Текст книги "Сыщик-убийца"

Автор книги: Ксавье де Монтепен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 42 страниц)

Без двух минут десять Эжен выходил из фиакра перед тюрьмой. В эту самую минуту сторож входил к заключенным и кричал:

– К следователю!

Перед тюрьмой уже стоял экипаж без окон, в котором обыкновенно возят арестантов на допрос.

Все вызванные к следователю только что вошли в контору; Рене был в их числе. И, не будучи убежден, что получит вовремя известие о том, что поручение его исполнено, очень волновался.

После досмотра подсудимых повели к экипажу.

Эжен неподвижно стоял в трех шагах от дороги, внимательно следя за садившимися. Вдруг он громко кашлянул, Рене, проходивший мимо, повернул голову и увидел, что тот держит в поднятой руке пачку табаку.

У него точно гора свалилась с плеч. Все шло отлично, можно прямо отвечать следователю и доказать свою невиновность.

Когда дверцы за подсудимыми затворились и экипаж покатился по направлению к суду, Эжен вошел в контору и отдал пачку табаку на имя Рене Мулена.

Тефер ежедневно бывал в префектуре и суде. Хорошо знакомый со всеми, он мог узнавать многое. Утром в тот же день он разговаривал с главным следователем и осведомился, кто из арестованных будет допрошен в этот день.

В списке было имя механика.

Тефер не дал заметить своей радости и удалился с самым спокойным видом. Он отправился в бюро для полицейских агентов, сел на свое обычное место и написал следующее:

« Герцог, будьте сегодня дома после полудня.

Очень вероятно, и даже почти несомненно, что я смогу сообщить вам много нового по поводу интересующего вас дела.

Остаюсь ваш покорный слуга

Тефер».

Положив эту короткую записку в конверт, он вышел из префектуры и подозвал первого попавшегося посыльного.

– Отнесите вот это на улицу Святого Доминика. Передайте письмо швейцару, попросив сейчас же отдать его герцогу. Вот вам тридцать су.

Посыльный поспешно ушел.

«Теперь надо хорошенько за всеми наблюдать», – подумал Тефер.

Он знал, когда приезжают кареты с подсудимыми, и за пять минут до этого часа отправился во двор, где они останавливались.

Подсудимых провели в так называемые мышеловки, где они ожидали своей очереди.

Прождав минут двадцать, Тефер имел удовольствие видеть, как мимо него прошел механик.

«Это положительно он, – сказал себе агент. – И, если следователь не дурак, то мы сегодня же вечером получим его адрес».

ГЛАВА 14

Рене Мулен спокойно позавтракал с большим аппетитом и выпил бутылку бургундского, что еще более придало ему бодрости.

Время тянулось медленно. Наконец, уже в четвертом часу, его повели в кабинет следователя господина Камю-Брессоля.

Следователь сидел за своим бюро спиной к окну, так что лицо стоявшего перед ним обвиняемого было ярко освещено.

Рядом с бюро, за маленьким столиком, сидел письмоводитель.

Рене вошел и поклонился с непринужденным видом. Он ничего не боялся и чувствовал себя в наилучшем расположении духа, будучи уверен, что в этот же день письмо, найденное в Лондоне, будет в руках госпожи Леруа.

– Ваше имя? – спросил следователь.

– Рене Мулен.

– Где вы родились?

– В Париже, улица Святого Антония, 185.

– Ваше занятие?

– Механик.

– Есть у вас родные?

– Нет: ни близких, ни дальних.

– Вы приехали из Лондона?

– Да… то есть из Портсмута.

– Но вы были и в Лондоне?

– Да, три или четыре часа, проездом из Портсмута, где я работал механиком на фабрике восемнадцать лет.

– На одной и той же?

– Да.

– Почему же вы оттуда ушли?

– Старый хозяин фабрики умер, а новый мне не нравился.

– Ну, а кроме этой работы чем вы еще занимались?

– Я читал… Изучал механику… в нашем деле надо всегда учиться.

– А вы бывали на собраниях, которые устраивали в Портсмуте французские эмигранты?

– Да, только редко, всего раза три или четыре… То, что там говорилось, меня не интересовало, и я перестал ходить.

– Вы говорите, что эти собрания вас не интересовали, там, однако, шли речи о политике?

