Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 45 страниц)

Разумеется. Я не способен долго обходиться без разговоров, мне жизненно необходимо социальное взаимодействие. Когда остаётся лишь тусклый свет, я иду и ложусь прямо в центре площадки, раскинув руки и ноги. Смотрю в потолок и жду Локи.

Я уже научился засекать время. Ровно через восемнадцать минут он возвращается ко мне с сумкой через плечо и в толстовке. От него пахнет чистотой, волосы всё ещё мокрые.

Локи вернулся в состав «Бульдогов» в конце ноября. Мне даже не пришлось его уговаривать: это было его собственное желание, которое он слишком долго в себе подавлял. Ему ещё предстоит пройти несколько допросов в ЦРУ из-за всей той каши, которую он заварил, помогая Урану и стреляя в Ареса, но, возможно, ему удастся избежать серьёзных последствий благодаря той огромной помощи, которую он оказал потом. И когда помог нам найти анти-Олимп, и когда отправил разведке компрометирующие файлы.

– Отличная игра, – говорю Локи с ухмылкой. – Номер десять был, без сомнения, лучшим.

– Всего лишь лучшим?

– Ещё и самым красивым.

Локи садится рядом, а потом машет рукой, подгоняя меня: продолжай.

Вместо ответа я наклоняюсь и едва касаюсь его губ поцелуем. Затем выпрямляюсь, чтобы освободить руки и сказать на ASL:

Ты был самым невероятным из всех.

Я учу этот язык с тех пор, как мы вернулись в Йель, и должен признать: это совсем не просто. Локи помогает, чем может, но большую часть времени я самостоятельно хожу на занятия и стараюсь изо всех сил. Я не хочу, чтобы именно ему всегда приходилось напрягаться и читать по моим губам, даже если это никогда не мешало нам общаться. И не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным пользоваться голосом в людных местах, перед другими людьми.

Локи следит за моими движениями, и его щёки слегка розовеют.

– У тебя всё лучше получается.

Во мне поднимается такая волна гордости, какую я вообще редко испытывал в жизни.

Потом он начинает двигать руками, складывая знаки, которые я с трудом узнаю. Но напрягаться не приходится – он сразу произносит вслух:

– А ты всегда самый красивый зритель из всех.

Я расплываюсь в самодовольной улыбке.

– О, ещё бы.

Он фыркает, изображая раздражение, и толкает меня назад, уперев ладонь мне в грудь.

– Я отложил ещё сто долларов на имплант, – рассказывает он спустя несколько секунд.

– Всё ближе к цели.

Ненавижу, что не могу ему помочь. Ненавижу, что не могу просто дать ему нужные деньги. Но знаю: он воспримет это как милостыню, а я не хочу ставить его в неловкое положение. С самого начала он ясно сказал, что копит на операцию сам, и я знаю, что не хочет ничьего вмешательства.

Опираясь на локоть, подпираю лицо ладонью и внимательно его изучаю. Сейчас я задам вопрос, который задаю ему каждый день с тех пор, как мы покинули Олимп.

– Как ты?

Для него всё случившееся стало тяжёлым ударом. Мы, Лайвли, толстокожие: нас всю жизнь тренировали подобные безумства, а последний год с лишним мы почти без перерыва живём под давлением.

Локи к этому не привык. И дважды едва не умер. Лав и остальные агенты ЦРУ посоветовали ему пройти терапию, не недооценивать эмоциональные последствия всего пережитого.

Вообще-то, терапию теперь проходим мы все.

– Иногда мне всё ещё снится то место. Снятся эти проклятые треугольники и чёртовы цифры.

Я знаю. Иногда мы спим вместе, и я чувствую, как он просыпается посреди ночи, тяжело дыша.

– Прости, – добавляет он.

Я вскидываю бровь.

– За что?

«Потому что каждый день с тех пор, как мы вернулись, твоя семья видит вместо Тимоса меня. Видит меня – человека, который для них никто, – а не того, кто помогал вам все эти месяцы».

Его слова застают меня врасплох. Прежде всего из-за боли, которую я в них слышу, из-за искренности, с которой он мне это говорит. А потом потому, что это неправда.

