Текст книги "Вихри Мраморной арки"
Автор книги: Конни Уиллис
Жанр:
Научная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 48 страниц)
КОРОЛЕВСКАЯ ВЛАСТЬ
ПРОКЛЯТИЕ КОРОЛЕЙ[16]16
The Curse of Kings © Перевод. В. Дегтярева, 2010
[Закрыть]
Проклятие лежало на всех нас – хоть мы этого и не знали. Лако, к примеру, даже не подозревал. Он запер меня в клетке и прочел мне надпись на печати, что охраняла вход в гробницу, но понятия не имел, кому адресовано предостережение. Да и Римлянин, смотревший с черного кряжа на горящие трупы, тоже не догадывался, что пал жертвой проклятия.
Под тяжестью проклятия скорбела принцесса, десять тысяч лет назад заключенная в усыпальницу. Проклятие разъедало плоть Эвелины, которая безуспешно пыталась предупредить меня об опасности.
В тот последний вечер на Колхиде мы ждали корабля… Электричество в очередной раз вырубилось. Лако зажег соляриновую лампу и поставил ее рядом с транслятором, чтобы мне были видны датчики. Голос Эвелины стал таким неразборчивым, что настройки прибора постоянно приходилось корректировать. Света хватало только на пространство вокруг меня – тьма скрывала Лако, склонившегося над подвесной койкой.
У лампы, разинув рот, сидела бея Эвелины – на черных зубах играли красноватые отблески пламени. Я все ждал, что бея сунет в огонь руку, но впустую. Пламя недвижно застыло в пыльном и спертом воздухе.
– Эви! – сказал Лако. – Времени совсем не осталось. На рассвете здесь появятся солдаты Римлянина. Они не дадут нам уйти.
Эвелина что-то сказала, но транслятор не разобрал.
– Подвинь ближе микрофон! – сказал я.
– Эви! – повторил Лако. – Расскажи, что произошло. Пожалуйста, Эви, нам очень нужно знать. Расскажи обо всем…
Она снова попыталась. Я выкрутил громкость на полную мощь, и транслятор что-то уловил – но на выходе выдал помехи в эфире. Эвелина закашлялась – резко и мучительно. Из транслятора прозвучал отчаянный крик.
– Господи, да надень ты на нее респиратор! – сказал я.
– Не могу, – ответил Лако, – аккумуляторы сели.
«Так, респираторы нужно к питанию подключать, – подумал я, – а удлинителей не хватает». Но вслух я этого не сказал – ведь чтобы надеть на Эвелину респиратор, Лако пришлось бы отключить рефрижераторную установку.
– Дай ей попить, что ли…
Лако вытащил из ящика рядом с койкой бутылку колы, сунул в нее трубочку и приподнял Эвелине голову. Я выключил транслятор. С меня было достаточно ее мучительных попыток говорить – не осталось сил выслушивать напряженное глотание. Прошла вечность, прежде чем Лако вернул бутылку в ящик.
– Эвелина, – попросил он. – Расскажи нам, что случилось. Ты заходила в усыпальницу?
Я включил транслятор и приготовился нажать кнопку записи. Не было смысла записывать издаваемые ею мучительные звуки.
– Проклятие, – четко произнесла она. Я надавил на кнопку. – Не открывайте ее. Не открывайте. – Она попыталась сглотнуть. – Койседень?
– Какой сегодня день? – перевел транслятор.
Она снова попыталась сглотнуть. Лако вручил бее бутылку из-под колы.
– Сходи за водой. Быстро!
Бея, не отрывая взгляда от пламени, взяла бутылку.
– Быстро! – сказала Эвелина. – До беи.
– Вы открыли гробницу после того, как отправили бею за Римлянином?
– Не открывайте ее. Не открывайте. Простите. Не знала.
– Чего не знала, Эвелина?
Бея завороженно глядела на пламя – во рту поблескивали черные зубы. Грязными руками она сжимала бутылку зеленого стекла. Стеклянную трубочку для питья – толстую, неровную, пузырчатую (возможно, так и было задумано при изготовлении) – покрывали длинные извилистые царапины: работа Эвелины. «Завтра она трубочку на кусочки раздерет», – подумал я, но потом вспомнил, что завтрашнего дня у нас не будет. Если, конечно, кожу беи не покроют ячеистые рубцы, не заполнят ей легкие и горло, и она не свалится ничком в алое пламя.
