Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 45 страниц)

Плакала от горя, и каждый раз это сильно меня задевало.

Но сегодня…

Сегодня всё иначе.

Мы говорим о моём Тимми.

О моём старшем брате.

Когда Гермес наклоняется ко мне, я вздрагиваю. Медленно замечаю, что все взгляды обращены именно на меня. Священник у алтаря смотрит с мягкой, ободряющей улыбкой. Прочищает горло и повторяет фразу, которую я, видимо, пропустила.

– Сестра Агапи сыграет кое-что для Тимоса.

Точно.

Гермес и Аполлон отодвигаются, давая мне пройти.

Стук моих каблуков разносится по церкви, пока я иду к пианино, стоящему прямо напротив нашего ряда, слева.

Меня спрашивали, хочу ли я произнести речь о брате.

Я не смогла.

Знала, что не сумею.

И точно так же знала, что Тим предпочёл бы, чтобы вместо слов я сыграла для него.

– Сейчас я сыграю композицию, которую написала для брата ещё ребёнком. После смерти папы я бросила музыку и пианино. Я обещала Тиму, что однажды снова для него сыграю… Вот мы и здесь. Надеюсь, это всё равно считается. И что он услышит.

Глаза наполняются слезами.

Я быстро проглатываю их.

– Она называется «Песня Тимми».

Глубоко вдыхаю.

Потом ещё раз.

Подношу руки к клавиатуре и держу их там, в воздухе.

Подушечки пальцев едва касаются белой поверхности, и стоит мне опустить указательный палец, чтобы взять первую ноту, как через меня будто проходит электрический разряд.

Я резко отдёргиваю руку.

Как от боли.

Никто не произносит ни слова, но я чувствую на себе взгляды всех присутствующих.

Осознание случившегося снова обрушивается на меня и выбивает воздух из лёгких.

Внезапно я больше не помню нот единственной сонаты, которую написала за всю жизнь.

Самой важной.

Поднимаю голову к скамьям, и мой взгляд встречается с глазами мамы, Гермеса и Аполлона – тех, кто сидит ближе всего.

Кажется, они понимают.

Оба Лайвли одновременно поднимаются и подходят ко мне, не устраивая из этого никакого представления.

Аполлон встаёт у меня за спиной.

Гермес занимает свободное место на банкетке.

– Лав, – шепчет последний.

– Не знаю, смогу ли.

– Мы с тобой, – настаивает он, и два голубых, как море, глаза приковывают меня к месту, внезапно наполняя спокойствием. – Мы все здесь, рядом. Тебе нужно время? Подождём. Не хочешь играть? Проводим обратно на место. Хочешь сыграть ужасно, потому что ты разбита? Всё равно будем аплодировать. Просто знай: что бы ты ни выбрала, ты не одна.

Я так сильно люблю этого парня, что словами не объяснить. Внутри поднимается глубокая благодарность. И не только за то, что он сейчас сказал. Я благодарна ему за то, что он вообще существует, что он здесь со мной и все эти дни терпеливо принимал моё молчание.

В нём так много от Афродиты. Когда я думала, что потеряла подругу, я познакомилась с её близнецом, который заполнил огромную часть пустоты, оставшейся после неё.

Может быть – только может быть – и я сумею заполнить пустоту, которую оставляет после себя мой брат. Может, единственный способ принять это и хоть немного уменьшить боль – праздновать его жизнь.

Последний толчок даёт рука Аполлона, которая ложится мне на плечо и слегка сжимает. Тепло мгновенно растекается по телу, и я закрываю глаза, чтобы хотя бы немного им насладиться, несмотря на то что все ждут.

– Дыши, – шепчет он. – А потом очаруй их всех своим даром.

Мои пальцы начинают летать по клавишам. Каждая нота словно по волшебству напоминает следующую, хотя всего несколько мгновений назад я была уверена, что забыла всё. Мелодия, которую я сочинила ребёнком, разносится по церкви и возвращает мне те же чувства, что я испытывала много лет назад.

Пока играю, мне нравится представлять его рядом с папой, который целует его в скулу – туда, где у Тимоса вытатуирована «X» в память именно об этом жесте любви.

Мне нравится представлять его вместе с Дейзи – снова вдвоём, смеющихся над жестокой жизнью, которая решила разлучить их раньше срока.

