди. Как будет, так и будет».

– Да, – вздохнул он: «Когда Дэниел и твоя мама вернутся из Парижа, я тебя отвезу во Францию. Я ведь там вырос, так что, – он поцеловал ее куда-то в ухо, – лучше меня, его никто не покажет».

– Спасибо, – только и сказала Марта и внезапно добавила: «Тедди…, Я не хочу, чтобы кто-то знал…»

– Никто ничего не узнает, кроме нас двоих и Его, – Тедди показал на звезды. «Это я тебе обещаю, Марта».

– Хорошо, – отозвалась девушка.

В конторе было тихо, в общей комнате клерков пахло воском для полов, чернилами, и немного – сандалом. Трое юношей сидели, не поднимая головы, за дубовыми конторками. Старший клерк просматривал почту.

Яркое, весеннее солнце лежало на чистых половицах, скрипели перья. В открытое окно был слышен щебет птиц и скрип колес экипажей.

В дверь позвонили. Клерк, отложив конверты, посмотрел на большие часы красного дерева.

Мальчик просунул голову в комнату: «Мистер Каллум, это мистер Томас».

Клерк поднялся. Сняв холщовые нарукавники, он улыбнулся:

– Вы у нас новичок, мистер Горовиц. Это сын самого первого клиента мистер Вулфа. Тридцать лет назад дело было. У их семьи теперь самые прибыльные рыбные промыслы на побережье. Два десятка судов содержат. Конечно, как были нашими клиентами, так и останутся, – он оправил сюрту. Натан заставил себя рассмеяться: «Впечатляет, мистер Каллум».

– Вы в правительстве будете работать, – важно сказал клерк, – там порядки другие, а у нас все на клиентах держится, их привечать надо. Джимми, – велел он мальчику, – завари кофе, покрепче.

Каллум вышел. Натан, опустившись на свое место, взглянул на раскрытую перед ним папку.

– По иску мистера Фредерика против мистера Гринфельда, о незаконном захвате земельного участка и последующем подлоге документов…, – он едва не уронил голову на стол. Скрыв зевок, юноша заскрипел пером.

Перед глазами была она, – обнаженная, раскинувшаяся на огромной, под балдахином кровати, пахнущая цветами. Матери Натан сказал, что идет на партию в бридж. Эстер только улыбнулась: «Конечно, милый. Очень хорошо, что ты завязываешь знакомства – тебе это всегда пригодится».

Натан вспомнил ее лихорадочный шепот:

– Милый, милый мой, я так тебя ждала, ее губы – нежные, мягкие, рассыпавшиеся по его груди черные волосы и то, как она грустно утерла глаза:

– Тедди никогда не отдаст мне моего сыночка, милый. Так бы я, конечно, ушла к тебе. Стала бы еврейкой… – она вздохнула. Натан с ужасом увидел маленькую слезинку, что поползла по ее щеке. «Я же мать, – тихо продолжила Мораг, – ты должен меня понять, милый…»

Он целовал ее белые колени, ее маленькие руки. Потом юноша шепнул, обнимая ее: «Я все понимаю, счастье мое, я просто буду любить тебя, мне ничего, ничего не надо…»

Мораг помолчала. Ласкаясь к нему, девушка выдохнула: «Ты ведь уедешь, в конце лета…»

– Я буду приезжать, – торопливо отозвался Натан. «Всегда, как только смогу. И ты…, вы…, вы ведь бываете в Вашингтоне».

– Если бы у меня осталось что-то, – задумчиво проговорила женщина, наклоняясь над ним, – что напоминало бы мне о тебе, милый…, Маленький подарок…

Натан почувствовал прикосновение ее губ и выдохнул: «Все, что угодно, любовь моя».

– Две тысячи долларов, – повторял он себе, переписывая начисто исковое заявление. «Господи, где мне взять такие деньги, я не могу просить их у родителей, что я им скажу? Но я ведь обещал, обещал Мораг…»

– Готово, мистер Горовиц? – поинтересовался внезапно возникший за его спиной старший клерк.