– Скорее, – сказала Эвелина в гипнотической тишине. Бея обернулась к койке, словно наконец-то очнулась от спячки, и бегом выскочила из комнаты с бутылкой из-под колы в руках. – Скорее! Какой сегодня день? Спасите сокровище. Он убьет ее.
– Кто, Эвелина? Кто кого убьет?
– Не стоило нам заходить, – произнесла она и судорожно выдохнула – словно песок проскрежетал по стеклу. – Трепещите. Проклятие королей.
– Она цитирует надпись на печати, – сказал Лако, выпрямляясь. – Значит, они входили в гробницу. Ты записал?
– Нет, – ответил я, нажимая на кнопку удаления. – Она все еще не отошла от дилаудида. Начну записывать, когда что-то толковое будет говорить.
– Комиссия вынесет решение в пользу Римлянина. Говард клянется, что внутрь они не заходили, ждали Римлянина.
– Какая разница? – спросил я. – Эвелина не доживет до заседания Комиссии, а если Римлянин и его бойцы доберутся сюда раньше, чем корабль, от нас тоже толку не будет. Так что какая, к черту, разница? Вдобавок после Комиссии от сокровища и следа не останется – и какого, спрашивается, дьявола мы делаем эту запись? Эвелину все равно не спасти.
– А если в склепе действительно что-то было? Что, если там вирус?
– Не было там никакого вируса. Это Римлянин всех отравил. Если бы это был вирус – почему бея не заразилась? Она ведь была с ними в усыпальнице.
– Скорее! – раздался чей-то голос. Я чуть не решил, что это Эвелина, но оказалось – бея. Она вбежала в комнату, разбрызгивая воду из бутылки.
– Что случилось? – спросил Лако. – Корабль прилетел?
– Скорее! – Она дернула его за руку и потащила по заставленному ящиками коридору.
– Скорее, – эхом выдохнула Эвелина.
Я поднялся и подошел к койке. Ее лица было почти не разглядеть, что немного облегчало дело. Я разжал кулаки.
– Эвелина, это я – Джек.
– Джек, – с трудом произнесла она в микрофон, прикрепленный к пластиковой сетке у ее шеи, и захрипела. Морфий помог бы, но сразу после дилаудида Эвелина бы вырубилась окончательно.
– Я доставил твое послание Римлянину. – Я склонился ближе, стараясь уловить ответ. – Что в нем было?
– Джек, – ответила она. – Какой сегодня день?
Я призадумался. Такое ощущение, что мы болтаемся здесь уже несколько лет.
– Среда.
– Завтра… – Эвелина закрыла глаза и расслабилась, почти заснула.
Бесполезно, от нее ничего не добиться! Я надел медицинские перчатки и достал шприц с ампулой. Морфий вырубит ее через несколько минут – но она будет свободна от боли и, возможно, останется в сознании.
Рука Эвелины свесилась с койки. Я передвинул лампу ближе и попытался найти место для укола. Кожу покрывала ячеистая сетка белых зарубцевавшихся валиков, которые местами достигали двух сантиметров в высоту. С момента нашей первой встречи рубцы стали толще и мягче, хотя поначалу были тонкими и острыми как бритва.
Вену между ними найти было нереально, но тепло лампы размягчило участок кожи на запястье и растопило пятиугольный рубец, – туда я и сделал укол. Пришлось ткнуть два раза, прежде чем вокруг иглы медленно собралась кровь. Алые капли упали на пол. Вытереть кровь было нечем – утром Лако использовал последний кусок ваты. Я вырвал листок из блокнота и промокнул им пол.
Бея скользнула мне под локоть, подставила кусок пластиковой сетки. Я свернул запачканный листок и бросил его в центр сетки. Бея аккуратно подняла сетку за края, стараясь не касаться крови.
– Джек, – подала голос Эвелина. – Ее убили.
– Убили? – Я подправил настройки транслятора, но ответа не услышал. – Кого убили, Эвелина?
– Принцессу. Из-за сокровища.
Морфий действовал – слова легко было разобрать, хотя они и не имели смысла. Никто не убивал принцессу – она мертва уже десять тысяч лет. Я склонился над Эвелиной.
