Текст книги "Вельяминовы - Дорога на восток. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 95 страниц) [доступный отрывок для чтения: 39 страниц]

Салли благоговейно приняла томик: «Ты прямо как миссис Уитли, милая. Она ведь была первая из черных, кто стихи писал».

– У меня не стихи, – Марта присела на край стола. Чиркнув кресалом, девушка ласково посмотрела на мать. «У меня роман, мама, настоящий. О том, как… – Марта внезапно осеклась: «Вот об этом ей знать совсем не стоит, она и так волнуется за меня. Я ей не говорила, что с Констанцей на юг ездила, и о других вещах тоже не говорю. И не буду».

– О жизни на юге, – беззаботно Марта качала ногой.

– Ты и на юге никогда не жила, ты свободной родилась, – хмыкнула мать, рассматривая книгу. «Пепельная роза Луизианы, – прочла она. «Очень красиво».

Марта затянулась сигаркой: «Мне рассказывали. Ты сама и рассказывала, мамочка. Это о светлокожей девушке, квартеронке. Ее отец не успел подписать бумаги об освобождении. После его смерти Розу, – так девушку зовут, – продают на аукционе. Ее ждут разные приключения, она даже на территориях побывает…»

– Только не говори мне, что ты на территории ездила, – ахнула мать, – там опасно.

– Мне Констанца все описала, – улыбнулась Марта – не беспокойся, мамочка. Она мне помогла книгу издать. Тысяча экземпляров, и уже все раскуплены, ее даже из Нью-Йорка не успели вывезти. Сейчас второй тираж будет, – она потушила сигарку и соскочила со стола:

– Констанца напечатала отличную рецензию в своей газете, это очень помогло продажам.

Марта расстегнула пуговицы платья. Скинув его, оставшись в одной рубашке, девушка сладко потянулась.

– Я читала ее книгу, – Салли все смотрела на дочь, – о путешествии на юг. Очень хорошая. Она одна ездила?

– Конечно, одна, – Марта невинно распахнула глаза. Она вспомнила смешливый голос Констанцы: «Вот и наши документы. Миссис Бербедж и ее рабыня. Мы с тобой весь юг изнутри увидим, дорогая моя».

– Как мой отчим? – Марта прошла в умывальную. Салли кисло сказала: «Не называла бы ты его так».

– Я же не в лицо, – Марта высунула голову наружу и пожала плечами. «Пусть он тебя с Натом в Париж возьмет, следующей зимой. Он ведь едет договариваться с Наполеоном о покупке Луизианы, Франции отчаянно нужны деньги».

– Возьмет, – радостно отозвалась Салли, прибирая вещи дочери. «После Рождества отплываем, полгода там пробудем, а то и больше. Нат сможет в коллеж ходить, в Париже никто не узнает, что он цветной».

– Устриц поешь, – Марта вышла в спальню, в одной рубашке, и поцеловала мать в нос, – они были одного роста.

Салли помялась: «Ты к Мораг не зайдешь? У нее сынишка, славный, тоже Тедом зовут, годик ему».

Марта распахнула шкап. Глядя на свои платья, девушка рассеянно отозвалась: «Может быть. Костюм мой уже в зале…»

– Какой костюм? – недоуменно спросила Салли.

– Джульетты, – рассмеялась дочь. «Я играю отрывок – сцена с Ромео на балконе. Я тебе говорила, я в Нью-Йорке тоже выступаю. На благотворительных вечерах, для цветных».

Салли прибрала на столе. Сложив исписанные листы в стопку, женщина осторожно кашлянула: «Тебе ведь уже двадцать пять, милая…»

Марта натянула шелковое, пурпурное платье. Вдевая в уши серьги, девушка вздохнула: «Мама, если ты хочешь спросить, – живу ли я с мистером Фортеном, так спроси. Мы разошлись».

– Он тебя бросил! – ахнула мать. «Я так и знала».

– Скорее, это я его бросила, – Марта уложила косы узлом на затылке. «Джеймс предложил мне выйти замуж, и переехать к нему, в Филадельфию. Я отказала».

– Он чуть ли не самый богатый цветной в Филадельфии, я слышала, – мать покачала головой. «У него своя парусная фабрика. Тысяча человек на него работает, и белых, и черных. И он молод, сорока нет. Свободным родился, как и ты…»

– Мечта любой девушки, – кисло заметила дочь и поводила по шее пробкой от флакона с ароматической эссенцией. «Но не моя, мама. Все, – она поцеловала мать в щеку, – мне пора на репетицию. Увидимся вечером. Я попросила оставить вам хорошие места».