– Да, мистер Каллум, – Натан отчего-то покраснел: «Господи, что я делаю, она ведь жена Тедди, она родственница…, Но я не могу, совсем не могу без нее».

– Отлично, – одобрительно заметил Каллум, просматривая документ. «Вы делаете успехи, мистер Горовиц. Теперь вот что, – он окинул юношу зорким взглядом, – вымойте руки и отнесите сегодняшние бумаги в окружной суд. Надо успеть до обеда. Вам нужен мистер Джонс. Он зарегистрирует наши иски, заплатите пошлины, и он вам выдаст расписки. Саквояж возьмите, для денег, – прибавил Каллум.

Натан спустился по узкой лестнице в подвал и открыл своим ключом обитую железом дверь хранилища.

– Мы все четверо сюда заходим, – пронеслось у него в голове. Тедди тоже, конечно. Каллум мне говорил, когда последняя ревизия была – в апреле. С тех пор там не считали ничего. Тедди никогда не подумает, что это я взял деньги – я же родственник. Господи, но так нельзя, это воровство, пострадает невинный человек».

Натан уже укладывал в саквояж пачки долларов, уже запирал дверь. Вытерев пот со лба, прислонившись к стене подвала, юноша сказал себе: «Я все верну. Обязательно. Не знаю как, но верну. Я просто хочу, чтобы она была счастлива».

Натан подхватил папку с исками. Подняв саквояж, он вышел в солнечный, теплый бостонский полдень.

В красиво обставленной гостиной пахло лавандой. Эстер, отложила рубашку сына: «Стирают у Салли отлично, даже придраться не к чему».

Она внимательно осмотрела стопку белья. Пройдя в спальню, Эстер стала раскладывать его по полкам шкапа. В окна было видно низкое, уже вечернее солнце. Эстер подумала: «Зачастил он на этот бридж, каждый день ходит. Уметь играть всегда полезно. Танцевать он ни с кем, кроме жены, не сможет, значит остается карточный стол. Натан хороший мальчик, спокойный, голову терять не будет».

Женщина присела к столу. Чиркнув кресалом, затянувшись, она открыла свой блокнот. «Нью-Йорк, – читала Эстер. «Филадельфия. Саванна. Чарльстон». Под каждым городом ее мелким, аккуратным почерком были написаны фамилии – в столбик. На правой стороне страницы красовались цифры. Здесь были лучшие невесты страны – Эстер завела этот список, когда мальчикам только справили бар-мицвы.

– Батшева, – она задумчиво покусала перо. «У Аарона, конечно, за душой ничего нет, да и старшая дочь крестилась. Однако он семья. Самое главное – девочка из Иерусалима, она не такая, как наши, – Эстер усмехнулась, – красавицы. Им только бриллианты подавай, экипажи, имения…, Свечи уже и забыли, как зажигать. В синагоге раз в год появляются, обедать в таких домах страшно, у Айзенштадтов лобстера принесли, и никто даже глазом не моргнул. Чему такая женщина детей научит? Все-таки мать есть мать, – она выпустила дым и откинулась на спинку кресла, – важно, чтобы она была скромной девушкой, благочестивой. Ребекка Айзенштадт на седер в таком платье пришла, что все ее достоинства были, издали видны. Нет, нет, Батшева – для Хаима, а Натану надо будет подобрать кого-нибудь из Европы…»

Эстер поднялась и прошлась по комнате. «Хотя в Европе, – хмуро сказала она себе, – сейчас каждый второй крестится. Мало им гражданских прав – они хотят быть профессорами, судьями…, Иосиф, конечно, на такое никогда не пойдет, – женщина ласково улыбнулась и тряхнула головой: «Во-первых, может быть, Аарон кого-то порекомендует. Во-вторых, напишу Джо. Господь с ними, с деньгами, – она взглянула на открытую страницу блокнота, – за приданым мы не гонимся, своего хватает. Пусть будет небогатая семья. Главное, чтобы дочь хорошо была воспитана».