Мне нравится представлять его с ребёнком на руках – с сыном, о существовании которого он даже не успел узнать.

Мне нравится представлять его счастливым, где бы он ни был и что бы ни существовало после смерти.

В итоге я играю сонату дважды. Не знаю, как это происходит, но стоит мне закончить последней нотой, как пальцы сами снова начинают с начала.

И именно на последних тактах это случается.

Через витраж слева пробивается яркий луч света, проходит сквозь разноцветное стекло и падает прямо на тыльную сторону моей правой руки, освещая «X» на запястье.

Я не верю в совпадения.

И этот солнечный луч ощущается как поцелуй от папы и моего старшего брата.

Перед смертью Тим попросил Аполлона передать мне, что ему жаль, что он не успел попрощаться. Думаю, этот луч света и есть его прощание.

В конце концов он сдержал обещание и всё исправил.

Когда присутствующие начинают аплодировать, поддерживая меня, я даже не пытаюсь сдержать слёзы – они текут всё сильнее. Но вкус у них уже не горький, не как у боли.

Скорее, как у облегчения.

Я возвращаюсь на место, всё так же под сопровождением братьев Лайвли, которые подарили мне две самые важные вещи на свете: дружбу и любовь.

Стоит мне сесть, мама обнимает меня и шепчет, что я была великолепна. Когда я оборачиваюсь к остальным, вся семья улыбается мне: у кого-то блестят глаза, у кого-то на губах печальная улыбка.

Замечаю, что Арес рыдает, пытаясь спрятаться за Посейдоном, и заявляет:

– Простите, я слишком чувствительная душа.

У меня вырывается искренняя улыбка.

Особенно когда я вижу у него на коленях переноску, а внутри – Тринадцать, чёрный котёнок, которого он приютил и оставил в квартире Тимоса.

После окончания службы гроб выносят наружу и устанавливают на площади перед церковью. Немногочисленные гости располагаются на ступенях, а пятеро военных дают три залпа холостыми в небо – почесть, положенную агентам, погибшим при исполнении.

Флаг снимают с гроба, складывают и передают маме.

– От имени президента Соединённых Штатов, разведывательного сообщества и, в частности, Центра миссий по Европе и Евразии, а также от имени благодарной нации мы вручаем вам этот флаг в знак признания службы Тимоса Лиакоса.

Мы идём за гробом до кладбища, где для него отвели место рядом с нишей нашего отца.

Меня никто не оставляет ни на секунду.

Аполлон и Гермес – два моих ангела-хранителя.

Первый ведёт маму под руку, второй остаётся рядом со мной в первом ряду.

Остальные стоят позади, и я чувствую их присутствие так, словно каждый из них держит меня в объятиях.

Не знаю, сколько проходит времени, но в какой-то момент мне кажется, будто я выныриваю из глубокого транса, и я поворачиваюсь к Герму в поисках помощи.

– Поедем домой? – предлагает он. – У нас кое-что для тебя есть.

ЦРУ выделило нам три внедорожника, чтобы мы распределились между ними.

По дороге к нашему маленькому скромному дому почти никто не разговаривает. Аполлон спрашивает маму, как она себя чувствует и не хочет ли, чтобы по возвращении он что-нибудь ей приготовил – хотя бы ромашковый чай.

Она благодарит его и улыбается с такой нежностью, что у меня сжимается сердце.

Когда мы приезжаем и входим внутрь, от увиденного у меня пропускает удар сердце.

Это не наша привычная гостиная.

Она кажется ещё меньше обычного, потому что всё свободное пространство занимает пианино.

То самое.

То, на котором я играла в детстве.

То, которое нам пришлось продать, когда папа заболел и денег в семье перестало хватать.

Пианино, на котором я училась.

На котором сочинила песню для Тима.

Воспоминания обрушиваются на меня разом.

Воскресные дни после обеда, когда я играла для семьи, а они хлопали как безумные, будто сидели в театральном зале.

Уже тогда оно было подержанным и довольно старым.

Сейчас… что ж, выглядит ещё хуже.

Но я не променяла бы его ни на самое дорогое и новое пианино в мире.

Гермес указывает на него с улыбкой.