– Что было В послании, которое ты передала Римлянину?
Включился свет. Эвелина прикрыла лицо рукой.
– Убила бею Римлянина. Пришлось. Ради сокровища. Бея все еще аккуратно сворачивала сетку маленькими грязными ручками.
– Бею никто не убивал. Вот она, здесь.
Эвелина не услышала. Доза обезболивающего подействовала – рука Эвелины, расслабившись, соскользнула на грудь. На мягкой, словно воск, коже лба остались четкие вмятины – там, где коснулась кисть. Ячеистые выступы на подушечках пальцев расплющились и вдавились внутрь так, что виднелись кончики костей.
Эвелина открыла глаза.
– Джек… – В ее голосе сквозила такая безнадежность, что я потянулся и выключил транслятор. – Слишком поздно.
Лако протиснулся мимо меня и приподнял сетку, что занавешивала койку.
– Что она сказала?
– Ничего. – Я снял перчатки и швырнул их в ящик, куда мы складывали все, к чему прикасалась Эвелина. Бея вертела в руках пластиковую сетку, в которой лежал окровавленный листок. Я отнял ее и бросил вслед за перчатками. – Она не в себе. Я вколол ей дозу. Корабль прибыл?
– Нет. Зато появился Римлянин.
– Проклятие, – сказала Эвелина. Но я ей не поверил.
К моменту перехвата послания от Лако я передал в эфир восемь колонок с репортажами о проклятии. Мы с лисийской экспедицией тащились по бесконечной пустыне Колхиды. Давно закончился ажиотаж вокруг «потрясающих археологических находок», которые состояли из парочки глиняных горшков и горстки черных костей. Правда, и два горшка – прогресс по сравнению с результатами пятилетних изысканий команды Говарда на Хребте. Редакция периодически вякала, что меня пора отправить оттуда первым же пассажирским кораблем, но я знал, что они этого не сделают, пока Ассошиэйтед Пресс не отзовет с планеты Брэдстрита. Когда – и если – сокровище, за которым все так упорно охотятся, будет найдено, в дамках окажется редакция, представитель которой торчит на Колхиде. Чтобы оказаться в нужном месте в нужное время, нужно было сочинять что-нибудь интересненькое. Я смотался на север, написал о заштатной сухундулимской резне, после чего присоединился к лисийцам. Как только тема горшков исчерпала себя, настал черед проклятия.
Ничего серьезного из этого выудить было нельзя – ни убийств, ни снежных обвалов, ни загадочных пожаров не случалось – но из каждой растянутой лодыжки и укуса хранита я умудрялся выжать как минимум четыре колонки.
После первой, которая называлась «Новая жертва проклятия королей», Говард послал мне с Хребта записку наземной почтой: «Эй, Джеки, где сокровище, там и проклятие!», на что я откликнулся: «Чего ради я торчу здесь, если сокровище на твоей территории? Как найдешь, так сразу и примчусь». Ответа я не получил, а лисийская экспедиция не нашла больше ни одной косточки. Пришлось выкручиваться. Шесть малюсеньких камушков, скатившихся со склона вулкана, в моей интерпретации превратились в «Проклятие королей: загадочный обвал едва не накрыл археологическую экспедицию». Я только скормил это сообщение передатчику, как раздалось шипение – заработала консульская связь. Репортеры не имеют права перехватывать консульские коммуникации. Лако, консул в Хребте, всячески пытался обезопасить свои каналы связи, но у меня хватило и времени, и терпения. Я перепробовал все частоты, нашел-таки нужную и пробился сквозь консульскую систему защиты.
В послании содержалось требование немедленно прислать корабль. Пассажирский должен был прибыть через месяц, но Лако, очевидно, ждать не мог. Похоже, что-то нашли.
Наземной почтой я отослал Говарду копию своей колонки с вопросом «Нашли что-нибудь?», но ответа не получил.
После этого я расспросил членов экспедиции, кому что нужно на базе – мол, у меня полетел амортизатор, надо съездить и заменить. Мне вручили список, я погрузил оборудование в джип и направился на Хребет.