Марта сбежала по лестнице: «Три года я в Бостон не приезжала – как раз потому, что он здесь. Даже думать об этом не стоит, – он женат, у него ребенок…»

Но все время, пока она шла на Бикон-Хилл, к Первой Баптистской Церкви, она вспоминала шорох моря, огонь костра, его губы, – ласковые, нежные, его голос: «Моя богиня, моя Артемида…».

– Забудь, – твердо сказала себе Марта. Остановившись на площади перед церковью, глубоко вздохнув, девушка повторила: «Забудь. Вы больше не увидитесь».

В зале было полутемно. Мистер Хеджвик, извиняясь, развел руками:

– Сейчас последняя репетиция, мистер Бенджамин-Вулф. Первая часть, с выступлениями, пройдет в церкви, потом буфет, и мы перейдем сюда. Преподобный отец против того, чтобы в месте, так сказать, молитвы, разыгрывали сцены из спектаклей. Большое вам спасибо за то, что вы предложили произнести речь, сами знаете, – мужчина помолчал, – редко кто из белых на это готов…

– Это мой долг, – улыбнулся Тедди. Мужчина замер, – он узнал бы этот голос из тысячи других.

– Кто указал тебе сюда дорогу? – проговорила она, – низким, страстным голосом. Тедди почувствовал на своем лице соленый, крепкий ветер, услышал ее смех, увидел бронзовую, светящуюся кожу.

– Любовь! Она к расспросам понудила,

Совет дала, а я ей дал глаза, – пробормотал Тедди.

Хеджвик обеспокоенно коснулся его руки: «Вы что-то сказали, мистер Бенджамин-Вулф?»

– Нет, нет, – он помотал головой. Сам не зная зачем, – просто для того, чтобы прозвучало ее имя, – Тедди тихо спросил: «А кто это играет?»

– Мисс Фримен, из Нью-Йорка. Дочка владелицы Freeman’s Arms, – с готовностью ответил Хеджвик, – и мистер Бэрроу, – наш, бостонский. Любители, конечно, – мужчина вздохнул, – однако нам, цветным, и того достаточно.

Тедди искоса посмотрел на сцену – мужчина был его возраста. Тоже высокий, широкоплечий, темноволосый, с кожей цвета лесного ореха.

– Значит, мы с вами обо всем договорились, мистер Хеджвик, – он пожал руку негру, – вечером увидимся.

Тедди миновал площадь. Закурив сигару, заказав кофе, он развернул «New York Post». Отсюда вход в зал был виден, как на ладони.

– Роман с продолжением, – увидел он заголовок. «Мистер Констан в погоне за Черным Волком. Читайте следующим летом захватывающее повествование о приключениях журналиста за рекой Огайо».

Тедди выпустил дым и усмехнулся: «Джефферсон был прав. Газета Констанцы – это чистое золото, в Америке такое любят. Вот, пожалуйста: «Подробности семейной жизни генерала Бонапарта, от нашего специального корреспондента в Париже». Или это, – он, сам не ожидая того, увлекся: «Американский инженер Роберт Фултон проведет испытания первого корабля, двигающегося силой пара».

Он чуть не пропустил Бэрроу – мужчина уже заворачивал за угол. Тедди, догнав его, улыбнулся: «Мистер Бэрроу, вы меня не знаете, но у меня к вам есть интересное деловое предложение».

Выслушав его, негр рассмеялся: «Моя уборная третья справа. Гримироваться вы умеете, или вам помочь?»

– Я играл Отелло, так что умею, – развел руками Тедди. «Пойдемте, мистер Бэрроу, есть время выпить по кружке пива, у вас где-нибудь, в таверне для цветных».

– Я просто не могу иначе, – сказал себе Тедди. «Хоть так, но я должен ее увидеть, должен».

Отгремели аплодисменты. Марта, приникнув к щели в рассохшейся, деревянной декорации, – увидела мать и брата. Нат восторженно улыбался. «Хорошо, что мальчик в Париж поедет, – подумала девушка. «Хоть посмотрит, как в Европе люди живут. Констанца мне рассказывала, что один из генералов у Бонапарта – цветной. Как же его звали? Дюма, да. И вообще, Бонапарт– человек без предрассудков, дал евреям гражданские права, как здесь, в Америке…, У нас в армии, конечно, тоже цветные есть, но выше сержанта они не поднимаются. Надо мне денег скопить и самой в Европу отправиться, хотя бы ненадолго».