– Могу тебя заверить, они рады видеть и тебя, – шепчу я. – Они были привязаны к Тиму, но это не значит, что они злятся из-за того, что ты остался жив.

И это правда. Иногда они приходят со мной на матчи и болеют не менее яростно, чем я. Арес с почти достойной восхищения самоотдачей и нецензурностью оскорбляет соперников, когда те фолят. Хейвен всегда первой – вместе со мной – вскакивает на ноги, когда мяч залетает в корзину. Хайдес сдержаннее: молча наблюдает с лёгкой улыбкой на губах. Лиам орёт и подпрыгивает, хотя до сих пор толком не разобрался в правилах игры.

Больше мы ничего не говорим. Тишина пропитана тоской и лёгкой грустью, которая не всегда причиняет боль. Иногда грусть необходима, и нужно терпеливо принять её и оставаться с ней до тех пор, пока она сама не будет готова тебя отпустить.

– Думаю, время пришло, – говорю я спустя бесконечные минуты, опускаясь на колени на блестящий паркет.

Я снимаю футболку «Бульдогов», и глаза Локи слегка расширяются. Он приоткрывает рот.

– Прямо здесь, на баскетбольной площадке? Ладно… довольно адреналиново, должен признать.

Он начинает расстёгивать молнию толстовки.

Я расхохатываюсь и останавливаю его.

– Нет, нет, нет. Я бы не отказался, но речь не об этом.

Локи одаривает меня озорной ухмылкой, которая тут же сменяется любопытством, когда я поворачиваюсь к нему боком.

На правой стороне рёбер у меня новая татуировка. Она всё ещё закрыта прозрачной защитной плёнкой – я сделал её всего несколько часов назад, – но надпись прекрасно видна. Простой шрифт, заглавные буквы.

МЫ БУДЕМ СМЕЯТЬСЯ НАД ЗОЛОТЫМИ БАБОЧКАМИ.

Локи знает историю этой фразы Шекспира. Я рассказал ему однажды вечером вроде этого, когда мы лежали на полу баскетбольной площадки, словно в мире не существовало тысячи более удобных мест. Я рассказал, что она значила для Шекспира и его героев. И рассказал, что она значит для меня и Афродиты.

Мы будем смеяться над золотыми бабочками. Будем смеяться над болью. Будем смеяться над мимолётным и суетным. Будем смеяться над страданием. До слёз.

Потому что я отказываюсь плакать только из-за грустного и смеяться только над хорошим. Я отказываюсь раскладывать свои эмоции по отдельным ящикам, поэтому буду смеяться над болью и плакать от радости. Буду смеяться от радости и плакать от боли.

Я буду смеяться, когда мне будет не хватать сестры.

А иногда буду и плакать.

Именно так я хочу прожить свою жизнь.

Чувствуя всё до самого конца.

Локи смотрит на чёрную надпись с лёгкой улыбкой, протягивает руку и касается её кончиками пальцев.

– Она прекрасна.

– Спасибо, потому что никаких отрицательных отзывов я всё равно не принимал бы.

Он наклоняется и оставляет поцелуй у меня на боку. Прикосновение его мягких губ к коже посылает по телу приятную дрожь, и руки покрываются мурашками.

Я хватаю его за ткань толстовки и подтягиваю выше, чтобы наши лица оказались напротив друг друга.

– Кстати, насчёт того твоего недоразумения минуту назад…

Я ещё не успеваю добраться до его губ, как нас окликает чей-то голос:

– Блэкфорд и Лайвли, сколько раз мне ещё заставать вас за поцелуями в моём спортзале и напоминать, что трахаться здесь нельзя?

Я резко оборачиваюсь и вижу тренера Моргана. Высокий мужчина с седыми волосами и огромной любовью к футболкам-поло стоит в дальнем конце зала, скрестив руки на груди.

– Нам пора, – шепчу я Локи.

– Я вас обожаю, ребята, вы это знаете, но мне нужно закрывать зал. Целоваться можете и снаружи. – Он указывает на входные двери.

Я повторяю его слова Локи, который тихонько посмеивается и торопится собрать вещи. Он бросает мне футболку, я натягиваю её обратно и быстрым шагом направляюсь к выходу.

