Текст книги "Сыщик-убийца"

Автор книги: Ксавье де Монтепен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 42 страниц)

Так как это было довольно далеко, Рене взял фиакр, и они поехали.

В начале улицы Жан Жеди велел остановиться и пешком провел своего спутника до дома мистрисс Дик-Торн.

– У нее целый дом! – заметил Рене. – Сюда попасть труднее, чем в «Зеленую решетку».

– Как, стоит только позвонить!

– А дальше?

– Мы скажем, что нам нужно видеть хозяйку дома.

Механик улыбнулся:

– И вы думаете, что нас так прямо и проведут к ней, не спросив, кто мы и зачем пришли?

– Однако мы не боялись войти к герцогу де Латур-Водье?

– Там у нас был предлог… В случае чего мы могли бы сказать, что ошиблись, что нам нужен его сын, который как адвокат принимает всякого… Да и если бы даже мистрисс Дик-Торн приняла нас, что бы из этого вышло? Сказать ей прямо: «Вы сообщница преступления, совершенного двадцать лет назад на мосту Нельи?…» Что бы это нам дало?

– Если это она, мы увидели бы ее смущение…

– Конечно, подобное обвинение всякого смутит, даже и невиновного, но все равно, виновна она или нет, она скоро оправится и велит слугам отправить нас в полицию.

Жан Жеди почесал за ухом, как обычно делал, когда что-нибудь его смущало.

– Черт побери! Ведь ты правду говоришь! – сказал он наконец. – Что же делать?

– Я сам ломаю голову над этим вопросом и ничего не могу придумать. Надо найти способ приблизиться к этой женщине, не возбуждая ее недоверия.

– Если пробраться к ней… ночью… тайком.

Механик пожал плечами.

– Самое верное средство быть арестованным и попасть под суд, – возразил он.

Жан Жеди задумался.

В эту минуту дверь отворилась, и вышел человек в безукоризненной черной паре, белом галстуке и перчатках, тщательно выбритый, исключая длинные густые бакенбарды. С первого взгляда видно было в нем слугу из хорошего дома.

– Смотри, вот, должно быть, лакей англичанки, – сказал Жан. – Не заговорить ли с ним?

– Зачем?

– Может быть, ни к чему, а может быть, и ко многому. Кто знает…

– Хорошо… Пойдемте за ним… Но как же мы заговорим с ним?

– Ба! Случай поможет… Идем!

Слуга направился к Амстердамской улице.

Рене Мулен и Жан Жеди пустились вслед за ним, стараясь держаться позади шагах в пятнадцати.

На углу улиц Берлин и Амстердам был маленький погребок, незнакомец зашел туда, а за ним – Рене со спутником.

Когда они вошли, тот разговаривал с хозяином погребка.

Рене потребовал абсент и уселся с Жаном за один из столов.

Подав требуемое, хозяин погребка продолжал прерванный на минуту разговор.

– Вот как, господин Лоран, – сказал он, – так вы не могли поладить с этой англичанкой?

Жан и Рене навострили уши.

– Нет, – ответил тот, кого назвали Лораном.

– Почему же?

– Надо говорить по-английски, а я ни одного слова не знаю… Очень жаль, место, кажется, хорошее.

– Вы нанимались в лакеи?

– Нет, в метрдотели… Впрочем, я знаю всякую службу!

– Много там слуг?

– Теперь немного, но скоро прибавится.

– Эта дама замужем?

– Нет, вдова, она приехала из Англии с дочерью, которую, должно быть, хочет выдать замуж в Париже…

В эту минуту Рене вмешался в разговор.

– Извините, – сказал он, – вы говорите о мистрисс Дик-Торн?

Слуга обернулся.

– Да, вы ее знаете?

– Я чинил замки у нее в доме… красивая женщина!

– Замечательно красивая, хотя ей уже не двадцать лет.

– И притом очень любезная…

– Я это заметил, потому-то и жалею о месте. Если бы не проклятый английский язык, мистрисс Дик-Торн тотчас же наняла бы меня… ей стоило бы только взглянуть на мои бумаги и аттестаты.

Тут Лоран хлопнул по карману своего пальто, в котором лежали документы.

Механик перестал расспрашивать и, раскланявшись, вышел из Погребка.

Пройдя несколько шагов, он вдруг остановился.

– Что с тобой? – спросил Жан Жеди.