Бэрроу вышел на сцену и остановился – повернувшись спиной к декорации. Марта услышала его голос и внезапно вздрогнула. «Да что это такое? – удивилась девушка. «Утром, на репетиции, он плохо играл, я на него даже накричала…, А сейчас…, Да что с ним случилось?»

Она подняла юбки и быстро вскарабкалась по узкой, приставной, пахнущей пылью лестнице – на маленький, шаткий балкончик.

– Кто указал тебе сюда дорогу? – спросила Марта и внезапно ухватилась длинными пальцами за плохо оструганные перила.

Запахло солью, задул крепкий ветер, она увидела огонь костра и его сильные, нежные руки, что подхватили ее и поставили на берег. Заполоскал парус бота, и он ответил:

– Моя любовь: она меня вела

И подала совет мне; я за это

Снабдил ее глазами. Я – не кормчий,

Но если бы ты от меня была

Так далеко, как самый дальний берег

Неведомых морей, то за таким

Сокровищем я б смело в путь пустился.

У Бэрроу были лазоревые глаза.

Исчезло все – они были вдвоем, в саду, светила луна, вокруг них спала Верона. Ее черные, тяжелые волосы были распущены по плечам, старомодный корсет приоткрывал бронзовую, гладкую кожу. Она смотрела на него сверху. Тедди, опустившись на колени, не отводя от нее глаз, сказал:

– Клянусь луной, что точно серебром

Осыпала верхи деревьев этих…

Марта повела рукой – царственным, коротким жестом, и прервала его:

– Нет, не клянись изменчивой луной,

Меняющей свой образ каждый месяц,

Чтобы твоя любовь, подобно ей,

Изменчивой не оказалась, – она вскинула тонкую бровь. Тедди чуть не ответил: «Не окажется, Марта».

Он едва помнил, как добрался до конца сцены, как публика закричала «Браво!», как Марта, появившись на балконе – низко поклонилась. Он и сам кланялся, а потом он оказался за кулисами. Пахло пылью, потом, какой-то ароматической эссенцией. Тедди услышал ее смешливый шепот: «Вы очень хорошо играли, мистер Бэрроу».

Она стояла совсем рядом – высокая, почти вровень ему, стройная, легко дышащая. Тедди, все еще не веря тому, что видит ее, так же тихо ответил: «Это потому, что вы были рядом, мисс Фримен».

– Нельзя, нельзя, – отчаянно велела себе Марта. «Нельзя, он женат, на Мораг, у них ребенок…». Однако она уже касалась его руки, – теплой, надежной, в темноте кулис его глаза отливали чистой, небесной лазурью. Марта услышала шаги и сама не поняла, как они оказались за дверью какой-то каморки.

У него были такие же губы – нежные, настойчивые, он шептал ей что-то ласковое, неразборчивое. Марта, помотав головой, прижимая его к себе, выдохнула: «Не здесь…»

Он опустился на колени. Целуя ее ноги, Тедди едва слышно сказал: «Не здесь, ты права. Я тебя найду, скоро. Ты сможешь уехать на неделю?»

– Да, – застонала девушка, положив руки на его каштановую, растрепанную голову. «Да, любовь моя, да, Тедди».

– Будь что будет, – решил мужчина, поднимая ее на руки, целуя бронзовую, обнаженную шею. «Я не могу, не могу жить без нее».

В дверь постучали. Марта, оторвавшись от него, шепнула: «Я буду ждать». Взмахнув юбками, девушка исчезла. Тедди прислонился к дощатой стене, чувствуя ее поцелуи, что огнем горели у него на губах: «Вернешься домой. Скажешь Мораг, что после вечера тебе надо будет уехать к клиенту, в Спрингфилд, на неделю. Господи, спасибо, спасибо тебе».

Он глубоко вздохнул и пошел снимать грим.

Дома было тихо. Он отдал лакею сюртук, и, в одной рубашке и бриджах поднялся наверх, в детскую. Няня дремала в кресле, горела свеча. Тед спал в своей кроватке, уткнувшись носиком в кружевную подушку. Маленькая ручка сжимала деревянную лошадку.

Тедди наклонился над сыном и поправил шелковое одеяльце: «Мораг никогда не отдаст мальчика. Да о чем я – она никогда не согласится на развод, можно забыть об этом».