– И даже об одной только политике… потому-то я и не стал ходить… Я не люблю политику.

Камю-Брессоль на минуту замолчал и бросил из-под своих синих очков пытливый взгляд на Рене, стараясь прочесть его сокровенные мысли в глазах, этом, как уверяют многие, зеркале души.

Лицо было спокойно, глаза не выдавали никакого внутреннего волнения.

– А итальянцы бывали на этих собраниях?

– Да!

– Много?

– Человек десять или двенадцать.

– Знали вы лично кого-нибудь из них?

– Да, я знал кое-кого… Орсини, Бенедетти, Брюсони… Но они не были моими близкими друзьями… Нам случалось иногда распить вместе бутылку эля в таверне, но этим все и ограничивалось.

Следователь прервал его:

– Говорите медленнее, не старайтесь отвести мне глаза излишним многословием. Это бесполезно.

Механик поклонился.

– Итак, вы признаете, что были в близких отношениях с Орсини, Брюсони и Бенедетти?

– Нет, позвольте, я говорил, что это было простое знакомство.

– Однако они были в дружбе со многими французами?

– Этого я не знаю и не могу ни отрицать, ни утверждать…

– Вы знали их убеждения?

– Они были революционеры и не скрывали этого.

– Не думали ли вы сами, как они?

– Нет… мое единственное занятие – моя работа… Политика меня раздражает, и потом я ненавижу беспорядки, смуты и все такое… Когда на улицах бунт, приходится закрывать мастерские.

– Уезжая из Англии, вы говорили кому-нибудь, что едете во Францию?

– Да, моему хозяину и товарищам на фабрике.

– И итальянцам?

Рене не сразу ответил. Он старался припомнить, не говорил ли он о своей поездке Орсини, Бенедетти или Брюсони.

– Вы готовите ответ, – строго сказал следователь, – стало быть, вы начинаете лгать.

– Нет, господин следователь, – возразил Рене, – я колеблюсь именно в интересах истины. Я не могу припомнить, говорил ли я кому-либо из итальянцев о моем отъезде.

– Зачем вы приехали в Париж?

– Во-первых, чтобы увидеть мою родину, а потом, чтобы найти работу… Я люблю свое дело и не так еще стар, чтобы пора было отдыхать.

– У вас не было никакой другой цели?

– Нет.

– Это ложь.

– Но милостивый государь!… – вскричал Рене, вспыхнув от негодования.

Следователь жестом заставил его замолчать и продолжал:

– Приехав в Париж, вы не искали работу. Вы ходили из дома в дом по разным кварталам под предлогом поисков какого-то семейства, а на самом деле отыскивая своих сообщников.

– Да, я действительно занимался розысками, – пробормотал в смущении Рене, с изумлением видя, что все его поступки хорошо известны полиции.

– То есть вы передавали какую-то информацию вашим сообщникам?

– Сообщникам?… Но, господин следователь, о каких же это сообщниках вы говорите? В чем меня обвиняют?

– Будто вы этого не знаете?

– Клянусь, что даже и не подозреваю…

– Это верх бесстыдства!

– Нет, это просто неведение.

– Вы обвиняетесь в заговоре против государства и жизни главы правительства.

Эти слова поразили Рене, как громом. Он хоть и подозревал, что в его аресте замешана политика, но не ожидал ничего подобного.

– Как! – воскликнул он наконец. – Я – заговорщик!… Я замышляю убить императора и свергнуть правительство!… Да это чистое безумие! Я протестую!

– Так докажите тогда, что вы невиновны ни делом, ни помышлением.

– Да как же доказать?

– Скажите мне настоящую цель вашего приезда в Париж.

– Я уже говорил, что приехал искать работу.

– Скажите, на каких мастерских и фабриках искали вы себе место?

Рене не предвидел этого вопроса. Уличенный во лжи, он замолчал и опустил голову.

– Вот видите! – сказал с торжествующим видом Ка-мю-Брессоль. – Советую вам сменить систему; ваша никуда не годится. Вы отрицаете участие в тайном обществе?

– Да, отрицаю.

– Значит, если верить вам, у вас ничего нет на совести?

– Решительно ничего.

– И вас арестовали совершенно безвинно?

– Да, господин следователь.