– Ловкие у вас руки? – спросил его Рене.

– Еще бы!… Но почему ты спрашиваешь?

– Можете вы, встретив кого-нибудь на улице, так ловко вытащить бумажник, что он не заметит?

– Ничего не может быть легче: это моя специальность.

– Как бы достать бумажник у лакея, с которым я сейчас разговаривал?

– Он набит банковскими билетами?

– Нет, лучше: в нем бумаги и аттестаты этого молодца.

– Зачем они тебе?

– Я вам объясню после… Теперь надо не говорить, а действовать… мне нужны бумаги Лорана.

– Пусть он выйдет, и они твои.

– Так смотрите же… я теперь уйду, у меня есть спешное дело.

– Где мы встретимся?

– У дяди Лупиа в «Серебряной бочке».

– В котором часу?

– Не могу сказать заранее… Кто первый придет, пусть ждет другого.

– Ладно!

Рене Мулен ушел. На Лондонской улице попался фиакр, он вскочил в него и крикнул кучеру:

– Королевская площадь, 24… скорее, десять су на водку!

Жан Жеди глядел, разинув рот, вслед Рене.

«На кой черт ему эти бумаги?» – думал он.

Вдруг его осенило. Он улыбнулся с довольным видом и прошептал, ударив себя по лбу:

– А ведь он хитер… очень хитер!… Право, хорошо, что я взял его в товарищи…

Жан Жеди перешел улицу и стал на другой стороне ждать выхода Лорана, прохаживаясь взад и вперед по тротуару.

Прошло четверть часа.

Бандит начинал уже терять терпение, видя сквозь стеклянную дверь погребка, что Лоран все еще разговаривает с хозяином.

Наконец тот распростился и пошел к двери.

«Ну, теперь надо смотреть в оба! – сказал себе Жан. – Пока подождем еще… выждем минуту поудобнее…»

С этими словами он двинулся вслед уходившему Лорану, который, видимо, торопился.

Слуга прошел Амстердамскую улицу и вошел в Сен-Лазарский вокзал, что очень смутило старого бандита.

– Если он уедет – я обкраден! Лучше было рискнуть и попробовать раньше.

И он, в свою очередь, вошел в вокзал.

Окинув взглядом кассы, у которых толпился народ, он заметил Лорана у кассы Энгиенской линии.

«Ну, еще хорошо, – сказал он себе. – Мой молодчик пойдет в зал ожидания. Надо устроить так, чтобы встретить его на ступенях».

И поспешно взбежал на одну из лестниц, ведущих в зал верхнего этажа.

На площадке, где сходятся все лестницы, Жан остановился и обернулся.

Он увидел Лорана, идущего, опустив голову, и разламывающего свой билет на две части, так как это были билеты в оба конца.

Жан Жеди стал спускаться вниз, делая вид, что куда-то спешит.

Две ступени отделяли его от слуги, когда он вдруг оступился, потерял равновесие и неминуемо слетел бы вниз, рискуя переломать кости, если бы не успел ухватиться за Лорана, который машинально протянул вперед руки, чтобы поддержать его.

– Ах, извините, пожалуйста! – вскричал бандит. – Не ушиб ли я вас?

Удар колокола дал знать Лорану, что он должен спешить. Он бросился по лестнице и исчез, между тем как Жан Жеди с торжествующим видом пошел вниз, пряча за пазуху бумажник.

Совершив этот подвиг, он не задержался на вокзале и направился тотчас же в «Серебряную бочку» ждать Рене Мулена.

Чтобы убить время, он пил пиво кружку за кружкой, курил трубку и читал «Судебную газету», отыскивая в ней какую-нибудь новую штуку.

Прошло два часа, а Рене все не появлялся.

Наконец дверь отворилась, может быть, в двадцатый раз. У Жана вырвалось движение досады: он опять обманулся.

Человек, вошедший в эту минуту в кабак дяди Лупиа, казался странным в подобном месте.

На нем был самый парадный костюм: новый, с иголочки, черный фрак, черный жилет открывал грудь рубашки ослепительной белизны, белый галстук, лакированные сапоги, высокая шелковая шляпа.

Длинные английские бакенбарды окаймляли его лицо; на левой руке он нес легкое пальто.

Каково было удивление Жана Жеди, когда этот изящный джентльмен подошел к его столу и сел, глядя на него с улыбкой.