– Спи, мой хороший, – он перекрестил ребенка. Неслышно выйдя в коридор, мужчина внезапно остановился. «Не могу ее видеть, – понял Тедди. «Только не сегодня, не сейчас». Он прошел в свою умывальную и долго тер лицо миндальным мылом.

– Кажется, ничего не осталось, – он поднял свечу и рассмотрел себя в венецианское зеркало.

– Это что у тебя? – раздался сзади голос жены. Мораг, в халате брюссельского кружева, протянула руку и коснулась его шеи.

– Грим, – заставил себя улыбнуться Тедди. «У них актер заболел, на роль Отелло. Пришлось его заменить».

– Ты играл с цветными на одной сцене? – Мораг брезгливо оттопырила губку. Тедди, сдерживаясь, ответил: «Я еще и выступал с ними на одном собрании, милая. После твоего вечера, – он помолчал, – я уеду в Спрингфилд, на неделю. Там клиент имение продает, он записку прислал».

Мораг зевнула: «А как же пикник? Ты обещал… – она посмотрела на мужа темными, большими глазами.

– По возвращении, любовь моя, – Тедди сжал зубы: «Только бы она сейчас меня не трогала. Я не могу, совсем не могу. Надо будет купить ей, то проклятое ожерелье. Тогда она от меня надолго отстанет».

– Я переночую в кабинете, – он вздохнул. «Устал, и надо кое-какие документы просмотреть».

Жена только кивнула: «Хорошо, милый мой. Спокойной тебе ночи».

Тедди еще заставил себя поцеловать нежную, белую щеку. Заперев дверь на ключ, растянувшись на диване, он закрыл глаза и увидел ее бронзовую, высокую грудь, услышал шум моря и свой голос: «Я теперь твой, Марта, навсегда».

– Навсегда, – повторил он, и счастливо улыбнулся.

Мораг вернулась в спальню. Устроившись в постели, девушка вспомнила писчебумажную лавку на набережной. Она держала на руках Теда, выбирая карточки для приглашений.

– Вот эти, мистер О’Нил, – Мораг указала на атласную, с бронзовым обрезом, бумагу. «Пять десятков, пожалуйста. Пошлите счет в контору мистера Бенджамин-Вулфа».

Тед поерзал. Мораг, поставив его на пол, оправив на мальчике бархатное платьице, услышала робкий голос: «Здравствуйте, кузина».

Он стоял совсем рядом – невысокий, изящный, в хорошо скроенном, бежевом сюртуке. Серо-синие глаза с восхищением посмотрели на нее. Мораг была в закрытом, дневном платье, скромный воротник был отделан полоской кружев, из-под шелковой шляпки виднелись черные локоны.

– А вы что тут делаете, кузен? – алые губы улыбнулись.

– Меня управляющий конторой послал за перьями и чернилами, – Натан развел руками. «Я всего лишь практикант. Очень, очень рад вас видеть, – он присел и серьезно подал руку Теду.

Мальчик протянул ему пухлую ладошку и улыбнулся.

– Я за приглашениями приходила, для вечера, что мы устраиваем, – вздохнула Мораг. «У мистера О’Нила лучший выбор в Бостоне. Все вещи такие изысканные, например, эти альбомы, – она кивнула на прилавок, – испанской кожи. Если бы у меня был такой, я бы привела в порядок свои ноты, для вечера. Я буду петь арии из опер Моцарта и Глюка, – она грустно склонила набок красивую голову: «У меня, к сожалению, на него не хватило денег, а я так хотела…»

– Позвольте мне, – краснея, предложил Натан. «Я с удовольствием вам его подарю, кузина, вы так добры ко мне и матушке…»

Мораг погладила обложку альбома: «Еще и цветы мне на набережной купил, и Теда домой донес. Два доллара всего, – она приложила альбом к щеке, – но это только начало. Где два, там и две тысячи. И он так мило стесняется…, Очень славный мальчик».

Он отложила подарок. Взбив подушку, девушка заснула – спокойно, умиротворенно.

Марта распечатала записку и оглянулась – дверь ее спальни была закрыта на ключ. Она приложила бумагу к горящей щеке. Марта подошла к открытому окну. Только рассветало, парадный двор был пустым, сзади, со служебного входа доносился скрип телег – привезли провизию.