Рене отвечал серьезно на ироничные вопросы следователя, но начинал, однако, чувствовать смущение и беспокойство.

– Но почему же вы отказались отвечать арестовавшему вас инспектору полиции? Потому что были захвачены врасплох и вам нужно было время приготовить ответы?

– Я отказался отвечать, потому что не признавал за ним права меня допрашивать.

– А за мною вы признаете это право?

– Конечно!

– Ну, так объясните мне тогда, зачем вы ходили из дома в дом?

– Это семейное дело.

– Однако вы сами говорили, что у вас нет никого родных.

– Да, это правда, но есть одно семейство, с которым я связан не узами крови, а узами сердца… Глава семейства приютил меня ребенком, когда я был бездомным сиротой… Он умер… Я искал его детей, чтобы заплатить долг благодарности.

– И вы нашли их?

Во второй раз Рене не ответил.

Он видел, что впутать в это дело госпожу Леруа значило нанести смертельный удар несчастной матери, скрывавшейся под вымышленным именем.

Не было ли непоправимой ошибкой открыть следователю страшную тайну?

Правосудие охотно объявляет себя непогрешимым. Не задушит ли оно в зародыше всякую попытку доказать, что оно все-таки совершило возмутительную ошибку?

Все эти мысли с быстротой молнии промелькнули в голове Рене.

– Господин следователь, – сказал он взволнованным голосом, – умоляю вас, не спрашивайте меня об этом… Дело идет о тайне, которая не принадлежит мне, но я клянусь вам честью, а я честный человек, что эта тайна не имеет никакого отношения к политике и не грозила никоим образом спокойствию государства. Что же касается обвинения, которое на меня возводят, то оно так нелепо, что я отказываюсь считать его серьезным. Напишите в Портсмут, где я прожил восемнадцать лет, уважаемый начальниками, любимый товарищами, и вам ответят, что Рене Мулен честный работник, а не пустоголовый безумец, способный забыть о работе ради политики… Пусть перероют все мое прошлое: в нем не найдут ни малейшего пятна.

Следователи нелегко поддаются волнению и далеко не легковерны. Да и разве может быть иначе?

Они видят каждый день комедию притворных слез, лицемерного негодования, разученного отчаяния, которую разыгрывают чаще всего первоклассные актеры.

Роковым последствием этого является то, что следователь всегда сомневается и, боясь быть обманутым негодяями, не верит больше ничему.

Однако голос Рене звучал такой правдой, что первый раз в течение долгих лет Камю-Брессоль не чувствовал себя вполне уверенным, что перед ним стоит преступник. Но он тотчас же подавил в себе эти чувства и, желая немедленно же составить себе определенное мнение, холодно продолжил допрос.

– Почему, – сказал он, – вы упорно отказывались сообщить ваш адрес арестовавшему вас инспектору?

– Опять потому же, что я не признавал за ним права меня допрашивать.

– Ну, а теперь мне, как представителю закона, вы можете отвечать?

– Да.

– Где же вы живете?

– На Королевской площади, 24, на четвертом этаже.

– Под каким именем вы там живете?

– Под моим… Под именем Рене Мулена… У меня нет никакого повода жить под чужим именем.

– Вы живете в меблированных комнатах?

– Нет, у меня своя квартира.

– Это ваши ключи? – спросил следователь, вынимая из бюро связку ключей, взятых у Рене во время ареста.

– Да, мои.

– Ключ от квартиры здесь?

Опять вопрос, которого Рене не ожидал!

Он понял, что отсутствие этого ключа, объяснить которое он, по очень понятной причине, не мог, повредит ему в глазах следователя.

– Что же, отвечайте! Мой вопрос кажется очень прост… Укажите между этими ключами ключ от вашей квартиры.

– Его тут нет, – ответил в смущении Рене.

– Может быть, вы оставили привратнику?

– Нет, господин следователь.

– Однако это странно! У вас, конечно, были важные причины скрыть его?

– Не скрыл, а просто потерял…

– Когда?

– Во время ареста.

– Значит, он не был на кольце вместе с прочими?

– Нет, я носил его отдельно.

Следователь недоверчиво улыбнулся.

– Это очень маловероятно, – сказал он, – и меня удивляет такая бесполезная ложь, ведь вы должны понимать, что отсутствие этого ключа не помешает произвести у вас обыск.