Всю дорогу я передавал репортажи – пересылая их наземной связью на радиорелейную станцию, которая осталась в лагере лисийцев: пусть Брэдстрит думает, что я все еще там. Конечно, для этого приходилось каждый раз останавливать джип и заново монтировать передатчик, но я совсем не хотел, чтобы Брэдстрит заявился на Хребет – пускай себе сидит на севере в надежде на очередную резню. На «ласточке» ему до Хребта всего полтора дня лету.
Я отослал в эфир статью «Орудие проклятия: храниты угрожают жизни археологов». Клещевидные храниты сосут кровь у придурков, которые по всяким ямам да раскопам шарят. Лисийская экспедиция именно этим и занимается: руки археологов покрыты участками омертвелой кожи – там, где яд поступил в кровь. Противоядия от укусов хранитов нет, кровь сохраняет токсичность как минимум неделю – вот кто-то и додумался повесить на бараках зловещий значок с черепом и скрещенными костями: «Грызня запрещена!» Об этом я, конечно же, в статье рассказывать не стал – представил хранитов зловещими орудиями проклятия, которые яростно атакуют всякого нарушителя покоя древних колхидских королей.
На следующий день мне удалось перехватить сообщение с аментийского грузового корабля: «Можем прибыть через неделю». Лако откликнулся одним словом: «Скорее!»
Чтобы опередить корабль, нужно было завязывать с репортажами. Я отослал несколько заранее состряпанных записей с предусмотрительно не проставленными датами: весьма лестный рассказ о многострадальном консуле Лако, честном и справедливом миротворце; интервью с Говардом и Борхардтом; не слишком лестный очерк о местном диктаторе Римлянине; ну и краткое описание разграбленных склепов, из-за чего экспедиция Говарда и прибыла на эту планету.
Передавать все это с Хребта было опасно, но я надеялся, что Брэдстрит, проверив пункт передачи, решит, что я пытаюсь запутать следы и покрываю грязные махинации экспедиции в надежде первым сообщить сенсационную новость. Если повезет, он на своей клятой «ласточке» метнется к лисийцам.
До деревни Римлянина я добирался шесть дней. К Хребту оттуда больше суток тащиться, но Лако и его люди должны быть здесь – ведь именно сюда через два дня прибудет корабль.
Над рядами белых глиняных домов царила мертвая тишина, напомнившая мне о другом месте. Времени было – начало шестого. Наверняка все легли вздремнуть после обеда и проснутся не раньше шести. Я постучал к консулу. Дверь оказалась заперта – никого нет дома. Сквозь спущенные жалюзи я разглядел, что передатчика Лако на столе не было. В приземистом бараке, где обосновались члены экспедиции на Хребет, тоже пусто. Я встревожился: куда, черт побери, они провалились?! Неужели застряли на Хребте? Корабль вот-вот приземлится. А вдруг он уже забрал их и улетел – на двое суток раньше намеченного?
Я третий день ничего не передавал в эфир – заранее подготовленные репортажи закончились, а тратить время на установку оборудования не хотелось. Даже в лисийской экспедиции я соблюдал предельную осторожность: время от времени подкапливал репортажи, по два-три дня не выходя в эфир, так что Брэдстрит вряд ли догадается, в чем дело. Впрочем, рано или поздно он все поймет – тут уж ничего не поделаешь. Срываться на Хребет я не собирался – надо кого-нибудь расспросить, наверняка узнать, что люди еще там. Да и темно уже – в любом случае идти некуда. Я сел на глиняные ступеньки барака, достал передатчик, проверил местонахождение корабля. Все еще в пути – прибудет через день. Так где же экспедиция? Что это, проклятие сработало? Загадочное исчезновение команды археологов?
Репортажа об этом в любом случае не напишешь, так что пришлось набросать пару колонок об Эвелине Герберт, единственной участнице экспедиции Говарда, с которой я не успел познакомиться. Она присоединилась к группе после того, как я уехал на север делать репортаж о резне. Брэдстрит говорил, что она красавица. Ну, то есть вообще-то он настаивал, что она – самая прекрасная женщина на свете, но это потому, что мы с ним, застряв в Хамсине, распили бадью джина, разлитого в бутылки из-под колы.
– У нее лицо, как у Елены Троянской, – утверждал он. – Краса, что в дальний путь подвигнет…
Он так и не договорил: залитые джином мозги не соображали, что же такое грандиозное может двинуться с Колхиды.