– Мы выкупили его обратно. Было нелегко, но… Это последнее, о чём попросил Тим перед тем, как мы расстались. Дал имя человека и велел найти пианино. Так что… вот. Это его подарок тебе.

Мама снова плачет, и Аполлон тут же обнимает её за плечи, прижимая к себе тепло и крепко – он, который всегда сторонился любых проявлений нежности.

Не знаю, сошла ли я с ума.

Не знаю, покажется ли то, что я сейчас сделаю, безумием, но…

Я подхожу к своему старому пианино, сажусь на банкетку и кладу щёку на его гладкую прохладную поверхность.

Кладу туда же обе ладони, будто обнимаю его.

Будто это прикосновение может вернуть мне ещё больше счастливых воспоминаний и стереть последние несколько дней.

– Спасибо, – шепчу сорванным голосом.

– Иди сюда, Любовь, – велит Гермес, распахивая руки в ожидании объятия, которого, если честно, я сама хочу не меньше.

Прижавшись к нему, я глубоко вдыхаю.

Гермес пахнет всем счастливым, что только существует в мире.

Именно так, как для меня пахла бы радость.

Но не чистая, абсолютная радость.

А та, которую умеют показывать лишь люди, пережившие слишком много боли.

Те, кто сделал страдание точкой нового начала, а не концом.

Те, кто плачет не только от грусти, но и от счастья.

Герм – именно такой человек.

У него всегда будет самая сияющая улыбка на лице, маленький огонёк меланхолии в глазах, дерзкая фраза на кончике языка и протянутая рука, чтобы поддержать тебя.

Он занял в моём сердце место, которое больше никогда не достанется никому.

– Вы никогда не останетесь одни, ты ведь знаешь? – шепчет он. – Ты всегда можешь рассчитывать на меня и на всю мою психованную семейку. Обещаю.

– Спасибо, – с трудом выговариваю я, захлёбываясь новыми слезами.

Когда он отстраняется, то улыбается так, как в такой день смог бы улыбнуться только он.

Голубые радужки затуманены влагой, но ни одна слеза не падает.

Он кивает себе за спину, в сторону Аполлона и моей матери.

– Хочешь остаться дома, спокойно? Или прогуляться?

Мой взгляд останавливается на Аполлоне.

И остаётся там, кажется, целыми минутами.

Гермес не торопит. Ждёт, пока я снова найду слова и отвечу.

– Хочу немного размять ноги.

Аполлон резко поднимает голову.

– Я пойду с тобой.

– А я останусь здесь с мамой Эльпидой, – возражает Герм, подходя к ней на диване. – А вы идите. Вдвоём.

Аполлон ждёт, будто вовсе не уверен, что я соглашусь.

Когда я киваю, он ласково касается маминого плеча и тут же идёт к выходу, чтобы придержать мне дверь.

В саду, хоть он и совсем маленький, остальные Лайвли расположились прямо на неухоженной траве.

Кто лежит.

Кто сидит.

Кто свалился на кого-то сверху целой кучей.

Дионис использует Посейдона и Ареса как персональный шезлонг и, заметив мой любопытный взгляд, кривится.

– Костюм сшит на заказ. Слишком дорогой, – объясняет он, указывая на тёмно-синий комплект.

Никто не задаёт вопросов, когда мы с Аполлоном выходим за калитку и начинаем идти.

Я сама ищу его руку и переплетаю наши пальцы.

Стоит нам коснуться друг друга, как его плечи опускаются и поза становится заметно расслабленнее.

Последний настоящий разговор между нами состоялся, когда мы думали, что он умрёт.

После той ночи, хотя мы и жили под одной крышей, обменивались лишь самым необходимым.

Я – потому что у меня не было сил даже думать.

Он – потому что хотел дать мне возможность прийти в себя.

– Как ты? – спрашивает он.

– Не знаю, – признаюсь. – Во мне всё вперемешку. Я счастлива, что вы рядом. И мне больно, потому что брата больше нет.

Он вздыхает.

– Понимаю.

– Прекрати, Аполлон, – одёргиваю его я, внезапно слишком холодно.

Он останавливается на полушаге, потом снова идёт.

– Что я сделал?

– Тебе нужно перестать чувствовать себя виноватым.