Тут только бандит узнал Рене.

– Как! – воскликнул он. – Да это ты, старина! Вот не узнал-то! Право, я мог бы пройти мимо десять раз… У тебя вид новобрачного.

– Или метрдотеля.

– И еще какого!… Лоран просто нищий в сравнении с тобой.

– Бумажник у вас?

– Конечно, ведь ты сказал, что он тебе нужен. Вот он. Я и не открывал его. Посмотри, что там внутри.

В бумажнике оказались разные бумаги: метрическое свидетельство, свидетельство об освобождении от военной службы и похвальные аттестаты, выданные Лорану многими богатыми домами.

– С этим, – прошептал Рене, – я могу смело идти к мистрисс Дик-Торн.

– Я понял твой план, – сказал Жан.

– И вы находите его хорошим?

– Превосходным!… Но только как ты сладишь со службой?

– Слажу!… Если мне поручат приготовления к празднику, который хочет устроить мистрисс Дик-Торн, то вы сами увидите, как я буду действовать.

– Я? – вскричал Жан Жеди. – Ты меня хочешь взять в лакеи? Да я не сумею как следует и ливрею-то носить. У меня такой голодный и тощий вид…

– Будьте спокойны!… Если все пойдет, как я думаю, я приготовлю вам эффектную роль.

– А! Ба!

– Ну, да будет… Мы переговорим об этом, когда я будут метрдотелем…

Рене принялся снова рыться в бумажнике.

– Чего ты еще ищешь? – спросил Жан.

– Адрес Лорана… Да вот он… Тут письмо, адресованное ему в Венсен.

– Зачем тебе его адрес?

– Я хочу послать ему вот это… – ответил Рене, показывая Жану стофранковый билет, найденный им в одном из отделений бумажника.

– Отдать ему деньги! – вскричал бандит. – Вот глупость-то! Поделимся лучше!

Рене пожал плечами.

– Глупая голова! – сказал он. – Разве вы не понимаете, что Лоран завтра же напечатает в газетах о пропаже бумажника с деньгами и бумагами? Я неминуемо был бы обвинен в краже, так как воспользуюсь бумагами. Нет, я сегодня же пошлю деньги Лорану и напишу ему, что он найдет свои бумаги в том погребке, где мы его видели.

– Он придет?

– Конечно, я сам снесу их туда… после того, как воспользуюсь ими, само собой разумеется.

Жан Жеди пришел в восхищение и вскричал, ударив Рене по плечу:

– Черт возьми, товарищ, да ты хитрее старой обезьяны! Кто бы мог ожидать этого от тебя?

– Вы не то еще увидите… Идемте, я вот только попрощаюсь с дядей Лупиа.

Рене Мулен действительно удовольствовался тем, что пожал руку хозяину «Серебряной бочки», объяснил ему свой парадный костюм тем, что приглашен на свадьбу, и вышел вместе с Жаном.

– Куда ты идешь теперь?

– Вы не угадываете?

– На улицу Берлин, может быть?

– Именно! Я говорю по-английски, как англичанин, и хочу предложить свои услуги мистрисс Дик-Торн.

Десять минут спустя Рене Мулен, оставив Жана Жеди на улице, решительно звонил в двери дома Клодии Варни.

Эстер Дерие привезли в Шарантон и поместили в отделение доктора Этьена Лорио.

Этим местом доктор был обязан своему другу Анри де Латур-Водье. Последний, видя, что отец, несмотря на обещание, не спешит хлопотать, взялся за дело сам и благодаря своим связям в высших сферах скоро достиг желаемого результата.

Конечно, когда Этьен, получив назначение в Шарантон, явился к нему поделиться своей радостью, он остерегся говорить ему, каким образом это случилось.

Место ординатора в Шарантонской больнице не приносило больших доходов, но давало определенное положение, и практика Этьена росла вместе с его репутацией.

Утром, на другой день после появления Эстер Дерие, Этьен пришел с обычной пунктуальностью.

Его ждали помощник и служители.

– Нет ли чего-нибудь нового? – спросил он.

– Да, доктор, из префектуры привезли пациентку… секретную…

– Буйное помешательство?

– Нельзя сказать… Со времени приезда она ведет себя очень спокойно.

– Молода или стара?

– Средних лет, но еще очень красивая…

– К какому классу общества принадлежала?