– Я это знаю и знаю также, что там не найдут ничего подозрительного.

– Увидим.

Рене начинал оправляться от своего смущения. Он видел, что уже поздно производить обыск в этот день, а завтра таинственная бумага, которую он хотел скрыть, будет уже в руках Анжелы Леруа.

Камю-Брессоль взглянул на часы.

– Увидим, – повторил он. – Обыск будет произведен в вашем присутствии, может быть, ночью вы одумаетесь и утром будете более расположены к откровенности.

Механик вздрогнул от радости.

«Я не ошибся, – подумал он, – обыск будет завтра, все спасено!»

Письмоводитель прочел вслух вопросы следователя и ответы обвиняемого.

– Теперь подпишите, – сказал Камю-Брессоль.

Рене взял перо и твердой рукой подписался под протоколом со своим обычным сложным росчерком.

Следователь велел увести обвиняемого.

Рене поклонился и вышел в сопровождении двух сторожей.

Камю-Брессоль положил протокол допроса в папку и, взяв лист бумаги, написал:

« Начальнику сыскной полиции.

Завтра утром произвести обыск на квартире обвиняемого Рене Мулена в его присутствии. Изъять все бумаги и подозрительные вещи».

Приколов этот лист на папку, он позвонил.

В кабинет в ту же минуту вошел один из чиновников.

– Отнесите начальнику сыскной полиции, – сказал Камю-Брессоль.

Чиновник взял папку и вышел.

– Ну, на сегодня довольно, – прошептал следователь, – пора и обедать.

Между тем Тефер бродил по зданию суда, ожидая конца допроса Рене Мулена.

Он видел, как увели обвиняемого, который прошел мимо, не заметив его.

«Хорошо, – подумал инспектор, – кончено… Теперь я должен во что бы то ни стало узнать, дал ли он свой адрес…»

И он продолжал свою прогулку, подстерегая письмоводителя Камю-Брессоля, уверенный, что в качестве инспектора полиции ему удастся добыть от того нужные сведения, несмотря на тайну следствия.

Он увидел, как один из чиновников бросился по звонку в кабинет следователя и тотчас же вышел с папкой в руках, читая слова, написанные на приколотом к ней листе. Тефер остановил его.

– А! Это вы, Ламбер? Куда бежите?

– Недалеко, господин Тефер… Вам скоро будет дело.

– Почему вы так думаете?…

– Потому, что приказано произвести завтра утром обыск.

– У кого? – спросил с беспокойством Тефер.

– У какого-то Рене Мулена.

От радости вся кровь хлынула в лицо полицейского.

«Так он дал адрес! – подумал он. – Хорошо… не дольше как через час я узнаю все, что мне нужно».

– Я провожу вас, – сказал он вслух Ламберу.

И пошел с ним, но ни о чем больше уже не спрашивал.

Ламбер понес бумаги в канцелярию, а Тефер поспешил пройти в свою комнату, бывшую рядом с кабинетом начальника сыскной полиции.

Он знал, что тот назначит для обыска или его самого, или кого-нибудь из его товарищей, и, стало быть, драгоценные сведения скоро будут в его руках. Тем не менее он волновался и сидел как на иголках.

Наконец дверь отворилась и показался пристав с бумагами.

Тефер был один в комнате.

– Передайте, пожалуйста, это патрону, – сказал пристав, – теперь уже поздно, и я спешу.

– Хорошо, давайте.

«Это протокол допроса, – сказал себе Тефер. – Случай мне положительно благоприятствует… дело идет как по маслу».

И он вошел в кабинет патрона.

– Что вам, Тефер? – спросил начальник сыскной полиции.

– Вот тут бумага от господина Камю-Брессоля. Пристав сказал, что речь идет об обыске у того человека, которого я арестовал несколько дней назад и который ни за что не хотел сказать своего адреса.

– Господин Камю-Брессоль нашел средство развязать ему язык, – сказал, смеясь, начальник. – Он мастер вести допросы. Посмотрим…

Он взял бумаги из рук Тефера, который остался тут же, готовый предложить свои услуги, если о нем забудут.

Начальник полиции стал просматривать протокол.

– А! А! – вскричал он вдруг. – Молодец знаком с итальянскими агитаторами в Англии! Поздравляю вас, Тефер.