– Что я делаю? – шепнула девушка. «Это же Мораг, мы были подругами, я сама ей велела – позаботься о Тедди. Я его оттолкнула, а теперь…, Но я не могу, совсем не могу. Мораг ничего не узнает, никогда, и мне ничего не надо. Мы просто будем любить друг друга, вот и все».

Марта, наконец, заставила себя развернуть красивый, тонкий, с монограммой, лист.

– Любовь моя! – читала она. «Буду ждать тебя послезавтра, вечером, на дороге в Спрингфилд. Постоялый двор мистера Макдональда. Мы там не останемся, поедем дальше. Ответь мне на адрес конторы, вечно твой Тедди.

Марта присела к столу и быстро написала: «Буду там. Люблю».

Она переоделась в простое, холщовое платье. Засунув письмо в карман, девушка спустилась на кухню. Слуги уже завтракали, мать, – в таком же платье, в переднике, – сидела во главе стола. Марта опустилась рядом с братом и поцеловала темные кудри: «Ты все еще за мальчика по утрам работаешь?»

Нат прожевал бекон: «Мама сказала, что в следующем году меня на кухню поставит, в подручные к месье Франсуа, – он кивнул на старшего повара, – а потом и до конторки доберусь». Брат широко улыбнулся и вдруг, озабоченно заметил: «Мама, наверное, не разрешит мне в Париже в отель устроиться. Скажет, что учиться надо…»

– Надо, – согласилась Марта, добавляя молоко в свой кофе.

– Я папу попрошу, – ухмыльнулся Нат. «Ты же знаешь, папа мне ни в чем, никогда не отказывает».

– Знаю, – мрачно подумала Марта. «Он хороший человек, конечно…, Купил маме землю. На счет Ната пятьдесят тысяч долларов положил, лучших учителей нанял, возит их в Саратогу, на воды…, Вот только Ната, так и не признал. И на маме, он, конечно, никогда не женится».

– Держи, – она протянула Нату конверт. «Отнесешь в контору мистера Бенджамин-Вулфа, лично ему в руки. Это насчет театра, – зачем-то добавила девушка, – любительского, где он играет».

Нат вытер губы салфеткой и принял письмо: «Ты тоже вчера – играла отлично, и мистер Бэрроу, – он покрутил головой, – мама даже прослезилась».

После завтрака Марта натянула передник: «Я послезавтра уеду, на неделю. Мне надо взять интервью у священника, он в Спрингфилде живет, для аболиционистского сборника. А потом вернусь, – она поцеловала ее в щеку, – и еще здесь побуду, с вами. Пойду, горничным помогу, – весело добавила девушка. Салли, взяв ее за руку, тихо попросила: «Ты только осторожней, милая».

– Мама, – Марта усмехнулась, – я в Спрингфилд собираюсь, это Массачусетс, чего тут бояться?

Салли робко проговорила: «Я слышала, есть банды, что девушек свободных на юг воруют, в рабство. В той же Филадельфии, например».

– Мне уже двадцать пять, – сочно заметила Марта, – даже если такие банды и существуют, – во что я лично не верю, – мной они не заинтересуются.

Мать все не отпускала ее.

– Ты на юг не ездишь? – вдруг, требовательно спросила она. «Не смей там появляться, Марта, я тебе запрещаю!»

Девушка пожала красивыми плечами. «Что мне там делать, мама? Я журналист, писатель…»

– Ты аболиционистов знаешь, – не отставала Салли, – тех кто, – она оглянулась и понизила голос, – Подпольной Дорогой занимается. Знаешь, как отец погиб…

– Мама, – Марта обняла ее, – никуда я не езжу. Сижу в Нью-Йорке, пишу статьи и преподаю в Свободной Африканской Школе. Проповеди для женщин читаю. Не волнуйся так, пожалуйста.

– Иди, – вздохнула Салли и вернулась в свою каморку. Она присела у простого, соснового стола, и, было, открыла счетные книги.

– Хоть бы родила она, – подумала женщина. «Ничего, что одна. Я бы подняла маленького, справились бы. От Ната внуков еще долго ждать. Был бы мальчик или девочка…, – она ласково улыбнулась. Взяв перо, Салли принялась за работу.

Кресла были расставлены полукругом, в большом зале особняка Бенджамин-Вулфов пахло свечными воском, цветами – в фарфоровых вазах поднимались пышные букеты алых роз. Высокие двери, выходящие на кованый балкон, были распахнуты, над морем вставала бледная, прозрачная луна.