– Даже Римлянин без ума от нее! В это верилось с трудом.
– Да нет же, серьезно! Он осыпает ее дарами – даже свою бею отдал, упрашивал переселиться в его дом, вот только она не согласилась. Видел бы ты ее!
Принять такое на веру мой разум отказался, но материал для репортажа был неплохим. Я обозвал это «самой романтической историей века» – и датировал сообщение предыдущим днем. Но что же придумать на сегодня?
Я обошел все дома в поселке. Кругом по-прежнему царила мертвая тишина. Б-р-р! Напоминает Хамсин после резни. Что, если истерическое «скорее!» Лако каким-то образом относилось к Римлянину? Что, если Римлянин узнал о сокровище и решил ни с кем не делиться?
Накропаю-ка я статейку о Комиссии. Как только возникают споры по поводу археологических находок, созывается Комиссия по древностям – спорщиков берут измором, пока они не поднимают лапки кверху. Относятся к Комиссии гораздо серьезнее, чем она того заслуживает. Однажды ее даже созвали, чтобы решить вопрос о праве владения планетой, когда раскопки обнаружили, что так называемые аборигены высадились на корабле несколько тысячелетий назад. Комиссия весьма серьезно подошла к проблеме – хотя это было все равно что обсуждать требование неандертальцев о возвращении права владения Землей. В общем, четыре года выслушивались свидетельства обеих сторон, после чего объявили перерыв для ознакомления с кипами свидетельских показаний и предоставили сторонам самостоятельно выяснять отношения. С тех пор прошло уже десять лет, а к рассмотрению дела Комиссия так и не вернулась. Но в репортаже об этом рассказывать ни к чему. Я представил Комиссию воплощением археологического правосудия, строго, но справедливо наказывающей зарвавшихся хапуг. Может, это отвлечет Римлянина от идеи расправиться с экспедицией Говарда и загрести себе сокровище – если, конечно, он ее уже не реализовал.
Кругом по-прежнему не наблюдалось никаких признаков жизни. Что бы это значило? Я сделал еще один круг по деревне, боясь наткнуться на гору трупов за одной из дверей. В отличие от Хамсина, никаких следов разрушения здесь не было. Никто никого не убивал – может, все собрались у Римлянина и делят сокровища?
Попасть в обнесенный высоким забором дом было не так-то просто. Я тряхнул ажурные чугунные ворота. Незнакомая бея вышла на улицу – зажечь соляриновую лампу лучами закатного солнца. Вряд ли она слышала, как я ломился в ворота.
Возраст бей определить сложно – ростом они с двенадцатилетних детей, темные волосы не седеют, а черные зубы не выпадают. И тем не менее эта была немолода. Черное одеяние вместо сорочки – значит, она у Римлянина на хорошем счету, хоть я ее и не помнил. К тому же ее руки покрывали следы хранитовых укусов – либо она слишком любопытна, даже для беи, либо лет ей немало.
– Римлянин дома? – окликнул я.
Она, словно не слыша, повесила фонарь на крюк изнутри ворот и смотрела, как занимается огнем лужица солярина на дне.
– Мне Римлянин нужен, – громко сказал я. Похоже, она туга на ухо.
– Нет. – Плоское лицо беи было бесстрастно. Интересно, она имеет в виду, что никого нет дома – или ей впускать никого не велено?
– Римлянин дома? – повторил я. – Мне нужно с ним поговорить.
– Нет.
С другой беей Римлянина получилось гораздо проще: подарил карманное зеркальце – и лучший друг на всю жизнь. Но ее тут не было – а значит, нет и самого Римлянина. Но где же он?!
– Я журналист. – Я протянул ей свое удостоверение. – Вот, покажи ему – он наверняка захочет со мной поговорить.
Бея посмотрела на удостоверение, провела грязными пальцами по гладкой поверхности и перевернула.
– Где он? На Хребте?
Бея подковырнула голографическую эмблему редакции, словно надеялась сунуть палец между трехмерными буквами.
– Где Лако? Где Говард? Где Римлянин?
Она продолжала вертеть удостоверение – смотрела на него то сбоку, то прямо, то опять сбоку, наблюдая за тем, как трехмерные буквы становятся плоскими.