Она открыла стоящую на столе шкатулку красного дерева и стала рассеянно перебирать запонки сына. «Агатовой нет, – удивилась Эстер. «Потерял, что ли? Надо у горничной спросить, может быть, она видела. Не буду звонить, прогуляюсь до конторки. Заодно возьму New York Evening Post, посижу в саду, подышу воздухом. Вечер сегодня красивый».

Эстер накинула кашемировую шаль: «Надо этот роман купить, «Пепельная роза Луизианы», что Констанца в рецензии хвалила. И следующим летом продолжение ее книги о территориях появится, отлично она все-таки пишет».

Спускаясь по широкой лестнице, раскланиваясь с постояльцами, Эстер вспоминала веселый голос старшего сына:

– Разумеется, я не пускаю миссис Вулф в рейды, мама, тем более с ребенком. Она остается в лагере, а все, что она пишет – это основано на наших рассказах.

Хаим широко улыбнулся. Эстер, потрепав его по светлым волосам, вздохнула: «Ты, сыночек, будь осторожней. Если бы у тебя жена была…, – она не закончила. Сын подмигнул ей: «Женюсь, когда майором стану, а это еще лет десять. Торопиться некуда».

– Не десять, – сказала себе Эстер, беря со стойки, свежую газету. «Семь. Батшеве сейчас тринадцать, как раз будет уже взрослая девочка, серьезная…, Да, так правильно».

– По самым достоверным сведениям, – прочитала женщина, – первый консул Бонапарт объявит себя в следующем году императором Франции.

– Иосифу не миновать генеральского звания, – смешливо подумала Эстер, – личный врач императора. Она быстро просмотрела заголовки, и пошла к конторке портье.

Натан открыл двери апартамента и оглядел комнаты – матери не было, пахло лавандой и немного – хорошим табаком.

Он прошел в свою спальню. Поставив саквояж на стол, юноша уронил голову в руки. Когда он прибежал к ювелирной лавке, там уже висела табличка «Закрыто».

– Это все Каллум, – зло подумал Натан о старшем клерке, – заставил меня допоздна сидеть, разбираться с архивом…, Ничего, завтра на обеде сюда схожу. Все равно Мораг попросила меня сегодня не появляться, у нее какие-то дамы из благотворительного общества ужинают. Голубка моя, – он представил себе сверкающие на белой шее топазы и чуть не застонал вслух.

– Хочу ее увидеть, – подумал Натан. «Я ведь не доживу до завтра, не доживу».

Он внезапно раскрыл саквояж. Смотря на пачки денег, юноша вспомнил сухой смешок отца. Меир, опираясь на трость, вел сыновей мимо деревянных ящиков подземного хранилища.

Они держали в руках свечи. Натан благоговейно спросил: «Папа, а сколько тут долларов?»

– Очень, много, – отозвался Меир. Выдвинув один из ящиков, отец велел: «Смотрите».

Слитки тускло посверкивали. Хаим вдруг сказал: «Папа, а ведь там, – он махнул рукой, – на западе, есть золото, да?»

– Говорят, что так, – развел руками Меир. «Только там совсем неизведанные территории, сыночек».

– Значит, – просто сказал Хаим, – надо их исследовать. Я этим и займусь.

– Они же экспедицию планируют, следующей весной, – вспомнил Натан. «Хотят пройти по суше до Тихого океана и обратно. Я бы так никогда не смог, я и стреляю-то плохо. А если меня Тедди на дуэль вызовет? Он отличный стрелок, я слышал. Нет, он ничего не узнает, Мораг же мне говорила – она объяснит, что ожерелье сама купила, что экономила деньги…, Какой он скупердяй все-таки, Тедди. Чуть ли ни самый богатый человек в Массачусетсе, а жене какие-то гроши выдает. Ничего, – Натан улыбнулся, – я ее побалую, я ведь с осени буду свои деньги зарабатывать…»

Он замер. С порога раздался голос матери: «Что это у тебя?»