– Она одета как богатая женщина… Вы начнете с нее, доктор?

– Нет, я зайду к ней последней…

В отделении Этьена было двадцать одноместных палат, из которых только двенадцать – заняты.

Он мог бы закончить обход за несколько минут, но он ничего не делал кое-как. Для большей части доверенных ему пациентов не существовало никакой надежды, он отдавал себе в этом отчет. Состояние других казалось ему обнадеживающим, и эти больные были предметом его особенного внимания.

Обход занял около часа, и, наконец, Этьен вошел в палату Эстер.

Она еще лежала в постели, но уже не спала. Увидев входящего доктора, Эстер подняла голову и устремила на него бессмысленный взгляд.

Доктор взял ее руку, которую она дала без сопротивления. Он нашел пульс нормальным.

– Как вы себя чувствуете, сударыня? – спросил он.

Эстер не отвечала.

Доктор коснулся рукой ее лба.

– Температура нормальная… – прошептал он. – Больше ничего. Разве вы меня не слышите? – продолжал он громко, взяв стул и садясь у постели. – Вы не хотите со мной говорить?

Прежнее молчание.

– Может быть, она немая? – заметил вошедший с доктором служитель.

– Почему вы это предположили?

– С тех пор как она здесь, она не раскрывала рта.

– Это ничего не доказывает.

– Любите вы цветы, сударыня? – продолжал Этьен, обращаясь к больной.

Эстер взглянула на него, и в ее голубых глазах засветилась искра жизни, если не ума.

Доктор повторил вопрос.

Губы безумной зашевелились, и она прошептала:

– Цветы… цветы… это так красиво…

– Вы любите их?

Эстер молчала.

Служители переглянулись, как бы говоря: «А ведь все-таки он заставил ее говорить!… Хоть и молод, а дело свое знает…»

Этьен задал Эстер еще несколько вопросов о ее вкусах и симпатиях, но она, казалось, ничего не слышала.

Однако он не падал духом и продолжал:

– Любите вы музыку? – спросил он наконец, не ожидая ответа.

Эстер вдруг подняла голову.

– Музыка… – прошептала она. – Пение ангелов… Опера… В Опере я его увидела… Потом ночь, после света… после радости горе… Брюнуа… Это там они меня убили… Смотрите… Смотрите… Вот меня несут хоронить…

И Эстер, протянув руку, указала на картину, видимую только ей одной.

Доктор внимательно следил за каждым ее движением. Вдруг рука безумной упала на постель, огонь, горевший в глазах, потух, бледная улыбка появилась на губах, и она начала тихо напевать любимые арии из «Немой».

Две слезы скатились из-под длинных ресниц. Доктор заметил это, и лицо его приняло радостное выражение.

«Она плачет! Я вылечу ее! – сказал он себе. – Бедная женщина! Может быть, я узнаю когда-нибудь тайну горя, которого не мог вынести твой разум».

И он вышел из комнаты Эстер в сопровождении помощника и служителей.

– Лютель, – сказал он одному из них, – я поручаю вам новую пациентку. Обращайтесь с ней как можно мягче.

– Будьте спокойны, доктор. Мы никогда не обижаем больных.

– Я это знаю, но прошу для этой женщины особенного внимания… Не знаю почему, но она очень меня интересует. Мне кажется, что она должна была много страдать. Кроме того, я просил бы вас наблюдать за ней через дверь так, чтобы она этого не знала. Завтра утром вы дадите мне отчет.

– Хорошо, доктор.

Дав еще несколько инструкций, Этьен пошел в кабинет директора, который тотчас его принял.

Директор был ученый старик и честнейший человек. Он ласково встретил молодого доктора и дружески протянул ему руку.

– Что, мой милый, вы хотели поговорить со мной? – спросил он добродушным тоном.

– Да, господин директор.

– О чем же?

– О новой больной, которая вчера поступила в мое отделение.

– Вчера? – повторил директор, стараясь припомнить.

– Ах, да! Женщина, присланная префектурой, не правда ли?

– Да, Эстер Дерие.

– Что же, вы заметили что-нибудь особенное?

– Мне кажется, что ее можно вылечить.

– В самом деле? Очень рад…

– Но я не могу предпринять ничего серьезного, не зная, с какой больной имею дело и не обладая некоторыми сведениями о ее прошлом. Я хотел бы иметь самые точные сведения.