Инспектор поклонился, краснея от радости.

Решительно ему везло! Думая служить только герцогу Жоржу де Латур-Водье, он оказал в то же время услугу правительству! Его ждет награда, повышение!

Какие сладкие мечты для полицейского!

Начальник полиции продолжал:

– Он был там знаком с самыми опасными заговорщиками: Орсини, Бенедетти, Брюсони… Ну, его дело плохо!… Вообще этот Рене Мулен слабоват… Чтобы объяснить свое возвращение во Францию, он прибегает к самым глупым выдумкам… Уверяет, что тут замешана какая-то семейная тайна, которую он не имеет права рассказывать. Плохо придумано, плохо!

Тефер внимательно слушал, стараясь запомнить каждое слово.

– Завтра, – заключил начальник, складывая бумаги, – завтра обвиняемого надо будет взять из тюрьмы и отвезти на его квартиру и при нем произвести обыск. Я поручаю это вам. Я сейчас напишу приказ тюремному начальству. Завтра в восемь часов вы поедете в Сент-Пелажи и возьмете Рене Мулена и повезете в карете на его квартиру на Королевскую площадь, 24, четвертый этаж… Я буду ждать вас там в половине девятого. Вот вам приказ. Смотрите же хорошенько за этим молодцем! Его арест очень важен, особенно сейчас, когда за границей составляют заговор против жизни главы государства.

– Будьте спокойны, я отвечаю за обвиняемого…

Тефер вышел из кабинета, не помня себя от радости.

– Четверть восьмого! – прошептал он, взглянув на часы.

Он отдал приказания на завтрашний день двум агентам своей бригады и поспешно вышел из префектуры.

На площади Дофина он взял фиакр и поехал к герцогу де Латур-Водье на улицу Святого Доминика.

ГЛАВА 15

Госпожа Леруа была поражена приходом посланца Рене Мулена, и ее очень беспокоило его сообщение, что за их домом следит полиция.

Что это значит? Это не предвещало ничего хорошего.

Берта, затворив дверь за торговцем билетами, вернулась в комнату матери в сильном волнении.

– Милая мама, – сказала она нетвердым голосом. – Я не хотела тебя ослушаться… Этот человек уверял, что должен говорить с тобой одной… Я ушла, но эта тайна меня тревожит и пугает… Боюсь, что он сказал тебе что-нибудь неприятное.

– Успокойся, милая Берта, твои опасения ни на чем не основаны. Этот человек принес мне надежду.

– В самом деле?

– Да, и я скажу это с еще большей уверенностью, когда прочту принесенное им письмо.

– Я опять должна уйти?

– Нет, моя крошка, останься. Приготовь мне утреннее платье.

Госпожа Леруа говорила так тихо, что ее слова едва можно было расслышать.

Несчастная женщина слабела с каждым днем, однако Этьен Лорио не терял еще надежды.

«Немного счастья могло бы, может быть, спасти ее», – думал он.

Мадам Леруа стала читать письмо. В первый раз после долгих лет на исхудалом лице больной появилось почти радостное выражение. Легкий румянец покрыл ее бледные щеки.

Она жила некогда в этом доме, где поселился теперь Рене. Там родились ее дети.

Это случайное совпадение казалось ей хорошим предзнаменованием.

Берта, конечно, тотчас же заметила произошедшую в матери перемену.

– Мама, – сказала она, – ты, верно, получила хорошие вести? Не правда ли?

– Да, дитя мое.

– Могу я спросить, от кого это письмо?

– От Рене Мулена.

– Рене Мулен, это тот рабочий, которого любил наш бедный отец… Ты его встретила на кладбище?

– Да, – ответила Анжела, и лоб ее снова омрачился тяжелым воспоминанием.

– Могу я прочесть это письмо?

Госпожа Леруа покачала головой.

Берта не стала настаивать, но немного погодя сказала:

– Что же он пишет?

– Он просит меня об одной услуге.

– И это так тебя радует?

– Да, мне очень приятно быть полезной тому, кто так любил… Я всегда смотрела на Рене, как на родного сына.

Берта никогда не сомневалась в словах матери, но эти ответы казались ей, и не без основания, неопределенными и уклончивыми.

Ей казалось, что мать от нее что-то скрывает.