Натан нашел силы повернуться. Юноша покраснел, глядя в ее темные, зоркие глаза: «Деньги, мама».

– Это я вижу, – Эстер прошла к столу и цепкой рукой выхватила у него саквояж. Она заглянула внутрь и спокойно спросила, подняв красивую бровь: «Откуда?»

Натан пробормотал: «В конторе дали…, Заплатить…»

– Не лги мне! – мать стукнула маленьким, крепким кулаком по столу. «Не лги своей матери, Натан Горовиц, или ты забыл, что Господь нам велит в Торе!»

Он опустился в кресло, закрыв лицо руками. Эстер, присев на край стола, чиркнув кресалом, велела: «Расскажи мне все, ничего не утаивай».

Потом она взяла шелковый платок. Вытирая слезы с его лица, Эстер нежно обняла сына:

– Совсем взрослый мальчик. Хорошо, что так. Наверняка, это кто-то из подружек Мораг. Лучше начинать с замужней женщиной, чем к шлюхам ходить. Она не заинтересована в огласке, здорова…, У Бирнбаумов, в Цинциннати, я слышала – старший сын сифилисом заболел, и застрелился из-за этого. Они, конечно, сделали вид, что мальчик револьвер чистил, что это был случайный выстрел, но все, же знают. Или, упаси Господь, Натан девицу бы какую-нибудь соблазнил, не еврейку, она бы забеременела, начала бы нам ребенка навязывать…, А так безопасно для мальчика. Надо просто научить его, как правильно себя вести.

Мать погладила его каштановые волосы. «Не надо, милый мой…, Ты завтра эти деньги верни в хранилище. Две тысячи долларов я тебе дам, не такая эта большая сумма, – она улыбнулась.

– Мама… – Натан зарделся. «Я не…»

– Это подарок, – шепнула Эстер. «Тебе ведь двадцать один уже, милый. Видишь, как время летит. Договорились?»

Натан кивнул. Она, закрыв саквояж, весело сказала: «Сейчас я позвоню, чтобы принесли чаю. Давно мы с тобой вместе не сидели. Газету Констанцы почитаем, ты мне расскажешь, что у вас в конторе интересного».

Натан поднес ее руку к губам и всхлипнул: «Мамочка…»

– Запонку никто не видел, – вспомнила Эстер. «Салли за воровство сразу выгоняет. Это не горничная взяла. Наверное, он ее в конторе обронил, или на улице. Или у той дамы. Она, если нашла ее – выбросит, конечно. Не будет рисковать. Надо, как я экзамены приму, и уезжать соберусь – денег мальчику оставить. Все же цветы дарить надо, и вообще ухаживать за ней. Это хорошо, что так, – улыбнулась про себя Эстер, – к свадьбе он уже опытным мужчиной будет. Невеста должна быть девственницей, конечно, а от жениха такого не требуется».

Они пили чай. Эстер читала вслух газету и Натан вдруг подумал: «Мама, мамочка…, Она меня спасла. Господи, прости меня, я так больше никогда не поступлю. И я никогда не буду прекословить мамочке, обещаю».

– Ты покури, – ласково улыбнулась Эстер, размешивая сахар в чашке. «Ничего, Хаим курит, и папа тоже, и я». Она усмехнулась: «Не прилюдно, конечно».

Натан затянулся сигарой и закрыл глаза: «Стыдно, конечно, но попрошу Мораг не носить ожерелье при маме. Господи, какое счастье – я в Бостоне все лето проведу. Мы родственники – когда мама уедет, Мораг сможет сюда приходить, в гости, никто ничего не заподозрит…».

Он улыбнулся, и мать весело сказала: «Отличный чай у тети Салли. Видишь, у тебя румянец появился. И вообще, – она положила свои тонкие пальцы на руку сына, – ты не сиди со мной, дорогой. Играй в бридж, – она подмигнула Натану, – возьми лошадь, выйди на боте в море – дядя Стивен вас всех научил под парусом ходить».

Натан пожал ее руку. Эстер, погладила ладонь сына: «Все будет хорошо».