– Разве у вас в книге ничего не записано? Там должно быть извлечение из рапорта докторов префектуры.

– В книге ничего не записано, кроме того, что новая пациентка – секретная.

Директор нахмурился.

– А! Секретная… – сказал он. – Тогда у вас и не должно быть ничего записано.

– Эта женщина привезена вследствие какого-нибудь преступления?

– Не знаю, но сейчас узнаем.

Директор позвонил и велел принести бумаги поступивших накануне больных.

– Вот рапорт, – сказал он, отыскав бумаги Эстер. – Я вам прочту его.

Из рапорта следовало, что Эстер Дерие – сирота – была отправлена в больницу для общественной безопасности, что ей тридцать восемь лет, она больна уже двадцать лет и причиной помешательства является испуг во время пожара.

– Это ложь! – воскликнул Этьен Лорио.

– Ложь? – повторил директор, глядя с изумлением на молодого доктора. – Разве вы не видите, что это официальный рапорт, подписанный врачами префектуры?

– Знаю, но врачи префектуры могут ошибаться, как все прочие смертные. Что же касается прошлого, то они знают только то, что им скажут, а их могли обмануть, нечаянно или с умыслом.

– Может быть, вы и правы. Так вы думаете, что тут ошибка?

– Да…

– Если вы правы, что очень возможно, то это доказывает, что у вас замечательная наблюдательность.

– Эта женщина больна уже двадцать лет?

– Да.

– И рапорт ничего не говорит о попытках вылечить ее?

– Извините! Где же вы были, когда я читал рапорт? Там именно говорится, что усилия знаменитейших специалистов остались бесплодными. А вы будете искуснее этих светил?

– Говорить так было бы слишком самонадеянно. Но, не будучи искуснее, я могу быть счастливее, пока ничто не докажет мне противного. Я буду твердо верить, что эту женщину можно вылечить. Тут скрывается какая-то тайна, безумие – следствие преступления. И тайну, и преступление я хочу узнать.

Директор снова нахмурился:

– Молодой человек, позвольте мне дать вам совет. Мы лечим не для того, чтобы узнавать чужие тайны. Помните, что в распоряжении префектуры стояли эти многозначительные слова: «для общественной безопасности». Заметьте также, что примечание «отдельно-секретная» дважды подчеркнуто, что ясно говорит, что эта женщина умерла для света.

– Умерла! – повторил в ужасе Этьен. – Тогда, значит, я не должен пытаться ее вылечить?

– Нет, отчего же? Но знайте заранее, что ее положение не может измениться.

Разбудив ее угасший разум, вы поступите в интересах науки, но самой больной окажете этим печальную услугу.

Этьен ушел от директора очень опечаленный. Припоминая, что Эстер Дерие больна уже двадцать лет, что ее безуспешно лечили светила медицинской науки, он уже готов был усомниться в своих силах.

Однако он твердо решил попытаться. Перед уходом он еще раз зашел в комнату новой пациентки.

Эстер уже встала и, одетая в бальное платье, стояла у окна, уткнувшись лбом в стекло. Она не обратила никакого внимания на появление доктора.

Этьен подошел к ней и, положив руку на плечо, сказал тихим голосом:

– Брюнуа.

Безумная вздрогнула и обернулась.

– Брюнуа, – повторила она с выражением испуга и угрозы в одно и то же время… – Брюнуа… Там я умерла…

«Я так и думал, – подумал доктор. – Ее помешательство началось в Брюнуа вследствие какой-нибудь страшной драмы».

Эстер замолчала и опустилась на стул. Ее густые золотистые волосы рассыпались по плечам.

Этьен приблизился к ней и начал осторожно ощупывать неровности головы, которые для френологов служат источником драгоценных сведений.

Безумная, по-видимому, ничего не чувствовала. Вдруг молодой человек вздрогнул: он нащупал скрытый под волосами шрам.

«Что это значит?» – подумал он.

Чтобы найти ответ, он продолжал осмотр, раздвинув волосы на месте шрама, чтобы лучше видеть, и скоро обнаружил на конце борозды небольшое возвышение, величиной в десять су.

Едва он коснулся этого места, как Эстер вздрогнула и громко вскрикнула. Ее глаза приняли безумное выражение, и она схватилась руками за голову.

Лицо доктора блеснуло радостью.