– Милая мама, почему же он пишет тебе, вместо того чтобы прийти самому?

– Потому что он не может прийти.

– Разве он не в Париже?

– Он в тюрьме.

– В тюрьме? – повторила с испугом молодая девушка. – В чем же он виновен?

– Ни в чем… Обвинение, которое на него возводят, несправедливо и ложно, я в этом уверена.

– Но вы ведь видели его несколько дней назад?

– Да.

– Каким же образом он теперь в тюрьме?

– Его арестовали в день нашей встречи, в моем присутствии, у входа на кладбище…

– Но это ужасно! Каким ударом это было для тебя! Почему ты ничего мне об этом не говорила?

– Считала лишним… Я, как и Рене, думала, что его арестовали по ошибке, что это скоро объяснится и его освободят.

– Но его не освободили… Стало быть, тут не было ошибки… В чем же его обвиняют?

Письмо давало готовый ответ: Рене считал себя замешанным, без его ведома, в какое-нибудь политическое дело.

Госпожа Леруа ухватилась за это объяснение, как очень правдоподобное, и передала его дочери.

Берта вздохнула с облегчением:

– Теперь я успокоилась. Я боялась, чтобы господина Мулена не обвинили в каком-нибудь бесчестном поступке.

– Бесчестном поступке! Рене Мулен на это не способен. Довольно раз взглянуть на него, поговорить с ним, чтобы убедиться, что это честнейший человек на свете.

– Господин Рене говорит в письме, что его скоро освободят?

– К несчастью, он этого не знает.

– Какую же услугу он от тебя ожидает?

– Он просит укрыть от розысков полиции его деньги и некоторые компрометирующие бумаги, которые спрятаны в его квартире.

– Как же ты это сделаешь?

– Следуя точно его указаниям. Я пойду к нему…

– К нему! – повторила в испуге Берта.

– Почему же нет, если это необходимо?

– Это невозможно!… Ты рискуешь своей свободой! Тебя могут обвинить в сообщничестве с господином Муленом.

– Сообщничество с невиновным не опасно! – сказала Анжела с печальной улыбкой.

– Невиновность господина Мулена не мешает ему быть в тюрьме. Стало быть, его считают виновным. Стало быть, и тебя могут обвинить… Тебя видели с ним на кладбище… Может быть, за тобой уже следят.

Анжела вспомнила слова посланца Рене и побледнела.

– Боже мой, – прошептала она, – не могу же я, однако, покинуть его в опасности. Я должна сделать, что он просит… Я попытаюсь, по крайней мере… Я пойду.

– Но это безумие! – воскликнула Берта дрожащим от волнения голосом. – Наконец, ты не можешь выйти из дому. Ты так больна, что тебе не сделать и двух шагов. Если ты не хочешь послушать меня, я позову доктора Этьена, и он сумеет убедить тебя.

– Молчи, Берта, молчи!…

– Почему?

– Потому что тайна, которую доверил мне Рене Мулен, не должна быть известна никому. Я должна сделать, что он просил, понимаешь, я должна! И я пойду, хотя бы это стоило мне жизни!

Голос больной, чуть слышный в начале разговора, стал вдруг ясным и звучным. Непоколебимая решимость светилась в ее глазах.

Берта поняла это и почувствовала себя наполовину побежденной. Однако она пыталась еще бороться.

– Ты не имеешь права ценить ни во что свою жизнь. Она принадлежит не тебе одной. Рене Мулен наш друг, преданный друг, хорошо, я этому верю, но все-таки он нам чужой, и с твоей стороны было бы жестокостью жертвовать для него счастьем твоей единственной дочери. Мама, ты меня послушаешь, ты не захочешь огорчать меня, или я стану думать, что потеряла твою любовь и что ты скрываешь от меня истинную причину, почему хочешь так поступить.

Госпожа Леруа вздрогнула.

– Милая моя, – прошептала он взволнованным голосом, прижимая Берту к груди, – прошу тебя, не спрашивай меня, так как я не могу ответить… Ради твоей любви ко мне, ради памяти твоего отца и нашего дорогого Абеля, не спрашивай меня!

Анжела заплакала.

– Я буду молчать, но с условием, что ты никуда не пойдешь.

– Нет, я пойду… И ты поймешь, может быть, скоро причину моего упорства.