Тренер Морган останавливает Локи, чтобы похлопать его по плечу. Он от него без ума, и я знаю, что вслух он этого никогда не признает, но уверен: Локи – его любимый игрок. И я так же уверен, что с самого первого дня после его ухода Морган ждал и надеялся, что тот вернётся в команду.

– Ты отлично сыграл.

– Спасибо, тренер.

Морган – один из немногих людей, рядом с которыми Локи чувствует себя достаточно комфортно, чтобы пользоваться голосом.

Потом тренер переводит взгляд на меня и притворно фыркает.

– А ты, Гермес, прекращай орать про победный секс и победные минеты.

Я ему подмигиваю.

– Вон отсюда. Живо!

Оказавшись в коридоре, я беру Локи за руку и тащу за собой, в первое же укромное место, где нам никто не помешает. Но далеко уйти мы не успеваем: он останавливает меня, прижимает к ближайшей стене и целует.

Мы целуемся, переводим дыхание, смеёмся – и начинаем снова.

А я могу думать только о том, насколько прекрасна нормальность.

Потому что нормальная жизнь – не значит скучная.

Ни одна жизнь не бывает скучной, если рядом с тобой исключительные люди.

ЭПИЛОГ: ПОЛНЫЙ СТАКАН

Два с половиной года спустя

Если уж совсем честно, в мире существует множество типов людей.

Гермес был уверен в этом уже очень давно.

Типов людей бесконечно много, и так или иначе – из-за самой природы жизни, её неожиданностей, прекрасных вещей и боли, внезапных поворотов и тупиков, заставляющих нас менять направление, – мы в итоге успеваем побывать каждым из них.

Даже Шекспир говорил: «Я принимаю мир таким, каков он есть: сценой, где каждый играет свою роль».

Так и мы. День за днём мы превращаемся в разные версии самих себя, пока наконец не находим ту, которую способны полюбить.

Иногда мы главные герои, иногда – второстепенные персонажи. Порой мы безупречные герои, принимающие правильные решения, а порой – антагонисты, даже в собственной истории. Бывает, мы забываем реплики из сценария, становимся обычной массовкой или дублёрами, которым наконец выпал шанс выйти на сцену. А можем и вовсе оказаться просто зрителями в зале.

Но одно можно сказать наверняка: роль найдётся для каждого, и она всегда непредсказуема. Потому что на огромной сцене под названием мир мы не одни. Каждая встреча определяет и то, какую роль нам предстоит сыграть. Мы сталкиваемся с другими, заражаем друг друга собой и превращаем это великое представление под названием жизнь в настоящий сложный, завораживающий бардак.

В тот майский день, например, Гермес главным героем не был.

– И где, мать их, Коэн и Макака? – воскликнул Арес, оглядывая толпу студентов. – Только не говорите мне, что они даже в такой день где-то свалили трахаться.

Кампус был забит людьми в мантиях: кто-то уже рассаживался на белых стульях, расставленных прямо на траве, другие стояли и болтали, переходя с места на место, чтобы поздороваться с друзьями и однокурсниками.

В то майское воскресенье в Йеле отмечали Class Day. Это был особый день перед настоящей церемонией выпуска – Commencement. Более неформальное событие, где студенты поднимались на сцену, произносили речи, вспоминали забавные истории и часто надевали вместо академических шапочек самые нелепые головные уборы.

На следующий день Хейвен должна была получить диплом, но в это воскресенье её выбрали одной из студентов, которым предстояло выступить с речью. Проблема заключалась в том, что до начала оставалось двадцать минут, а её всё ещё не было. Хайдес тоже отсутствовал.

Пришли все, включая Тейю, Лав и её мать.

Гермес, Хайдес, Афина, Аполлон, Арес и Лиам окончили университет в мае прошлого года. Получить диплом по экономике для Гермеса оказалось довольно легко, стоило их жизни наконец стать нормальной. Больше никаких безумных родителей, ещё более безумных дедов и смертельных игр, придуманных специально, чтобы их прикончить.

– Я знаю, где их искать, – внезапно выпалил Герм.

Он почти бегом пересёк кампус. Многие здоровались с ним, кто-то даже хлопал по спине, и он отвечал своей лучшей улыбкой.