Мораг закончила арию Эвридики. Низко поклонившись, переждав аплодисменты, девушка улыбнулась: «Сейчас мистер Бенджамин-Вулф и другие участники его любительского квартета, сыграют нам Моцарта, господа! Не забывайте, нас ждут танцы!»

Пока музыканты настраивали инструменты, Мораг проскользнула на свое место, рядом с Эстер и Натаном. Старшая женщина ласково сказала: «У тебя очень милый голос, Мораг. И Тедди прекрасно аккомпанировал. Не забудь, – она положила блистающую кольцами руку поверх белых пальцев Мораг, – наш дом в Вашингтоне – ваш дом. Вы, должно быть, теперь часто к нам будете наведываться, раз Тедди такой активист в партии, – Эстер улыбнулась.

– Непременно, тетя Эстер, – Мораг откинулась на спинку кресла. Она была в легком, бальном платье из темно-зеленого шелка, волосы – украшены гирляндой белых роз, на шее блестел изумруд на золотой цепочке. Она незаметно взглянула на Натана и оправила подол платья – так, чтобы стала видна тонкая щиколотка в кружевном, невесомом чулке.

– Господи, какая она красивая, – беспомощно подумал юноша. «Но ведь нельзя, нельзя на нее смотреть. Она замужняя женщина, не еврейка, еще и родственница наша…»

Черный локон падал на хрупкую, белую шею, алые губы были разомкнуты. Зазвучала музыка и Мораг томно прикрыла глаза длинными ресницами.

– Тедди уезжает, – вспомнила девушка. «Натан, кажется, в меня влюблен, дышит часто. Он пока никто, конечно, но мальчик способный, Тедди его хвалил. Он далеко пойдет. Надо его держать при себе, привязать покрепче. Тетя Салли – не жена, сожительница, а дядя Дэниел на нее большие деньги тратит. И Тедди ничего не узнает. Он мне доверяет, не станет подозревать. Все очень просто».

Когда соната закончилась, Мораг захлопала первой и с сожалением сказала: «Такая досада, что вы не танцуете, тетя Эстер».

Та только развела руками: «Разве что Натан меня пригласит – с мужем и сыновьями я танцую, это нам разрешено».

– Как бы я хотел ее пригласить, – тоскливо подумал Натан, становясь напротив матери. Тедди и Мораг танцевали рядом с ними. Он все время следил за ее стройной спиной, за гордой, высоко поднятой головой, за тем, как она улыбалась, подавая руку мужу.

– Ничего, – сказала себе Эстер, увидев румянец на щеках сына, – пусть привыкает быть в хорошем обществе. В Вашингтоне это полезно, мальчику надо будет посещать балы, ужины…, Если все хорошо пойдет, и он продвинется по службе, может быть, он даже станет заместителем Генерального Прокурора. Как это Меир сказал: «В правительство нас все равно никогда не пустят. Это Дэниел дослужится до госсекретаря, а я так и останусь заместителем министра финансов».

– Ты жалеешь? – Эстер отложила книгу и поцеловала мужа, устроив голову у него на плече.

Меир погладил ее по щеке. «Нет, милая. Недостойно отказываться от веры отцов ради поста в кабинете министров. Джефферсон – не Бонапарт, тот действительно – человек без предрассудков, твой брат и генералом может стать».

Эстер отмахнулась: «Не бывало еще евреев в генералах».

– Цветной в генералах у него уже есть, – задумчиво отозвался Меир. «Красиво звучит: «Генерал Мендес де Кардозо».

– Тем более Иосиф врач, – упрямо продолжила Эстер, – им вообще редко дают высокие звания…

– Наполеон даст, – муж ласково привлек ее к себе. «Он людьми не разбрасывается, дорогая. А вот наш Хаим, думаю, до полковника дослужится, и все».

– Как будто потолок, – хмыкнула Эстер. «Только из стекла. Видишь над собой небо, и понимаешь – до него тебе никак не добраться. А так, – она помолчала, – вроде и нет его. Как думаешь, – женщина приподнялась на локте, – такой потолок всегда над нами будет?

Меир долго лежал, закинув руки за голову, молча. Потом муж помотал головой: «Нет, милая. Но у этой страны будут заботы важнее евреев, поверь мне».

– Цветные, – утвердительно сказала Эстер.