– Тут мало одного желания… – прошептала Берта, – нужны и силы.

– Сил у меня хватит, ты преувеличиваешь мою слабость… Все возможно, стоит только захотеть… Ты увидишь.

Госпожа Леруа отбросила одеяло и, встав без помощи дочери, попыталась сделать несколько шагов. Напрасная надежда!

Ноги ее подкосились, и она упала бы на пол, если бы Берта не успела ее поддержать.

– Я не могу… – прошептала в отчаянии несчастная женщина. – Бог меня покинул… Я не могу.

И она разразилась рыданиями.

При виде отчаяния матери неожиданная мысль пришла в голову Берте.

– Милая мама, я сделаю то, что ты не можешь… Анжела поспешно подняла голову и взглянула на дочь, как бы спрашивая объяснения.

– Рене Мулен просит тебя взять его бумаги; скажи мне его адрес, я пойду вместо тебя.

– Ты! – прошептала больная. – Ты!

– Почему же нет?

– Но опасность?…

– Она была и для тебя, однако это тебя не останавливало, стало быть, не может остановить и меня.

– Ты так молода…

– Что значат мои годы?…

– Разве ты не боишься?

– Нет… Меня будет поддерживать мысль, что я исполняю долг.

– Хорошо! Пусть будет воля Божья! – сказала Анжела после нескольких минут колебания. – Я согласна и благодарю тебя…

– Объясни же мне, что надо делать, и я пойду.

– О! Не сейчас.

– Почему?

– Тебе надо идти позже, когда наступит ночь.

При мысли о ночной прогулке Берта вздрогнула, но постаралась скрыть от матери свое волнение.

Госпожа Леруа продолжала:

– Слушай и хорошенько запомни мои слова: Рене живет на Королевской площади, в доме 24. Мы сами прежде жили в этом доме, но ты была тогда слишком мала, чтобы помнить… Его квартира на четвертом этаже, дверь направо, вот ключ.

И Анжела подала дочери ключ, принесенный Эженом.

– Продолжай, я запомнила… дверь направо, на площадке четвертого этажа.

– Надо выйти отсюда так, чтобы быть там между девятью и десятью часами… Подъезд запирают только в десять часов.

– Хорошо… Но если привратник меня остановит и спросит, к кому я иду?

– Рене предвидел это. Если тебя спросят, ты ответишь, что идешь на третий этаж к портному Ларбулье.

– Портной Ларбулье… Я не забуду!

– Если я не ошибаюсь, комната привратника далеко от лестницы, так что тебе, может быть, удастся пройти незамеченной…

– Дальше?

– Войдя в квартиру, ты зажжешь свечу и пройдешь в спальню. Там ты увидишь письменный стол.

– Ключ от него у вас?

– Нет, он в замке… Ты откроешь правый ящик и возьмешь в нем деньги, большой пакет, на котором увидишь надпись «Правосудие»!

– Правосудие! – повторила Берта, невольно вздрогнув. – Но что же потом?

– Это все.

– На если там есть еще какие-нибудь бумаги?

– Ты оставишь их там, запрешь снова письменный стол и поскорее вернешься домой, так как я буду ждать тебя с нетерпением и беспокойством.

– И этим мы избавим от большой опасности господина Рене?

– Да, моя милая крошка… Нам останется только благодарить Бога за его помощь. Но смотри же, будь осторожна!

– О! Не беспокойся, мама!

– Даже здесь надо тебе быть очень осторожной!

– Здесь? – повторила с удивлением Берта.

– Кажется, полиция следит за нами.

– Но почему же? Что мы сделали, чтобы навести на себя какие-нибудь подозрения?

– Ничего, конечно… Но человек, принесший письмо, сказал, что за нашим домом наблюдают полицейские агенты.

При этих словах матери Берта вдруг вспомнила о странном человеке, который несколько дней назад поселился у привратницы, выдавая себя за ее брата, и имел привычку забрасывать вопросами всех проходящих. Кроме того, она видела, как он не раз подолгу таинственно разговаривал с комиссионером, тоже недавно появившимся и всегда стоявшим перед окнами виноторговца.

Эти факты осветились теперь новым светом и показались ей очень подозрительными.

– Я думаю, что тебя не обманули, милая мама, – сказала она.