За эти годы многое изменилось, но кое-что осталось прежним: например, Игры Богов не прекратились, просто теперь их проводили за пределами университета.

Их дело по-прежнему находилось под защитой ЦРУ, но общественности сообщили, что убийцей Куинли был не Гермес. Сам Гермес любил называть этот великий переломный момент концом своей «эры Reputation».

Всё началось заново с Майка Уоллеса, третьекурсника экономического факультета. Однажды Гермес заметил у его девушки синяк на скуле, кое-как замазанный косметикой. Тогда они навели справки на Уоллеса, пригласили его на Игры и заставили признаться. То, что он поднимал руку на девушку, оказалось лишь верхушкой айсберга, так что им даже пришлось остановить Афину, пока она не избила его до больницы.

Неделю спустя он уже не был студентом Йеля и сам сдался властям. Девушка, Дебби, остановила Гермеса прямо посреди кафетерия, чтобы поблагодарить. Как именно она обо всём узнала, оставалось загадкой, но вскоре слух разлетелся по коридорам. И каждый раз, когда какой-нибудь студент исчезал, взгляды, которыми провожали братьев по кампусу, становились всё менее враждебными.

Добравшись до западного крыла, Гермес нашёл там Хайдеса и Хейвен. Он слишком хорошо их знал. Хайдес прислонился к стене, а она стояла перед ним в выпускной мантии. Их пальцы были переплетены, и они по-детски раскачивали сцепленные руки, тихо переговариваясь и посмеиваясь.

Гермес сунул два пальца в рот и протяжно свистнул.

– Эй, дива! Убери член обратно, сейчас не время!

Хейвен обернулась с огромной улыбкой, а на лице Хайдеса идеально смешались раздражение и веселье.

– Мы просто взяли себе пару минут. Уже идём, – оправдался он.

Хейвен подбежала к лучшему другу, и тот обнял её за плечи, притянув к себе, прежде чем двинуться вместе с ней к выходу.

– Ну как ты? Нервничаешь? Ты вставила мотивационные фразы, которые мы придумали тебе с Лиамом и Аресом?

– Герми, они ужасные. Я не могу говорить такое в микрофон перед всей группой выпускников.

– Почему ужасные? Они шикарные!

– «Если мыслить позитивно, всё позитивизируется», – процитировала она.

– Лиам, да. А что, разве неправда? Если сохранять позитивный настрой, жизнь становится позитивной.

Она продолжила:

– «Всегда смотрите вперёд, прямо перед собой: с сегодняшнего дня перед вами открывается новое будущее. Если, конечно, впереди не окажется красивая задница. Тогда можно и вниз глянуть».

– Арес, точно. Ладно, пожалуй, это можно убрать. Или обрезать и оставить только серьёзную часть.

Хейвен толкнула его бедром, и он опасно качнулся в сторону.

– А твоя какая была? Не помню.

– «Если будущее вас пугает, помните: глобальное потепление всё равно не даст вам его пережить и прикончит нас всех».

Они переглянулись и тут же расхохотались. У них всегда было именно так. Они могли смеяться даже над самыми глупыми и несмешными вещами на свете – достаточно было одного понимающего взгляда.

Каким-то образом судьба связала Хейвен с Хайдесом и Аполлоном ещё в детстве, когда они сидели в одном сиротском приюте, но… Гермес был уверен, что невидимая нить существовала и между ними двумя. Им было суждено встретиться и стать друзьями.

Добравшись до места церемонии, Хейвен со всеми поздоровалась и, обменявшись поцелуем с Хайдесом, побежала занимать место в первых рядах. Семья расположилась в тени большого дерева: день выдался особенно жарким, хотя лето ещё даже не началось.

Лиам, Арес и Посейдон отвечали за фото и видео. Они держали телефоны направленными на Хейвен, словно гордые родители на утреннике в детском саду.

– С этого ракурса Коэн выглядит ужасно, – пожаловался Арес. – Коэнсоседка! Выпрямись, у тебя второй подбородок! – заорал он, совершенно не обращая внимания на окружающих.

В ответ, под смешки обернувшихся на него людей, Хейвен подняла в его сторону средний палец.