Муж вздохнул и привлек ее к себе: «Пока они остаются в рабстве – Америка не станет той страной, которой мы ее хотим увидеть. Вот так-то, – Эстер почувствовала его нежный, медленный поцелуй, и подумала: «А если убьют Хаима, упаси нас Господи от такого? Надо его женить, пусть внуки родятся, пусть…»

Она вздрогнула – муж медленно провел пальцем по ее лбу. «Я сейчас буду целовать эту морщинку, – смешливо сказал Меир, – пока она окончательно не разгладится. Не волнуйся ты так. Хаиму всего двадцать два, я в его годы сидел на Синт-Эстасиусе и ни о чем таком не думал. Придет его время, не бойся».

Эстер только кивнула, и, обняв мужа, тихо рассмеялась: «Целуй, раз обещал».

Контрданс закончился. Тедди весело предложил: «Тетя Эстер, не хотите сбежать в библиотеку, покурить?»

– Натан, – распорядилась она, – поухаживай за кузиной Мораг, принеси ей шампанского.

Они стояли на балконе. Мораг накинула на плечи невесомую, тонкого кашемира шаль: «Шампанского вам нельзя, кузен Натан, танцевать можно только с мамой или женой…, А чего еще нельзя? Например, – юноша вздрогнул и почувствовал прикосновение ее руки, – вам можно трогать женщин?»

– Нельзя… – еще успел сказать он. Мораг была уже совсем рядом, ее волосы шевелил теплый, весенний ветер, ее губы пахли цветами и шампанским. Девушка быстро, мимолетно поцеловала его и велела: «Приходите к завтраку в воскресенье, кузен Натан. Тедди уезжает в Спрингфилд».

– С матушкой? – зачем-то спросил он. Мораг засмеялась: «Нет». Она еще раз коснулась его руки и убежала в зал. Натан потрясенно повертел в руках пустой, хрустальный бокал и прижал его к губам, еще чувствуя тепло ее губ.

Почтовая карета остановилась перед постоялым двором Макдональда. Тедди, на мгновение, отвел глаза. На дверце висела табличка: «Для цветных».

Он почувствовал, что краснеет, и пообещал себе: «Жизнь положишь, а чтобы этой косности в Америке больше не осталось». На дороге было пусто. На западе, над верхушками деревьев, небо сияло золотистым закатом.

Тедди обернулся и посмотрел на экипаж. «Шампанское, – вспомнил он, – вино, сыр. Там есть деревня, с рынком, неподалеку. В озере много рыбы. Господи, а я ведь волнуюсь».

У него давно лежали ключи от этого дома – хозяин умер, наследники еще не приехали из Филадельфии, но все было в полном порядке. Фарфор был расставлен в ореховых шкафах, постельное белье, – переложено холщовыми мешочками, пахнущими фиалкой и лавандой.

– Здравствуй, Тедди, – раздался низкий голос.

Она стояла рядом с экипажем – высокая, в простом, муслиновом, светлом платье, с небольшим, потрепанным саквояжем в руках.

Темные глаза смотрели прямо на него, в черных волосах играло, переливалось солнце.

– Марта, – только и сумел сказать он: «Это одноколка, но места на козлах хватит на двоих. Хочешь? – он кивнул в сторону лошади.

– Я и править умею, – темно-красные губы чуть улыбнулись. «А куда мы едем? – спросила девушка, принимая его руку, садясь рядом с ним. От нее пахло свежестью, соленой водой. Тедди тихо ответил: «На Голубые Холмы. Там есть дом, прямо на озере, вокруг лес, ближайшая деревня только в пяти милях…»

– Хорошо, – медленно проговорила Марта. Он, тронув экипаж с места, едва удержался, чтобы не обнять девушку. «Куплю этот дом, – решил Тедди, поворачивая на лесную дорогу, что вела к югу. «Мораг ничего знать не надо, да она и не интересуется моими делами».

Уже почти стемнело, когда экипаж въехал на маленький, чисто подметенный двор. Марта, соскочив с козел, ахнула: «Смотри, терраса прямо на озеро выходит. Как красиво, Тедди, – она вскинула голову и увидела яркий полумесяц луны, окруженный звездами. Было тихо, лениво плескала вода, – совсем рядом, – откуда-то из леса доносились голоса птиц.

– Марта, – услышала она его голос. Повернувшись, закинув руки ему на шею, девушка шепнула: «Кто указал тебе сюда дорогу?»