– Ты что-нибудь заметила?

– Заметила, да, но не понимала. Теперь я ясно вижу… Да, за нами следят. Полиции известно, что ты знаешь Рене Мулена. Она думает, верно, узнать через нас тайну, которую он не хотел выдать.

– Тогда, значит, все пропало! – прошептала в отчаянии госпожа Леруа.

– Не бойся ничего, теперь я предупреждена и сумею обмануть полицейских. Но вот что будет дурно: если дом на Королевской площади тоже окружен шпионами.

– Этого нечего опасаться. Рене пишет, что он отказался дать свой адрес. Если бы полиция знала, где он живет, тебе незачем было бы ходить сегодня.

– Тогда все хорошо.

В эту минуту в передней послышался звонок. Анжела вскрикнула.

– Боже мой!… Если это они! – прошептала она, пряча под подушку письмо Рене.

– Они? Кто они?

– Полицейские.

– Зачем они к нам придут? – возразила с улыбкой Берта. – Разве ты забыла, что в это время приходит наш друг, Этьен Лорио?

– Да, это, должно быть, он… Но как я испугалась! Открой ему!

Берта не ошиблась. Это был Этьен.

Молодой доктор нежно поцеловал руку своей невесте и спросил:

– Как здоровье нашей больной? Как ее силы?

– Она очень слаба… Хотела было сегодня встать, но не смогла удержаться на ногах.

– Вы давали ей питье, которое я прописал?

– Да, доктор.

– Я ожидал лучшего результата… Не было ли у больной каких-нибудь волнений?

– Никаких, доктор, – ответила не без замешательства Берта.

– Я опять повторяю вам, что необходимо избегать всяких волнений, даже самых легких. Только при полном покое мы можем надеяться на успех лечения… Иначе наука бессильна, не забывайте же этого, умоляю вас!

– Буду помнить… – прошептала Берта с возрастающим замешательством, которое обратило наконец на себя внимание молодого человека.

– Что с вами? – спросил он.

– Со мной?… Ничего, доктор…

– Уж не было ли у больной сильного потрясения, которого я так опасаюсь?

– Нет, доктор, уверяю вас… Ничего подобного не было… Да пойдемте к ней!

Войдя к больной, Этьен был немного удивлен, найдя ее более бодрой, чем обычно.

Ее глаза блестели, легкий румянец покрывал щеки, прежде такие бледные.

– Мне гораздо лучше, доктор, – сказала она с улыбкой.

Молодой человек пожал ей руку и вздрогнул. Как бы нечаянно он пощупал пульс… Этот румянец, этот блеск глаз были симптомами горячки.

«Здесь что-то произошло, нет никакого сомнения, – подумал Этьен. – Но что?»

– Хорошо вы спали эту ночь? – спросил он громко.

– Да, доктор.

– Не было дурных снов? Кошмаров?

Мадам Леруа отрицательно покачала головой.

– Сердце не билось ли у вас сильнее обыкновенного?

– Немного.

– Когда вы проснулись?

– Нет, после.

– Чему вы приписываете это?

– Ничему, доктор, – ответила в смущении Анжела, – по крайней мере, я не вижу никакой причины… Это было после разговора с Бертой… О прошлом…

– К чему вызывать постоянно печальные воспоминания? Постарайтесь быть спокойной, если хотите видеть счастье дочери.

– Доктор, – прошептала больная, – я обещаю вам повиноваться… Насколько могу… Не всегда можно владеть собой…

Госпожа Леруа не поняла, что хотел сказать Этьен словами: если вы хотите видеть счастье дочери. Но Берта поняла их смысл и вспыхнула, в смущении потупив глаза.

«Они обе смущены, – подумал доктор. – Что тут могло произойти?»

Известно, что влюбленным легко приходят в голову самые нелепые подозрения.

Этьен почувствовал ревнивое беспокойство. От него что-то скрывали… Стало быть, ему не доверяли. А тем, кого любят, нельзя не доверять. Следовательно, Берта его не любит.

Ничто не могло быть несправедливее этого вывода, и, однако, вывод напрашивался сам собой.

Молодой человек жестоко страдал и не смел спрашивать. Стараясь скрыть свое волнение, он поднялся и взялся за шляпу.

– Вы уходите? – спросила больная.