А потом церемония началась. Один за другим на небольшую сцену стали подниматься студенты: кто-то произносил более серьёзные речи, кто-то выходил в нелепых шляпах и рассказывал забавные истории.

Между двумя выступлениями Нис шепнул Поси:

– Пятьсот долларов, если Хейвен грохнется по дороге на сцену.

– Тысяча, если навернётся, когда будет спускаться, – повысил ставку брат.

– У тебя нет тысячи долларов, Пос.

– А у тебя есть пятьсот?

– Попрошу у мамы.

– А я…

– Я дам вам две тысячи, если вы заткнёте свои грёбаные рты, – перебил их Хайдес, сидевший чуть впереди остальных и не сводивший глаз с Хейвен.

Лиам вмешался:

– А я молчу. Мне тоже дашь?

Когда подошла очередь Хейвен, Хайдес, Гермес и Посейдон разразились громким свистом. Арес же, полностью вжившись в роль папарацци, переместился с телефоном и заорал ей:

– Подбородок выше, Коэн! Иди ровно, ради всего святого!

Они привлекали всеобщее внимание – шумная семья, которую было невозможно не заметить, – но Хейвен поднялась на сцену, пряча огромную улыбку. Развернув листок, который держала в кармане, она прочистила горло и дождалась, пока стихнут аплодисменты.

– Я всегда думала, что в мире существует два типа людей. Те, кто видит стакан наполовину полным, и те, кто видит его наполовину пустым. Я никогда не чувствовала, что отношусь хоть к одной из этих категорий, хотя в моём стакане всегда было совсем мало воды. Я предпочитала просто видеть, что немного воды у меня всё-таки есть, что мне нужно довольствоваться этим и быть благодарной. И так было очень долго – по крайней мере, пока в мою жизнь не вошли по-настоящему особенные люди. Безумные и своеобразные, конечно, но единственные в своём роде. Эти люди наполнили мой стакан до самых краёв, пока вода не начала переливаться через край. Они помогли мне понять, что желать большего – не значит быть неблагодарной; что сильная жажда счастья и любви заложена в самой человеческой природе. Они научили меня делиться своей водой с другими, даже когда её мало, потому что потом обязательно наступит момент, когда кто-то снова нальёт воды и в мой стакан.

Она слегка улыбнулась.

– Последние несколько лет здесь, в Йеле, были самыми счастливыми в моей жизни. Я никогда не забуду, как в первый день учёбы свернула не туда и в итоге попала прямиком в объятия семьи, рядом с которой мне никогда ни в чём не будет недостатка. Самые прекрасные вещи случаются, когда мы не смотрим, когда не обращаем внимания, а иногда даже когда ошибаемся. У жизни есть свой особенный способ свести нас с нужным человеком в самый нелепый и неподходящий момент. Йель подарил мне возможность совершить ту крошечную, но невероятно важную ошибку, которая привела меня сюда. В окружение людей, которых я люблю и ради которых вылила бы из своего стакана всю воду до последней капли, лишь бы убедиться, что у них есть всё необходимое.

Хейвен смотрела на Гермеса и остальных. Лёгкая улыбка изгибала её губы и едва заметно тянула шрам на лице.

– Поэтому я хочу сказать вам только одно: что бы вы ни делали в жизни, не забывайте налить немного воды тому, у кого её нет. А если однажды пустым окажется ваш собственный стакан, помните: рано или поздно придёт кто-то и наполнит его.

Аплодисменты грянули оглушительно – настоящий взрыв, к которому примешались одобрительные свисты, крики и неожиданная овация стоя. Все поднялись ради той странной девушки, которая на первом курсе подошла к Лайвли и перевернула правила игры.

Если то воскресенье было особенным, то следующая среда стала поворотным моментом в жизни каждого из них.

Почти через три года им наконец снова разрешили доступ на Олимп. После официального приговора Рее ребятам удалось унаследовать остров. Им пришлось доказать, что они не были причастны к преступлениям, предоставить свидетельства психологического и физического насилия, жертвами которого являлись. Они присутствовали на суде над Реей и услышали её приговор – тридцать лет заключения.

Хотя их с самого начала предупреждали, что вся эта юридическая битва вполне может закончиться ничем, они всё равно верили.