Эденберг посмотрел на юношу, что топтался у прилавка. Вытерев лысину, – день был теплый, – торговец вежливо спросил: «Что вам угодно?»

Юноша покраснел. Ювелир вздохнул: «Совсем молоденький. Какую-нибудь серебряную побрякушку купит, за пять долларов, откуда у него деньги? Однако одет богато, сюртук из английской шерсти, сразу видно. Наши мануфактуры пока не умеют так с тканью работать».

– У вас было ожерелье… – Натан замялся, – топазы с бриллиантами…

– Оно уже продано, – развел руками Эденберг, – прошу прощения…

– Я предложу лучшую цену, – торопливо сказал Натан, – только, пожалуйста….

– Милейший, – сварливо заметил ювелир, – я вас в первый раз в жизни вижу. Ожерелье у меня купил постоянный клиент, так что прошу извинить. Впрочем, – добавил он, поднимаясь, отпирая шкап, – у меня есть к нему браслет. Тоже бразильские топазы.

– Мораг расстроится, – обреченно понял Натан. «Хоть что-нибудь, я попрошу прощения, скажу, что потом куплю ей другое ожерелье…»

– Сколько? – спросил он, любуясь блеском камней.

– Пятьсот долларов – отчеканил Эденберг и ухмыльнулся: «Красная цена ему триста. Если начнет торговаться – скину. Это не мистер Бенджамин-Вулф. Тот просто выложил две тысячи и сказал, что заберет ожерелье через неделю. Все бы покупатели так себя вели».

К его удивлению, юноша отсчитал купюры и забрал футляр. Натан вышел из лавки, и увидел стройную спину матери – в лиловом шелке. Она стояла, рассматривая витрину обувщика.

Натан взял ее под руку: «Ожерелье уже купили, я взял кое-что другое, надеюсь, что ей понравится».

– А если она попросит посмотреть? – испуганно подумал юноша. «А потом увидит его на Мораг?»

Мать только погладила его по щеке: «Молодец, милый. Конечно, понравится, у тебя хороший вкус».

– Мне надо тебе деньги отдать, – Натан покраснел, – этот…, эта вещь дешевле стоила.

– Оставь, – отмахнулась Эстер. «Ты уже взрослый мальчик, у тебя расходы…, Это подарок, я же говорила. Ты доллары вернул в хранилище?»

– С утра, первым делом, – отозвался Натан. «Я тебя люблю, мамочка».

– Я тебя тоже. Давай, – Эстер посмотрела на свои часы с бриллиантами, – провожу тебя до конторы, милый. Давно я по Бикон-хиллу не гуляла.

Она поправила свою шляпку. Улыбаясь, Эстер похлопала сына по рукаву сюртука. Они ушли, а Эденберг, стоя на пороге лавки, раскурил сигару.

– Какой славный мальчик, – подумал ювелир, – не каждый о матери так заботится. Молодец.

Он разломил свежую булочку, и бросил крошки отчаянно, по-весеннему щебечущим воробьям.

– Папа! – Тед всплеснул руками и радостно засмеялся, следя за деревянной тележкой, что отец катал по ковру.

– Ты же мой хороший, – ласково сказал Тедди, целуя каштановые волосы сына. «Я не смогу без мальчика, – горько подумал он. «Никогда не смогу. Слава Богу, что Мораг теперь надолго успокоилась».

Он вспомнил ее восхищенный голос:

– Тедди! Милый мой, спасибо тебе, спасибо…». Девушка полюбовалась ожерельем. Покраснев, она опустила глаза: «Ты будешь меня ругать, я знаю…, Я не в долг его купила, за наличный расчет, он недорогой. Я откладывала деньги…».