Я уже знаю его. Знаю, что последние несколько дней он не пытался со мной заговорить не только потому, что хотел дать мне время пережить горе, но и потому, что боялся: я виню его в смерти Тима.

Его кадык дёргается. – Лав…

– Ты должен сожалеть только о том, что он умер, а не о том, что умер вместо тебя, – обрываю я. – Я не хочу, чтобы ты мучил себя чем-то ещё. И, чтобы всё было предельно ясно: он погиб, спасая вас всех, а не только тебя. В том числе и меня. Поэтому, прошу, не наказывай себя.

– Я всеми силами пытался не подпускать их. Он застал меня врасплох, когда я уже решил, что они сдались и оставят меня там.

– Я знаю. Я так и представляла. Это была его работа, Аполлон. Он был там, внизу, с вами не потому, что был вашим другом и хотел составить вам компанию. Он был там по заданию ЦРУ. Его задачей было спасти ваши жизни любой ценой. В том числе ценой собственной.

Он не отвечает на мой взгляд, смотрит прямо перед собой и сглатывает. – Ты уверена, что однажды не проснёшься и вдруг не возненавидишь меня?

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к нему и приподнимаюсь на носках. Беру его лицо в ладони и прижимаюсь лбом к его лбу. Закрыв глаза, вдыхаю его запах – наконец-то он снова рядом.

– Если бы там, внизу, с вами была я вместо Тимми, я поступила бы точно так же, – шепчу. – Если бы там была я, вы с Хайдесом оказались бы достаточно сильными, чтобы стащить меня с той клетки и не дать мне это сделать. А потом я вернулась бы к начальству без одного из вас, с тяжестью от того, что потеряла человека и провалила операцию. Аполлон, – отчётливо произношу его имя, – я сделала бы тот же выбор, что и мой брат. Нас для этого готовили, понимаешь? Я рада, что он умер? Нет. Ни черта. Но я никогда не стану винить никого из вас за то, что вы выжили благодаря ему, ясно? Никогда. Я всегда буду оплакивать брата и всегда буду благодарна за то, что вы живы.

Это такой сложный клубок чувств, что мне самой трудно облечь его в слова. Всё просто и одновременно невыносимо сложно.

Через несколько секунд Аполлон кивает. – Я понял. Прости.

– Тебе не за что извиняться.

– Сегодня ты не должна думать обо мне, о моём чувстве вины или о том, как меня утешить. Ты должна думать о себе, о нём, о своей матери…

– Это я начала этот разговор, потому что сама хотела, Аполлон. Этот день – о Тиме и обо всех людях рядом с ним, которым сейчас больно. Он не принадлежит только мне и маме. Он наш.

Два ярких зелёных глаза изучают меня, будто я – какое-то невероятное научное явление, которого мир ещё никогда не видел. – Как у тебя получается быть такой невероятной? Такой взрослой? Такой сильной и при этом такой чуткой?

Я едва улыбаюсь. – Пообещай мне то же, что пообещал Герми.

– Зная моего брата, он вполне мог пообещать тебе клубничные презервативы с блёстками. Придётся уточнить.

Он снова заставляет меня улыбнуться. – Пообещай, что не уйдёшь. Что у нас будет столько времени, сколько мы захотим. Мне нужны Гермес и ты больше, чем кто-либо ещё на этой планете. Мне нужно…

Он заставляет меня замолчать поцелуем. Его мягкие тонкие губы врезаются в мои. Он целует меня с той же осторожностью, с какой держат в руках хрустальную вещь стоимостью в миллионы.

Аполлон на вкус – всё правильное, что есть в этом мире. Всё, что я люблю.

Первым отстраняется он и тяжело дышит мне в губы, пытаясь отдышаться.

– У тебя не будет ни одного грустного дня, Лав, – шепчет он хриплым, полным любви голосом. – Таких дней в твоей жизни просто не будет. Может, будут дни дождя и гроз, конечно, но даже в них ты будешь счастлива. Я обещаю тебе все счастливые дни, какие только существуют, – от сегодняшнего и до самого конца.

Сегодня я вообще не способна перестать плакать. Неважно, от боли или от счастья.

Он окончательно добивает меня, проводя большим пальцем по моей щеке и даря мне маленькую улыбку. У уголка губ появляется ямочка.