Поначалу адвокатам и ЦРУ казалось странным, что они так отчаянно хотят вернуть остров вместе с виллой и игровыми залами. В конце концов, это место хранило слишком много ужасных воспоминаний, слишком много смерти, жестокости и боли. Но для Лайвли там остались и мгновения безграничного счастья, а иногда даже одна секунда радости стоит больше, чем годы страданий. И у них уже был чёткий план. Они хотели превратить остров в место для детей, снести игровые залы и построить огромный тематический парк, посвящённый мифологии, открытый для всех.

Дети, которыми они когда-то были, хотели превратить Олимп в счастливое место. В место для каждого.

Но прежде чем приступить к этому проекту, им оставалось сделать ещё кое-что. Избавиться от последнего груза, который они были вынуждены носить годами, пока остров снова не стал их собственностью.

– И вот мы… там, где всё началось, – первой нарушила молчание Афина.

Перед ними возвышался вход в Лабиринт Минотавра. С последнего раза он почти не изменился. Правда, из-за отсутствия ухода изгороди разрослись и местами высохли, окрасившись в жёлтые и бурые оттенки, совсем не похожие на тот ярко-зелёный цвет, к которому они привыкли.

– Прежде чем продолжим, все сюда. Садимся в круг, давайте! – воскликнул Гермес, хлопая в ладоши, чтобы привлечь внимание остальных.

Они уселись на траву в нескольких метрах от ворот. Не только Лайвли, включая Тейю, но и Лиам, Хелл, Эрос, Локи и Лав. Хотя какие теперь могли быть различия? Они давно стали одной семьёй – независимо от крови и фамилии.

Гермес раскрыл свой рюкзачок, достал две стопки белых картонных стаканчиков и начал раздавать их, передавая по кругу, пока каждый в этом огромном кольце людей не оказался со стаканом в руках. Потом он достал бутылку воды. И сказал:

– Я хочу, чтобы мы наполнили стакан за каждого, кого потеряли. Чтобы почтить их и помнить о них. Неважно, сколько воды вы захотите налить. Можете наполнить до краёв, а можете добавить всего одну каплю. Наполните его ради людей, которых мы любили и всегда будем любить, но которые не могут прожить эту нормальную жизнь вместе с нами.

Рука Хейвен сжала его ладонь в безмолвной благодарности. А потом именно она начала первой, не раздумывая ни секунды.

– За моего брата Ньюта.

Бутылка перешла к Гермесу.

– За мою сестру Афродиту.

Следующим был Аполлон, с силой закусивший губу.

– За всех детей, которые вошли в Лабиринт, как и мы, но не вышли оттуда живыми.

Лав.

– За Тимми.

Локи посмотрел на Гермеса, и его прекрасное лицо озарила лёгкая улыбка.

– За Люцифера.

У Лиама немного воды пролилось мимо стакана – рука едва заметно дрожала.

– За Джек. Я, Ю, Э, Ш, Щ…

– Алфавит задом наперёд идёт не так, – заметил Нис, зевая. Затем забрал бутылку. – За Делайлу. Ладно, она чуть не убила Афродиту, но, если разобраться, ей просто хотелось таких же родителей, как у нас.

Арес уставился на свой стакан блестящими от слёз глазами.

– За Гипериона.

– За Рею. Она не умерла, но пожертвовала ради нас своей свободой. За прекрасную мать, которой она была всегда, даже если мы не всегда умели это замечать и ценить, – выбрала Тейя, и по её щеке скользнула одинокая слеза.

– И за Эриду, моего близнеца. Он тоже просто хотел семью, – поспешно добавил Арес. – Хотя, если честно, я всё-таки рад, что вместо него жив остался я…

Все одновременно одёрнули его хором:

– Арес!

– За Алетею. – Гера подняла стакан в сторону Хейвен, а та благодарно улыбнулась ей за то, что она вспомнила о её матери.

Даже спустя годы слышать имена тех, кто их покинул, было больно так, словно всё произошло только вчера.