– Я не ошибся, – прошептал он. – Вот где причина болезни… Эта бедная женщина была ранена в голову… кусок пули или осколок кости остался тут, надо, значит, сделать операцию. Операцию страшную, следствием которой будет смерть или выздоровление. Но что именно?… Все-таки я попытаюсь…

ГЛАВА 10

Возвращаясь домой, чтобы позавтракать, прежде чем ехать с визитами по городу, как это Этьен обыкновенно делал, он столкнулся у своих дверей с Анри де Латур-Водье.

– Милости просим! – воскликнул он, пожимая руку молодому адвокату. – Надеюсь, ты ко мне как к другу, а не как к доктору?

– Конечно… Я просто соскучился. Давно тебя не видел. Ты так занят последнее время. Дашь ты мне позавтракать?

– Что за вопрос!

И молодые люди поднялись под руку по лестнице, ведущей в кабинет Этьена.

– Ну что, доволен ты своей службой? – спросил Анри, усаживаясь в кабинете доктора.

– Еще бы! Это лучший путь к цели, к которой я давно стремлюсь.

– Какая же это цель?

– Стать известным специалистом и открыть свою клинику.

– Мне кажется, этого легко достичь.

– Да, – сказал, смеясь, Этьен, – если есть деньги.

– Разве у тебя нет друзей, которые с радостью помогли бы тебе, если бы ты сделал честь обратиться к ним за помощью?

– О! Я знаю, что могу рассчитывать на тебя, и я не задумался бы просить об услуге, хотя бы и денежной, но думаю, что через пять-шесть лет мои сбережения позволят осуществить мою мечту, не прибегая к твоему кошельку.

– Пять-шесть лет? Зачем так долго ждать?

– Это необходимо… Я слишком молод, чтобы заведение могло внушить достаточно доверия.

– Может быть, ты и прав. Но человек женатый становится сразу серьезным, а ведь ты скоро женишься.

Этьен побледнел.

– Я женюсь!… – прошептал он. – Никогда!

– Как – «никогда»? Кажется, ты недавно говорил мне что-то другое. Что же случилось?

– Очень печальные вещи…

– Ты любил… Ты был любим…

– Я так думал…

– Кто же разбил твое сердце?

– Она!

– Верно, она сказала, что не любит тебя?

– Ах, если бы только это!… Напротив, она давала мне понять, что в обмен на мое сердце она отдала бы свое. И все это – ложь, и она меня обманывала… обманывала жестоко, низко… Она бросала умирающую мать, чтобы ночью бежать по Парижу к своему любовнику.

– Это невозможно! – воскликнул Анри, отказываясь верить такой низости. – Не ошибаешься ли ты?

– Увы, нет!… У меня есть доказательство… Вот одно из них, самое подавляющее: мне передали медальон, забытый Бертой в карете, в которой она возвращалась со свидания.

– По-моему, это доказывает только то, что девушка ездила в Париж, и из этого еще не следует, что она была у любовника…

– Если бы ей нечего было скрывать, – возразил, покачав головой, Этьен, – она ответила бы мне откровенно.

– А ты ее расспрашивал? Ты сказал ей, что подозреваешь ее?

– Я передал ей медальон.

– И она не пыталась оправдаться?

– Она презрительно отказалась от всяких объяснений…

– Для меня это доказательство, что ты напрасно обвинял ее, – сказал, помолчав, Анри. – Разве не могло быть, что ей дали какое-нибудь поручение, нисколько не бесчестное, но тайное? Если бы она была виновна и не любила тебя, она спросила бы тебя, по какому праву ты позволяешь себе ее допрашивать… На твое обвинение она отвечала бы: «Я не ваша невеста, не сестра… если у меня есть любовник, какое вам до этого дело?» Но она предпочла страдать и молчать, чем выдать тебе тайну, доверенную ее чести.

– Но какая же тайна? Ничего подобного быть не может. Я хорошо знаю ее семейные обстоятельства. Вокруг нее нет никакой тайны!

– Ты заговорил бы иначе, мой милый Этьен, – возразил Анри, – если бы тебе приходилось, как мне, выслушивать исповеди людей, которые ничего не скрывают от своего адвоката. В самых честных семьях существуют тайны, иногда ужасные, иногда позорные, о которых свет и не подозревает. Если уж тобой овладело такое недоверие, ты должен был постараться узнать, куда ходила девушка.