– Ты останешься со мной?

– На всё время мира, если захочешь.

– Оно у нас правда есть?

Аполлон поднимает лицо к небу над нами – ясному голубому, лишь кое-где тронутому пушистыми облаками. – Кто-то там, наверху, подарил его нам. И я всегда буду благодарен ему за этот подарок.

Я продолжаю смотреть на него, пока он смотрит в небо, и больше не могу произнести ни слова. Лёгкий ветер шевелит его длинные каштановые волосы, а утренний свет будто решил освещать только прекрасного парня передо мной. Он похож на ангела – огромного, красивого, с самыми нежными и печальными глазами на свете.

Я не знаю, как буду жить дальше без брата. Не знаю, как проживу всю оставшуюся жизнь без него, но знаю, что мне не придётся выяснять это в одиночку. И это уже достаточно веская причина вытереть слёзы и продолжать играть, любить, жить, чувствовать боль – и делать её точкой, от которой можно идти дальше.

Глава 70. ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, КОГДА НАМ ПРИШЛОСЬ БЫТЬ ХРАБРЫМИ

Во многих малых мифах Гермес – бог, который оберегает новорождённых, выводит на дорогу заблудившихся и утешает самых беззащитных.

Лав

Когда Гермес Лайвли пишет что-нибудь в общий семейный чат, в котором теперь состою и я, стоит насторожиться. В лучшем случае это просто его селфи с какой-нибудь дурацкой рожицей; в худшем – он назначает тебе встречу в каком-то месте и сообщает, что, если ты не явишься, он лично притащит тебя туда за волосы.

Сегодня наш последний день в Греции. Мы провели здесь ещё две недели. Ребята почти двадцать дней жили в отеле, а Гермес с Аполлоном тем временем наполняли наш дом едой, смехом и заботой.

Мама была поражена тем, сколько любви нам подарили Лайвли. Все до единого приходили навещать нас, забавно теснились в гостиной и слушали, как я играю. Мы ни разу не оставались одни.

Утро моей мамы теперь состояло из долгих прогулок в компании Хейвен, Хелл, Геры, Тейи и Афины. Девушки выводили её подышать свежим воздухом, и, хотя сама она почти не разговаривала, домой возвращалась с улыбкой, от которой у меня сжималось сердце.

Мы с Гермесом каждую ночь после ужина смотрели на звёзды. И не уходили, пока не находили две особенно близкие друг к другу светящиеся точки – настолько близкие, что могли представить, будто это и правда наши брат и сестра, Дейзи и Тимми. Гермес откровенно рассказывал мне о своём горе, надеясь, что это поможет пережить моё. Он плакал у меня в объятиях, а я – у него. Мы поддерживали друг друга. Когда один падал, второй ставил его на ноги, и наоборот.

Не раз я думала о том, что Тимос не колебался, решаясь на жертву, ещё и потому, что знал, с кем меня оставляет: с новым братом, у которого светлые-светлые кудри, и с мужчиной, который любит меня сильнее самого себя. А ещё – с обретённой семьёй, которая ни на секунду не сомневается, когда нужно быть рядом со мной.

Аполлон был самой нежной, деликатной и романтичной частью этих дней. Если не считать промышленных масштабов маффинов red velvet, которые он напёк, он стал гаванью, куда я пряталась всякий раз, когда казалось, что боль невозможно пережить. Много ночей я засыпала, обнимая его, после безутешных рыданий. Последним, что я видела перед тем, как закрыть глаза, были его зелёные радужки: он смотрел на меня и ждал, пока я усну. Целовал мои слёзы, гладил, держал так, как умеет только он, а утром снова оказывался рядом. С готовым завтраком на тумбочке.

Каждый раз, когда я садилась за пианино, он тут же бежал к дивану и устраивался там, чтобы слушать. Кресло оставлял свободным, потому что знал: на нём всегда сидел Тим. А когда последние ноты затихали в маленькой гостиной и я поднимала глаза, Аполлон был там и улыбался мне. Был там, готовый сказать, что я потрясающе играю и что он уже не может дождаться, когда услышит меня снова.