И всё же, когда они закончили наполнять стаканы и чокнулись водой, Гермес не мог отделаться от мысли, что на самом деле все они по-прежнему здесь. Он видел их в крошечных деталях, отражённых в родных и друзьях. Каждый человек, которого они любили и который ушёл, оставил после себя что-то своё, чтобы его никогда не забыли. Похожее выражение лица, общую страсть, смех, одинаковую присказку, пачку мармеладных мишек, запылённый телескоп.

Правда в том, что горе нужно прожить, потом осмыслить и преобразить. Когда мы готовы отказаться от убеждения, будто человек может быть с нами только физически – осязаемый, стоящий прямо перед глазами, – тогда мы наконец способны увидеть: умершие оставляют вокруг нас самые невероятные и неожиданные следы. Даже если мы не можем к ним прикоснуться. Они здесь. Всегда.

Люди продолжают существовать, даже когда ты больше не можешь их увидеть. Ты чувствуешь их внутри себя и в песнях, которые слушаешь; замечаешь их отражения в других людях и местах, куда приходишь; находишь их там, где они когда-то жили, и в новых местах, куда теперь приносишь их с собой.

Гермес никогда не смог бы сказать, что его сестры больше нет, потому что, глядя в зеркало, видел в голубизне собственных глаз тот же оттенок, что был у Афродиты. Он не мог сказать, что Тимос ушёл, потому что, когда Лав играла его песню на пианино, ему казалось, будто он снова слышит голос Тимоса, зовущий его, чтобы отчитать. Гиперион не исчез, потому что любил своих приёмных детей настолько сильно, что оставил маленькую частицу себя в каждом из них.

После нескольких минут успокаивающего молчания настал момент, которого они ждали. Из рюкзаков достали канистры с бензином – ровно шесть – и разобрали между собой.

И тогда всё началось.

Разойдясь по всему периметру Лабиринта, они облили его горючим, пока не решили, что этого достаточно.

Гермес, Хейвен, Хайдес, Афина, Аполлон и Эрос выстроились в ряд перед входом. Из всех присутствующих именно они когда-то вошли туда, чтобы пройти игру. Остальные члены семьи остались позади и смотрели.

Это было их дело.

– Готовы? – спросил Гермес.

– Увидеть, как этот Лабиринт горит? Чёрт возьми, да. Наконец-то, – ответил Хайдес, и свирепая улыбка изогнула его губы, вместе с ними исказив шрам.

Гермес достал из кармана коробок спичек. Вытащил одну для себя и чиркнул ею о бок коробка, рождая пламя. Потом передал коробок остальным, и одну за другой зажглись шесть маленьких красных язычков огня с ярко-синей сердцевиной.

Такие крошечные – и при этом готовые уничтожить всё, обратить в пепел каждую последнюю частицу ужаса, которым для них было это место.

– Последний шаг к нашей нормальной жизни, – пробормотал Аполлон. – Я не хочу, чтобы от этого Лабиринта что-то осталось. Сожжём всё и оставим его позади.

– Герми, начинай представление. Как умеешь только ты, – подбодрила его Хейвен.

Они обменялись улыбками.

В конце концов, одну хорошую вещь Уран и Кронос всё-таки сделали.

Познакомили их.

Гермес шагнул вперёд. Воздух был пропитан запахом топлива, с ветвей капала жидкость, стекая на землю. Хватило крошечного огонька, который Гермес держал в руке, чтобы началось представление. Изгородь перед ним вспыхнула с яростной силой, огонь мгновенно побежал по сухим ветвям, и раздался хлопок.

Хейвен была второй.

Потом Аполлон.

Хайдес.

Афина – с огромной, полной удовлетворения ухмылкой.

И последним – Эрос.

Бензин не оставил сухим ветвям и листве ни единого шанса. Языки пламени двинулись вперёд, пожирая и уничтожая всё на своём пути. Они вздымались к небу, становились всё сильнее и постепенно охватывали Лабиринт целиком.

Все отступили назад и стали наслаждаться зрелищем перед глазами. Красотой огня, его силой уничтожать и дарить новую жизнь.

Гермес машинально переплёл пальцы с Хейвен, Аполлон обнял его за плечи, и все шестеро сомкнулись в объятиях – нелепых и одновременно до боли искренних.

– Всё закончилось, – прошептал Гермес, не в силах отвести взгляд от пламени.