– Что купила? – поинтересовался Тедди: «Если я ей увеличу содержание, она будет занята поездками по лавкам, начнет новые платья шить…»

Мораг, потупившись, показала ему топазовый браслет. Тедди заставил себя улыбнуться:

– Конечно, я тебя не буду ругать. Давай я буду давать тебе на булавки больше. Скажем, двести долларов. Скоро лето, тебе нужны новые платья…

Мораг, обнимая его, шептала: «Я люблю тебя, я так тебя люблю». Тедди, закрыв глаза, представляя себе бронзовую, высокую грудь, распущенные по плечам, черные волосы, вздохнул: «Я виноват, конечно. Нельзя мне от нее уходить, кто же о ней тогда позаботится?»

Мораг стонала, – низко, протяжно, огоньки свечей колебались, она лепетала что-то горячее, нежное, и Тедди подумал:

– Мальчик еще маленький, как он без матери? Да все понятно – я Мораг никогда не брошу. Если чего-нибудь не случится, – он одернул себя: «Прекрати, даже думать о таком нельзя».

Жена, тяжело дыша, положила ему голову на плечо. Тедди напомнил себе:

– Надо быть осторожным. Хочется еще детей, но нет, нет, – он покосился на ее белую щеку, – тогда будет еще сложнее. И с Мартой тоже, – Тедди заставил себя поцеловать жену.

– Уда? – недоуменно спросил его сын, глядя на тележку, что укатилась под кушетку.

– Надо достать, – весело отозвался Тедди, но мальчик быстро пополз по ковру. «Сам! – гордо отозвался ребенок. «Сам!»

– Ты у меня молодец! – дверь открылась. Тедди покраснел: «Тетя Эстер…»

Запахло лавандой, и она ласково сказала: «Меир тоже всегда с мальчиками играл. Мораг говорит, что чай готов. Я вас забрать пришла».

Тед выполз из-под кушетки, держа в руках тележку. Эстер спокойно добавила: «Иди, Тедди, руки помой. Я малыша принесу».

– Спасибо, тетя Эстер, – Тедди внезапно увидел что-то холодное, острое в темных глазах женщины: «Нет, почудилось».

Дверь за ним закрылась. Эстер нежно попросила: «Дай ее сюда, маленький».

– Это мое, – помотал Тед каштановой головой, сжимая пухлый кулачок.

Эстер разогнула его пальчики и забрала золотую, с агатом запонку.

– Мое, – грустно повторил Тед. Женщина улыбнулась: «Я тебе лодочку подарю, милый мой. Хочешь лодочку?»

– Да! – мальчик захлопал в ладоши. Эстер спрятала запонку в бархатный мешочек, что висел у нее на запястье: «В гостинице выброшу. Надо Мораг и Тедди в Вашингтон пригласить осенью, пусть погостят у нас».

Чай был накрыт в малой столовой, пахло цветами, ветер с моря раздувал легкие портьеры.

– Вот и мы! – весело сказала Эстер, держа мальчика за руку.

Тедди посадил его к себе на колени. Мораг, откинувшись в кресле, сверкая топазовым браслетом на руке, улыбнулась: «Тетя Эстер, давайте я за вами поухаживаю. Кузен Натан говорит, у вас в гостинице хороший чай».

– У тебя лучше, – женщина отпила из фарфоровой чашки: «Очень, очень, красивое ожерелье. Браслет прекрасно к нему подходит».

Мораг положила маленькую, белую руку на топазы:

– Тедди надо будет в конце лета уехать в Нью-Йорк, по делам. Мы с маленьким совсем одни останемся. Вот если только… – она не закончила. Муж добродушно заметил: «Кузен Натан будет в Бостоне, он тебя развлечет, дорогая».

Натан покраснел, любуясь ее стройной шеей, и кивнул: «Непременно, Тедди».

– Вот и хорошо, – заключила Эстер. Женщина погладила пальцы Мораг:

– Вы же семья, дорогая. Следующим летом мы на озера собираемся, и Натана возьмем. Приезжай с маленьким, мы можем в Буффало встретиться. Ребенку в деревне хорошо, – она потрепала кудрявые волосы Теда и тот рассмеялся.

– Прекрасно, – Тедди закурил сигару. «Отправлю ее на озера, а мы с Мартой поедем в Париж. Господи, спасибо тебе».