Лиам и Посейдон гарантированно заставляли смеяться, Хелл была исцеляющим прикосновением, Арес – настоящим эмоциональным бесёнком, который порой вдруг выдавал что-нибудь неожиданно нежное. Хайдес, заботливый, как старший брат, каждый день спрашивал, поела ли я и не нужно ли мне чего-нибудь. Афина заботилась обо мне молча, как умеет только она. Нис всегда был готов предложить вина – даже моей маме.

Маленькие жесты, которые значили для меня всё.

После взрыва ЦРУ опечатало весь Олимп. Там полно доказательств, которые в суде смогут подкрепить файлы, успешно отправленные Локи моему руководству. Сейчас туда не может попасть никто, кроме сотрудников разведки, а Лайвли тем временем предоставили дом рядом с кампусом Йеля.

Учебный год продолжается, приближается Рождество, и нам пора возвращаться к нормальной жизни. Во всяком случае, именно это я им сказала. Теперь, когда они свободны от Урана, я хочу, чтобы они занялись тем, чем обычно занимаются ребята их возраста: учились, получали дипломы, жили студенческой жизнью, ходили по улицам, не ожидая каждую секунду, что вот-вот случится что-то ужасное.

У нас с мамой тоже будет квартира там, в Нью-Хейвене. Я останусь рядом с ребятами и буду заботиться о ней. Наш маленький дом в Ираклионе хранит слишком много воспоминаний, и с каждым днём жить там без папы и Тимми становится всё больнее.

Но перед отъездом Гермес назначил нам встречу на маленьком пляже на окраине города.

Когда мы приезжаем, Гермес и Локи уже там. Пляж – сплошная полоса белого песка, море спокойное и прозрачное. Несмотря на сезон, не особенно холодно. Солнце греет, дует лёгкий ветерок.

Но Гермес и Локи – в плавках. Сидят на скалах слева. Светловолосая голова Герми поворачивается в нашу сторону, словно он почувствовал наше присутствие; он тут же начинает размахивать рукой, подзывая нас к себе.

– И что, мать его, он опять задумал? – ворчит Хайдес, пока они с Аполлоном поднимают Зевса на руки. Лиам складывает инвалидную коляску и несёт её сам.

Мы останавливаемся на песке рядом со скалами, но наверх, как эти двое, не лезем.

– Лайвли, что происходит? – кричу ему, стараясь, чтобы голос долетел наверх. – И главное: тебе не холодно?

Гермес разводит руки к небу, а потом указывает вниз, на море. – Давайте все вместе прыгнем!

– Надеюсь, мне послышалось, – бормочет Нис.

Посейдон, наоборот, уже раздевается. – Плавок нет, но я в деле.

Я встречаюсь взглядом с растерянным Аресом. Он размахивает руками, привлекая внимание. – Всем стоять! – орёт. – Прыгнуть? Ты серьёзно?

Гермес подпрыгивает на месте, будто пытается согреться. – Да. Один прыжок вместе. Сегодня почувствуйте себя смелыми. Как Люцифер, как Тим, как Рея, как все люди, которые нас спасли. Всего один – а потом вернёмся в Йель и будем жить самой обычной, почти скучной жизнью, где от нас больше никогда не потребуют храбрости.

– Гермес, мать меня в детстве топила в море, я даже воды в биде боюсь! – возмущённо отвечает Арес. – Какого хрена ты думаешь, что я смогу прыгнуть в море?

Но в его глазах нет ни капли настоящего негатива – наоборот, происходящее его забавляет. Он просто изображает возмущение, потому что знает, зачем нужен этот прыжок, знает, что он значит для прошлого Герма.

– А что такое биде? – спрашивает Поси.

Арес вздыхает. – Штука, которой у нас в Америке почти нет, зато в Европе она распространённее. Узнал, пока мы с Тимом и Хелл были в бегах.

– А Зевс… – Гера указывает на брата, возвращая нас к главному вопросу.

Тот, сидя на песке, вскидывает руки. – О, за меня не переживай. Я бы не прыгнул, даже если бы мог. Метафору ценю, но холодно, скалы высокие, а нам ещё на самолёт.

Лиам мгновенно оказывается рядом. – Я останусь с ним. Из солидарности. Не потому, что мне страшно прыгать, если что…

До меня доносится несколько тихих смешков.