– Послушай, оставь удостоверение себе – дарю. Скажи боссу, что мне надо с ним встретиться.
Бея попробовала подцепить трехмерные буквы ногтем. Эх, не надо было ей удостоверение давать!
Я открыл рюкзак, вытащил бутылку колы, но сквозь прутья забора просовывать не стал. Бея заметила бутылку и потянулась к ней. Я отступил на шаг.
– Где копатели? – Я вспомнил, что у беев работают женщины – если, конечно, выполнение мелких поручений сухундулимов и питье колы можно назвать работой. Во всяком случае, они целый день на ногах, в отличие от беев-мужчин, которые постоянно спят. Женщины их игнорируют – впрочем, как и остальных лиц мужского пола, если только не получают прямых приказов. Вот женщину бея вряд ли оставит без внимания.
– Где Эвелина Герберт?
– Большое облако.
«Большое облако»? Что она имеет в виду? До сезона дождей еще далеко. Может, огонь? Название корабля? – Где?
Она снова потянулась к бутылке с колой. Я не стал отводить руку.
– Большое облако где?
Она ткнула пальцем на восток – туда, где лава образовывала низкий горный кряж. Именно под ним, в небольшой бухте, приземлялись корабли. Что, если кто-то еще откликнулся на призыв Лако – и увез всю команду вместе с сокровищем?
– Корабль?
– Нет. – Она настойчиво тянулась через прутья. – Большое облако.
Я вручил ей бутылку. Бея отошла к ступенькам дома, уселась и стала вертеть удостоверение, любуясь тем, как оно вспыхивает на солнце.
– Давно оно там?
Бея даже не отреагировала.
По пути к кряжу я уговаривал себя в том, что бея видела пыльного дьявола, а не корабль, который улетел, прихватив команду и сокровище. А может, корабль все еще там?
Нет, корабля на кряже не было. Круг выжженной земли радиусом в полумилю, где постоянно приземлялись корабли, пустовал. Я вскарабкался на склон повыше и увидел «большое облако» посредине площадки: купол, обтянутый пластиковой сеткой. Рядом припарковали консульский лендровер и несколько гусеничных транспортеров – видимо, в них перевозили сокровище с Хребта.
Я оставил джип за лавовым пригорком и прокрался, прячась за большими валунами, к центральному входу, который охраняли два сухундулима. Значит, сокровище еще не увезли. Единственное распоряжение Комиссии гласит, что археологическая экспедиция имеет право на половину найденного – оставшаяся половина принадлежит местным жителям. Римлянин явно заботится о том, чтобы получить причитающееся. Странно, что Говард не выставил свою охрану – в том же самом распоряжении говорится, что любые злоупотребления ведут к полной конфискации сокровища в пользу пострадавшей стороны. Лисийские охранники буквально сидят на этих несчастных скелетах и черепках – а вдруг кто решит украсть косточку, и тогда лисийцы получат право на все находки.
Через охрану Римлянина мне не пробиться – придется заходить с тыла. Я прокрался к джипу и спустился ниже по кряжу, стараясь не высовываться из-за камней. Передатчик я с собой тащить не стал: конфискуют еще под предлогом того, что репортажи – злоупотребление, да и неизвестно, удастся ли попасть внутрь. К тому же черная лава вся изрыта ямами с острыми краями – если передатчик упадет, то определенно разобьется.
Я пересек открытое пространство и нырнул под внешнюю оболочку сетки, покрывавшей купол. Задней двери не было – да и не должно было быть: у лисийской экспедиции имелся такой же тент, где хранилась найденная керамика. Попасть в купол сзади можно было только одним способом – проползти под сеткой. Но в «большом облаке» у стен громоздились коробки и оборудование, так что пришлось осторожно продвинуться вправо. Там нашлось местечко, где пластик слегка расходился. Я подцепил его ножом и заглянул в образовавшееся отверстие – ничего, только все та же пластиковая сетка. Я протиснулся внутрь и до смерти испугал какую-то бею – она отпрянула и распласталась на одном из упаковочных ящиков, сжимая в руках бутылку с колой. Я и сам перетрусил.
– Ш-ш-ш. – Я прижал палец к губам.