Он выдохнул ароматный дым: «Так и сделаем, тетя Эстер».

Интерлюдия

Лагерь Дюбуа, река Миссисипи, весна 1804

Русоволосый, синеглазый мальчик, в холщовой рубашке, сидел в гамаке. Антония, поцеловала его: «Пора спать, милый».

– Хочу на лошади, – упрямо отозвался брат. Антония пощекотала мальчика: «Завтра, ты сегодня и так весь день в седле провел».

Дэвид потянулся. Свернувшись в клубочек, ребенок сонно проговорил: «Тони, а почему здесь нет крокодилов?»

– Это север, – Антония расплела свои белокурые косы и взяла костяной гребень. «Им здесь холодно, Дэвид. Они в Луизиане живут, во Флориде…»

– Луизиана теперь наша, – мальчик глубоко зевнул, – папа ее купил…

– Не папа, а правительство Соединенных Штатов, – усмехнулась Антония, расчесывая волосы. Дэвид уже спал, укрывшись тканым, индейским одеялом. Антония взяла свечу и посмотрела на карту, что висела на деревянной стене барака.

– Почти сто тысяч квадратных миль, – она зажмурила глаза. «Вся территория на запад от реки Миссури, и до гор. Там, в горах, и не был никто. Только сейчас экспедиция отправляется. Дядя Хаим тоже уходит, он говорил – на два года. Мамочка, конечно, хотела с ними поехать, но ей газету бросать нельзя».

Антония заплела косы и присев к грубо сколоченному столу, открыла свой дневник. Она быстро посчитала: «Получается, акр наших новых земель стоит меньше трех центов. Папа молодец, – девочка покусала перо и вспомнила веселый голос отца: «Счастливого Рождества, милые мои!»

Посреди большой, жарко натопленной гостиной стояла вкусно пахнущая лесом, украшенная гирляндами елка, под ней лежали какие-то заманчивые свертки. Антония, держа за руку брата, вдруг, грустно спросила: «Папа, а почему ты с мамой не живешь?»

Отец только развел руками: «Милая моя, я заместитель госсекретаря, мне надо быть в Вашингтоне, а у мамы газета, она тут печатается. Но я ведь приезжаю…»

– А почему ты не из Нью-Йорка в Париж отплываешь, а из Бостона? – все не отставала Антония. Она увидела, как похолодели сине-зеленые глаза отца. «Так удобней, – коротко ответил Дэниел, и девочка подумала: «Это из-за Ната».

Она давно знала, что у них есть брат. Мать как-то раз, спокойно, сказала: «Тетя Салли очень любит твоего папу, милая, и родила ему ребенка. Как я – родила тебя и Дэвида».

Мать была в мужском костюме. Антония, полюбовавшись ее стройными, длинными ногами, отлично скроенным сюртуком, тугим узлом рыжих волос на белой шее, повертела в руках перо – мать проверяла ее сочинение: «А ты все еще любишь папу?».

– Люблю, – темные глаза матери отчего-то усмехнулись, – но по-другому.

– А мистера Гамильтона? – Тони поболтала ногой и взглянула на мать.

– Тоже по-другому, – Констанца затянулась тонкой сигаркой и отдала дочери тетрадку: «Ошибок нет, с грамматикой все в порядке. Но тебе, конечно, больше нравится решать задачи, да?»

Антония кивнула. Она любила цифры – с ними все было просто и понятно. Еще она любила смотреть на звезды – отец купил ей небольшой телескоп и чертить карты. Она вспомнила себя, семилетнюю, стоявшую в пахнущем гарью каменном здании на окраине Питтсбурга и тихий голос матери: «Это доменная печь, милая. Здесь куется мощь Америки».

– Поберегись! – раздался голос рабочего, заслонка поднялась. Антония ахнула – раскаленный, мощный поток освещал все вокруг. Мать сказала: «Вот она, наша сталь, Тони». Констанца натянула грубую рукавицу. Наклонившись, взяв ковш, женщина зачерпнула из потока.