– Любовь, – Тедди медленно провел губами по ее бронзовому, теплому запястью. «Любовь, ты знаешь, Марта…»

Он легко подхватил ее на руки и перенес через порог дома.

Серебряный подсвечник стоял на подоконнике, раскрытые ставни дома выходили на озеро. Марта лежала головой у него на плече.

– Я тебя люблю, – Тедди все гладил ее тяжелые, черные волосы, целовал кончики прядей, вдыхал запах мускуса, что шел от сбитых, измятых простыней.

Марта помолчала: «Я не хочу, чтобы…»

– Никто ничего не узнает, – Тедди прикоснулся губами к длинным ресницам. «Никогда, Марта. Ты же понимаешь, – он вздохнул, – я в ответе за нее…Я ее соблазнил, я не могу ее оставить…, И маленький Тед, ему нужна мать…»

Марта приподнялась и уютно устроилась у него на груди: «Понимаю, милый. Дай-ка, – девушка пошарила по полу, и, найдя портсигар с кресалом, – протянула ему.

Тедди закурил и задумчиво сказал: «Я куплю этот дом, и в Нью-Йорке… – он посмотрел на Марту, – ты, где живешь?»

Девушка усмехнулась. Забрав у него сигару, Марта выпустила дым: «Отменные. Я комнату снимаю, Тедди».

– Я… – начал мужчина, но Марта наклонилась и приложила палец к его губам.

– Ничего не надо, – покачала головой девушка. «Пусть все будет, как было. Просто у нас появится, – она улыбнулась, и повела рукой, – убежище. Когда ты приедешь в Нью-Йорк, я угощу тебя завтраком – в моей комнате есть отдельная кухонька, с очагом». Марта подумала и рассмеялась: «Есть хочу».

Они сидели на кровати, передавая друг другу бокал с вином. Тедди, устроив ее в своих руках, шепнул: «Завтра с утра порыбачу, разожгу костер и накормлю тебя, как тогда».

– Десять лет назад, – выдохнула Марта. Ее губы были сладкими, мягкими, ноги – длинными, бронзовыми, она обнимала его, крича что-то, мотая головой, и Тедди еще успел подумать: «Господи, спасибо тебе. Хоть так, пусть хоть так – но я никогда, никогда больше не отпущу ее. Пусть она всегда будет со мной, Господи».

Марта пошевелилась. Тедди, ласково укутав ее в шелковое одеяло, велел: «Спи. Долго спи, до завтрака, а то и дольше. Поедим, а потом будем купаться. Вода мелкая, уже прогрелась. Я люблю тебя, – он прикоснулся губами к стройной, горячей шее. «Так люблю, Марта».

– Я тоже, – сонно отозвалась девушка. «Лучше тебя никого в мире нет, Тедди. Мой Тедди, – она почувствовал, что Марта улыбается, и стал целовать ее затылок, – пока она не заснула, смешно посапывая, пока он и сам не задремал, не выпуская ее ладони, – счастливым, усталым сном.

Утреннее солнце играло на хрустальных бокалах, на серебряной посуде. Мораг, отпив шампанское, улыбнулась: «Тот самый сервиз, с которого вы ели, кузен Натан. Я велела его хранить отдельно, только для вас. Теперь, когда вы будете меня навещать, мы всегда сможем разделить трапезу».

Она была в утреннем, светлом, скромном платье, волосы – стянуты в строгий узел на затылке. Натан подумал: «Мне просто почудилось, она не могла меня поцеловать…Она меня старше, и такая красавица…»

– Тед пошел гулять с няней, – Мораг взглянула на него из-под ресниц, – у слуг сегодня выходной день. Я вам спою, кузен Натан, после завтрака, фортепьяно в моем кабинете.

– И там же кушетка, – усмехнулась про себя Мораг. «Конечно, хотелось бы добраться до спальни, но это потом. Тедди неделю не будет, можно не торопиться».

– Копченый лосось совсем свежий, – весело заметила она, – а за хлебом я к мистеру Голдбергу сходила, перед Шабатом. Вы не думайте, кузен Натан, я все ваши праздники знаю, и в синагоге много раз была, мы всей семьей туда ходили.

– А как Элайджа? – он все не мог отвести взгляда от ее высокой груди под тонким шелком платья. В белом ухе покачивалась бирюзовая сережка. «Я слышал, он капитаном стал?»

– Да, у него свой корабль, – Мораг вытянула под столом ногу. Девушка, на мгновение, мимолетно, коснулась носком туфли его ноги.