Бея, вместо того чтобы заверещать, изо всех сил вцепилась в бутылку и бочком начала стратегическое отступление.
– Эй! – тихонько окликнул я. – Не бойся, ты меня знаешь. – Теперь я понял, где Римлянин – это была его бея. Ту, что постарше, наверное, оставили охранять дом, а сами заявились сюда. – Помнишь, я подарил тебе зеркало? Где твой босс? Где Римлянин?
Она вытаращилась на меня.
– Зеркало… – Бея отставила бутылку в сторону, но ближе не подошла.
– Где Римлянин? Где копатели? – Никакой реакции. – Где Эвелина Герберт?
– Эвелина! – Бея ткнула перемазанной в грязи рукой в сторону пластикового занавеса. Я нырнул туда.
Задрапированный пластиковой сеткой участок палатки походил на комнату с низким потолком. Упаковочные ящики вдоль стены практически не пропускали вечерний свет – и я почти ничего не видел. Кажется, в углу висело некое подобие койки, отгороженное сеткой. Оттуда раздавалось тяжелое, прерывистое дыхание. Бея вошла следом.
– Эвелина? – окликнул я и спросил у беи: – Здесь можно включить свет?
Бея нырнула мне под руку, дернула шнурок лампочки, свисающей со сплетения проводов, и отскочила к противоположной стене. Дыхание определенно доносилось с койки.
– Эвелина? – Я приподнял пластиковый полог, охнул, закрыл рот руками, словно от удушливого дыма, и отпрянул назад.
Стоявшая позади бея едва устояла на ногах и распласталась по тоненькой стенке – еще чуть-чуть, и провалилась бы сквозь нее наружу.
– Что с ней? – Я вцепился в костлявые узкие плечики беи, тряхнул… – Что случилось?
Перепуганная бея не отвечала. Я выпустил ее, и она еще сильнее вжалась в пластиковые складки стены.
– Что произошло? – жутким шепотом повторил я. – Это какой-то вирус?
– Проклятие, – ответила бея.
И тут отключилось электричество.
В темноте раздавалось только дыхание: мучительные, прерывистые всхлипы Эвелины и мои учащенные, испуганные вздохи. На миг я поверил бее. Свет зажегся снова, я оглянулся на прикрытую сетчатым пологом койку и понял, что нахожусь в нескольких шагах от самого грандиозного репортажа в своей жизни.
– Проклятие, – повторила бея.
«Нет, это не проклятие, это – моя добыча», – подумал я.
Я подошел к койке, двумя пальцами отвел полог и взглянул на то, что осталось от Эвелины Герберт. Толстый слой все той же сетки прикрывал ее до самой шеи; руки, скрещенные на груди, испещряли белые рубцы, проступавшие даже на ногтях. Кожа между рубцами истончилась так, что под ней просвечивали кровеносные сосуды и мышцы. Соты рубцов избороздили лицо, веки и слизистую оболочку приоткрытого рта. На скулах рубцы утолщались, но с виду были настолько мягкими, что, казалось, вот-вот разорвутся под внутренним давлением костей черепа. Я похолодел: если инфекция попала на пластик, то я заразился, как только вошел в комнату.
Эвелина открыла глаза, и я с такой силой дернул полог, что чудом его не сорвал. Глаза Эвелины тончайшей паутиной покрывала сетка крошечных сот. Не знаю, видела ли она.
– Эвелина, меня зовут Джек Мертон. Я журналист. Вы говорить можете?
Она издала неразборчивый хриплый звук, закрыла глаза и едва слышно выдавила из себя:
– Помогите мне.
– Как? Что сделать?
Последовала серия неясных звуков. Я отчаянно пожалел, что оставил транслятор в джипе.
Эвелина напрягла мышцы спины и попыталась приподняться всем телом, не опираясь на руки. Надсадно кашлянула, словно прочищая горло, и снова выдала какой-то звук.
– У меня в джипе есть прибор, транслятор – он поможет вам говорить. Я сейчас принесу.
– Нет, – четко ответила она и снова перешла на серию неразборчивых звуков.
– Не понимаю! – сказал я.
Неожиданно Эвелина протянула руку и схватила меня за рубашку. Я отдернулся – так резко, что задел лампочку, которая начала выписывать широкие круги под потолком. Бея отлепилась от стены и приблизилась, увлеченная зрелищем.