– Закончилось навсегда, – добавила Афина.

Перед ними полыхал самый величественный и прекрасный пожар, какой Гермесу доводилось видеть. И всё же там, среди языков пламени, он различил очертания ребёнка. Мальчика со светлыми кудрями и голубыми глазами, который бежал к выходу вместе со своей сестрой-близнецом.

Гермес представил Афину – одну.

Представил Аполлона, который возвращается за Хайдесом, застрявшим в нескольких метрах от выхода, окружённым огнём и ещё не знающим, что тот навсегда оставит на нём свой след.

Увидел Ньюта, который пошатнулся и рухнул на землю, почти ничего не соображая.

Потом Хейвен – последнюю, выбравшуюся наружу и проигравшую игру Кроносу, с огромной раной на лице и слезами, смешавшимися с кровью.

Он попытался представить и всех детей, что были там до них. Сам придумал им лица, цвет волос, форму глаз.

Пока они не собрались перед ним все.

Выжившие Лайвли – напротив детей и тех, кто не смог выбраться.

Прошлое смотрит на будущее и благодарит его за то, что оно положило всему конец. Будущее помнит прошлое и обещает: больше никогда. Больше никакого страдания. Никакой боли. Именно в этот момент круг замкнулся.

– И что теперь… будем делать? – спросила Афина.

– Для начала дождёмся, пока огонь погаснет, прежде чем всё это превратится в массовое самоубийство, – ответил Аполлон.

Хайдес фыркнул, пытаясь подавить смешок.

– Я имею в виду: какой следующий шаг в нашей нормальной жизни?

Некоторое время никто не отвечал. Наконец Хайдес с нарочитым безразличием почесал затылок.

– Можете прийти на нашу с Хейвен свадьбу в следующем году. Поженимся в день осеннего равноденствия, двадцать третьего сентября две тысячи двадцать седьмого, чтобы уж до конца придерживаться мифологической традиции.

Осень – время, когда Персефона возвращается к Аиду в подземный мир после всей весны и лета, проведённых вдали от него.

Гермес подпрыгнул и издал высокий писк чистого восторга.

– Охренеть! Да! Пожалуйста, умоляю, добавьте Gasolina Daddy Yankee в плейлист на банкет!

– Даже не мечтай, – отрезал Хайдес.

Хейвен и Эрос рассмеялись.

Тогда Гермес сложил ладони в молитвенном жесте и чуть ли не пал перед парой на колени.

– Ладно, лучшую песню всех времён вы ставить не хотите, но хотя бы сделайте меня крёстным вашего первого ребёнка.

Хайдес и Хейвен переглянулись с улыбкой. Она взъерошила ему кудри.

– Посмотрим.

***

Свадьба состоялась. В Греции, прямо там, на Олимпе. В их доме, где они вместе проводили лето и поддерживали друг друга.

Из колонок у диджейского пульта гремела музыка, а Харон и Цербер по очереди сменяли друг друга за аппаратурой. На танцполе гости отрывались так, будто завтра не существовало.

Гермес сидел за одним из столов, держа на руках девочку, которой ещё не исполнилось и года.

– …и вот так мы в тот день всё сожгли. Твой отец, правда, Gasolina Daddy Yankee не поставил, но зато я твой крёстный. По-моему, сделка более чем выгодная, Бэби-Дива.

У девочки были серые глаза Хайдеса и такие же чёрные волосы, но форма глаз и губ – Хейвен. Прекрасная, очаровательная, идеальная смесь своих родителей.

Они назвали её Никой Лайвли. В честь богини победы.

Локи, сидевший рядом, рассмеялся.

– Ты понимаешь, что она вообще ничего из того, что ты ей рассказал, не поняла?

– Слава богу. Она пока не готова узнать, что её мать показывала сиськи её отцу в театре меньше чем через месяц после знакомства.

Локи уже довольно давно поставил кохлеарный имплант и теперь снова мог слышать, пусть и только на определённом расстоянии. Первым, что он захотел услышать после установки, стал голос Гермеса. И всё же иногда они по-прежнему разговаривали на ASL. И потому, что это было нужно, и просто потому, что им обоим нравилось. За четыре года учёбы Гермес освоил язык.