Пока Поси начинает карабкаться по камням, Хейвен снимает одежду. Хайдес смотрит на неё, вздыхает и повторяет за ней. Арес целует Хелл в лоб и идёт к брату и Лиаму на песок, после чего она тоже начинает раздеваться. Потом он хлопает ладонью по песку, обращаясь к моей маме. – Мадам, идите сюда. Не обманывайтесь: компания самых весёлых – с этой стороны. – Он косится на Зевса и кривится. – Ну, более-менее. Он сильно портит средний показатель.

Остаёмся только мы с Аполлоном. Обменявшись безмолвным вопросом, всё-таки решаем совершить этот чёртов прыжок и замёрзнуть насмерть.

Если совсем откровенно, выглядим мы как идиоты. Кроме Гермеса и Локи, которые в бермудах, все остальные стоят в одном белье. Все на скалах, переглядываемся с выражением: «Мы точно хотим это сделать?»

Но потом я сосредотачиваюсь на Гермесе. И когда наши глаза встречаются, понимаю, сколько это для него значит. А ещё понимаю, сколько это значит для меня. Этот момент – прощание с жизнью, полной страха, с необходимостью постоянно быть храбрыми, и начало другой жизни – той, в которой наконец можно просто дышать.

Поэтому, когда Гермес и Локи почти одновременно прыгают, я без колебаний следую за ними. Прыгаю третьей, не обращая внимания на озноб и заранее готовясь к ледяной воде.

Прыжок будоражит кровь, почти пугает. В ту секунду, когда я врезаюсь в поверхность и ухожу под воду, холод пробирает до костей и заставляет широко распахнуть глаза. Несколько секунд остаюсь под водой, потом начинаю работать руками и ногами и всплываю.

Гермес смеётся, запрокинув голову. Смотрит на меня с гордостью, будто я снова доказала ему, почему мы стали настолько близки.

Постепенно прыгают и остальные, следуя инструкциям Аполлона о том, как правильно входить в воду. Смех смешивается с солёным запахом моря и прохладным ветром.

А потом доносятся аплодисменты тех, кто остался на берегу.

Арес размахивает руками. – Давай, Аполлон, не стесняйся, покажи нам, как ты ходишь по воде!

Мы смеёмся все вместе, позволяем себе ещё несколько минут лениво покачиваться на волнах, а потом плывём к берегу. Готовые начать самую обычную жизнь – с небольшой примесью чего-то исключительного.

Глава 71. НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ

С его беззаботным характером и вечной готовностью соврать Гермес – самый человечный среди богов Олимпа.

Гермес

Я и не думал, что нормальная жизнь может быть такой прекрасной.

Я понимаю это, когда просыпаюсь утром отдохнувшим, потому что кошмары об Афродите стали сниться реже; когда иду по Йелю и никто больше не считает меня убийцей; когда прихожу в кафетерий ужинать с остальными и не напрягаюсь, заметив у кого-нибудь встревоженное лицо. Плохих новостей больше не бывает. Худшее, что я теперь могу услышать, – это что Лиама стошнило прямо на паре и он от стыда хочет перевестись в другой университет.

Особенно очевидно это становится, когда мне больше не из-за чего себя изводить и остаётся только… учиться.

Теперь жизнь состоит из лекций, встреч в библиотеке для подготовки к экзаменам, обедов и ужинов в кафетерии, улыбок при встрече в коридорах, весёлых вечеров в Atlas, поцелуев под одеялом с Локи, марафонов дурацких фильмов с Хейвен, Хелл, Лиамом, Поси и Лав.

Это прекрасная жизнь, но не идеальная. И с этим я понемногу учусь мириться. Бывают моменты, когда я скучаю по Афродите так, словно она ушла только вчера; бывают моменты, когда я вдруг начинаю плакать, потому что по привычке хочется позвонить Тиму и подколоть его. Бывают дни, когда я не могу увидеть маму и тяжесть её приговора становится единственной мыслью в моей голове. Бывают дни, когда мне кажется, что я всё провалил. А бывают – когда меня мучает вина из-за того, что я думаю: принял бы Люцифер мою любовь к Локи?

Но потом обязательно находится кто-то, кто напоминает мне, что это нормально.

Всё это совершенно нормально. Именно так жизнь и должна идти.