– Сокровище… – Эвелина прерывисто выдохнула. – Римлянин. От. Рава.
– Отрава?
Над нами безостановочно раскачивалась лампочка. От прикосновения острых рубцов на руках Эвелины пола моей рубашки расползлась на длинные лоскуты.
– Вас отравили? Римлянин?
– Помогите.
– Сокровище отравлено?
Она с усилием качнула головой.
– Передайте…
– Передать что? Кому?
– Рим… ну. – Эвелина бессильно рухнула на койку и зашлась кашлем, прерывисто дыша в промежутках между приступами.
Я отодвинулся.
– Что? Вы хотите предупредить Римлянина, что вас кто-то отравил? Что я ему должен передать?
Она перестала кашлять и лежала, глядя на меня.
– Помогите.
– Если я сообщу Римлянину, вы объясните, что случилось? Расскажете, кто вас отравил?
Она попыталась кивнуть и снова закашлялась. Бея подскочила к койке, сунула трубочку в бутылку. Вода пролилась Эвелине на подбородок, и бея промокнула капли подолом засаленной сорочки. Эвелина попыталась подняться – бея обхватила ее за плечи, покрытые толстыми рубцами. Как ни странно, бею они не поранили, а напротив, словно разгладились под нажимом ее рук. Эвелина поперхнулась. Со второй попытки Эвелине удалось сделать пару глотков, и она снова легла.
– Да, – совершенно четко выговорила она. – Лампа. Я решил, что недопонял.
– Эвелина, что нужно передать?
– Лампа. – Она попыталась указать пальцем. Позади меня, на коробке стояла соляриновая лампа, рядом с ней лежал пластиковый пакет и пара одноразовых шприцев – из тех, что обычно кладут в наборы первой помощи. Бея протянула мне пакетик, и я с опаской коснулся его – Что, если до него дотрагивалась Эвелина? – но, взглянув на ее руки и свою разорванную рубашку, сообразил, что бея, скорее всего, не только сама положила послание в пакет, но написала его под диктовку Эвелины. Хотелось верить, что его можно будет разобрать.
Я положил пакет в изолированный фольгой кармашек, где обычно хранились запасные аккумуляторы для передатчика, и, подавив желание вымыть руки, снова подошел к койке.
– Где он? Здесь?
Она опять попыталась покачать головой. Я уже научился понимать ее жесты, но все равно жалел об оставленном в машине трансляторе.
– Нет. – Она закашлялась. – Не здесь. Дома. В поселке.
– Он дома? Точно? Я там сегодня был – никого не видел, кроме какой-то беи.
Она вздохнула – словно зашипела свеча, задуваемая ветром.
– Дом. Скорее.
– Ладно, – сказал я. – До темноты постараюсь обернуться.
– Скорее, – повторила она и снова закашлялась.
Выбрался я тем же путем, которым проник внутрь, предварительно уточнив у беи, куда все-таки подевался Римлянин.
– Север, – ответила она. – Солдаты. Это могло означать что угодно.
– Он отправился на север? Его нет дома?
– Дома. Сокровище.
– Но он не здесь? Точно?
– Дом, – сказала бейка. – Солдаты.
Пришлось мне признать поражение. В обтянутом пластиком закутке я помедлил. Стоит ли искать Говарда, Лако или еще кого-нибудь, прежде чем отправляться назад в поселок, к дому Римлянина? Солнце уже почти село, вот-вот стемнеет. Вдобавок рисковать нельзя – пакет с посланием жег карман. Совсем некстати, если Лако, разгневанный вторжением, меня здесь задержит. В джипе я смогу прочесть послание – и возможно, пойму, что здесь происходит. Римлянин и правда может быть дома – отправившись на север, он не оставил бы здесь свою бею.
Я выбрался через знакомое отверстие, торопливо пересек открытое пространство и, укрывшись за выступом, вытащил фонарик, чтобы не провалиться в какую-нибудь яму. В черной расщелине я остановился перевести дух и решил прочесть послание – пока доберусь до джипа, того и гляди стемнеет. Света уже осталось так мало, что без фонарика не обойтись. Я вытащил из-за пазухи сумку с посланием.