– Я это и сделал… Случайно она взяла тогда фиакр моего дяди, Пьера Лорио, и я мог узнать от него все. Она была на Королевской площади, в доме 24. На другой день я пошел туда и расспросил привратницу.

– Что же она тебе сказала?

– Она не помнила, чтобы накануне приходила в дом молодая девушка… Тогда я на всякий случай прошептал имя Монетье… Привратница вскричала, что она знает это имя, что она его слышала от одного из жильцов, молодого еще человека. Это ясно?

– Гораздо меньше, чем ты думаешь… Видел ты этого человека?

– Нет.

– Почему же?

– Он был в тюрьме.

– В тюрьме! Но тогда он не мог принимать накануне мадемуазель Монетье!

– Это очевидно… Но также не менее очевидно, что он знал Берту и, вероятно, одолжил свою квартиру кому-нибудь из друзей для любовных свиданий.

– О! Логика ревнивцев! – прошептал адвокат. – Милый мой Этьен, ты говоришь нелепости.

– Докажи мне это.

– Подожди…

Анри задумался.

– Ты говоришь, – сказал он наконец, – что это было в доме 24 на Королевской площади?

– Да.

– Знаешь ли ты имя человека, который был в тюрьме?

– Его зовут Рене Мулен.

– Рене Мулен? – повторил с изумлением Анри.

– Ты его знаешь?

– Да, знаю… Это человек лет сорока, недавно приехавший из Лондона. Рене Мулен – честный малый, несправедливо обвиненный в принадлежности к тайному обществу. Я защищал его в суде и добился оправдания. Один из его ответов заставляет меня предполагать, что действительно существуют тайные сношения между ним и семейством Монетье, но я убежден, что они самого честного характера.

– Если бы я мог этому верить!

– Ничто не мешает тебе убедиться.

– Каким образом?

– Рене Мулен теперь свободен. Ступай к нему от моего имени, расскажи все, так как он заслуживает доверия. Конечно, он не выдаст тайны, принадлежащей не одному ему, но он найдет, вероятно, средство успокоить тебя относительно посещения мадемуазель Монетье его квартиры.

Этьен покачал головой.

– Я так много страдал, – прошептал он, – что не смею надеяться на облегчение. Прежде чем признать, что я был слепым безумцем, что я несправедливо обвинил ангела, прежде чем броситься к ногам Берты, умоляя о прощении, мне нужны доказательства моей ошибки.

– Их даст тебе Рене Мулен.

– О! Я увижу его сегодня же!

– Этьен, друг мой, – сказал Анри, сжимая руку доктора. – Не считай свое счастье погибшим. Оно еще вернется, ручаюсь тебе в этом…

– Если бы сбылось!

В эту минуту слуга доложил, что завтрак подан, и молодые люди перешли в столовую.

За столом Этьен казался не таким уж печальным и мрачным, как прежде.

Анри делал все от него зависящее, чтобы поднять его бодрость и внушить надежду.

В конце завтрака, когда друзья сидели уже за кофе, в передней послышался звонок. Спустя несколько минут слуга подал письмо, принесенное лакеем в богатой ливрее с галунами.

Этьен разорвал конверт и прежде всего бросил взгляд на подпись.

– К. Дик-Торн, – прочел он вслух, – не знаю!

– Дик-Торн? – повторил Анри. – Это странно!

– А что?

– Да сегодня утром я получил письмо от какой-то мистрисс Дик-Торн, живущей на улице Берлин, в котором эта дама просила меня приехать к ней, чтобы посоветоваться о каком-то очень важном деле. Ну, а что она тебе пишет?

– Тоже зовет меня к себе, пишет, что ее дочь нездорова, и просит полечить ее, уверяя, что очень много наслышана о моем искусстве.

– Значит, ей надо разом и доктора, и адвоката; как странно, не правда ли, что она напала именно на нас, на двух друзей… Ты пойдешь?

– Еще бы!… Мне нельзя пренебрегать пациентами. Я думаю о моей будущей больнице. Ты – другое дело… Ты богат, стало быть, свободен.

– Правда, я не привык ездить к клиентам, – сказал с улыбкой молодой адвокат. – Но все-таки я поеду. Письмо этой англичанки затронуло мое любопытство. Кстати, сегодня у меля нет никакого дела в суде.