Нормально, но с чем-то исключительным. Например, с моим парнем. С моей лучшей подругой. С моими братьями. С моей семьёй. С красивой музыкой, которую я слушаю, гуляя по кампусу. С редким маленьким цветком, пережившим осень и гордо возвышающимся среди сухой травы. С фильмами, которые оставляют тебе именно ту фразу, которую необходимо услышать в нужный момент.

Маленькие исключительные вещи.

А ещё скоро Рождество – через неделю, – и от одного ожидания во мне всё бурлит от возбуждения и счастья.

В этом году мы с Лиамом и Поси решили сделать необычную ёлку. Поставили её в комнате, которую я делю с Хайдесом и Аполлоном, и украсили вещами, символизирующими каждого из нас и всю нашу семью.

На ней есть курица и распятие для Аполлона, мини-бальзам для волос для Хайдеса, плюшевая лисичка для Хелл, фотография Britney Spears и вишенки для Ареса, бюстгальтер для Хейвен, пальто от Barbie для Зевса, миниатюрный Колизей в память об итальянских корнях Лиама Джузеппе, ромашка для Афри и мини-термос для Тима, игрушечный пистолет для Лав, рыбка для Поси, змея для Афины, волчонок для Геры и маленькая фляжка вина для Ниса. А ещё лилия для Реи, красный медвежонок для Гипериона и Тейи, баскетбольный мяч для Локи и клубника для меня.

Само собой, вместо звезды на верхушке у нас красуется огромное красное яблоко в блёстках.

Я хочу, чтобы это Рождество стало лучшим из всех: впервые мы проведём его не на Олимпе, который по-прежнему опечатан из-за расследования. Могут пройти годы, прежде чем нам позволят туда вернуться.

Ситуация с Реей очень сложная, и с нами она точно праздновать не будет. Мы всё ещё живём в неопределённости, но надежды, похоже, почти нет. Аполлон бьётся за неё в первых рядах, Лав тоже делает всё возможное, хотя её положение не позволяет повлиять на исход дела. Она слышала, как Рея рассказывала, что её заставили подписать документы и взять всю вину на себя, но формально она всё равно была сообщницей – пусть даже лишь притворялась.

Тело Локи взмывает в воздух в таком грациозном прыжке, что он кажется ангелом, и он забрасывает решающий мяч. Толпа на трибунах вскакивает на ноги и издаёт самый яростный и счастливый вопль, который я когда-либо слышал.

– И «Бульдоги» забирают победу! Поздравляем, ребята! – раздаётся из динамиков.

Товарищи Локи по команде тут же окружают его, празднуя победу. Он отвечает на пару хлопков по плечам и улыбок, но его взгляд сразу же устремляется ко мне, в первый ряд.

Я складываю ладони рупором у рта и без тени стыда ору:

– Победный секс!

С губ он этого наверняка не прочитал, но всё равно улыбается и бежит ко мне. Протискивается сквозь толпу и чирлидерш, которые трясут помпонами, празднуя его успех. Пока идёт вперёд, не замечая остального мира, смотрит только на меня. Видит только меня.

Через мгновение моё лицо уже в его ладонях. Как всегда после каждого матча – независимо от того, победили они или проиграли, – первым делом он бежит ко мне. Первое, чего он ищет, – прикосновения. Поцелуя.

И, как всегда, его товарищи по команде свистят и кричат, по-доброму над нами издеваясь.

Я отстраняюсь только затем, чтобы сказать:

– Они болели за тебя как сумасшедшие, Л. А когда ты забросил решающий… Ох, там вообще началось безумие.

Мне нравится рассказывать ему, как люди за него болеют, потому что он не может их слышать – только видеть, как они вскакивают и размахивают руками. Я хочу, чтобы он ни на секунду не забывал: он не обуза для команды. Он её главная звезда.

Локи улыбается и окидывает взглядом мой наряд: футболка с его фамилией и номером – десятым.

– Я сейчас вернусь. Жди меня.

Как обычно, он уходит в раздевалку принять душ и переодеться. Спортзал постепенно пустеет, эхо криков и празднования стихает, пока не остаюсь только я. Сижу на трибуне, и единственный звук вокруг – шорох швабр уборщиков по паркету. Их зовут Джон и Дэнни, мы часто болтаем.