Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 45 страниц)

Тимос больше не пытается скрывать панику. Лоб нахмурен, карие глаза – так похожие на мои – намертво прикованы к моему лицу.

– Они нас слушали. Потому что… – бормочет он.

Мы синхронно переводим взгляд на Ареса.

– Чтобы проверить, с нами ли Арес, и накрыть нас, – выдыхаем мы в один голос, и ровно в ту же секунду из динамика доносится крик Хайдеса и Хейвен: – Они ищут Ареса!

– Они могут быть уже на полпути сюда. Могут нагрянуть в любую минуту, – Наташа уже рядом с нами, она прижимает руку к наушнику, готовая вызвать подкрепление. – Нам нужно уходить, немедленно.

– Как делимся по машинам? – спрашиваю я её.

Тимос уже перехватил Ареса за руку и тащит его в сторону крытого бокса, где припаркованы два внедорожника ЦРУ. – Перебирай копытами, щегол. Бегом, и шевелись живее!

Гермес и Аполлон тут же вырастают по обе стороны от меня – один справа, другой слева.

За считанные секунды вспыхивает паника. Впрочем, относительно контролируемая, ведь агенты ЦРУ на зубок знают протоколы безопасности при экстренной эвакуации.

– Забирай Ареса, я прикрою! – орет мне Тим, буквально швыряя парня в мою сторону.

Я перехватываю его и тащу дальше, Аполлон с Гермесом идут следом, а Тим замыкает шествие.

– Двигай задницей, черт тебя дери! – кричу я Аресу, распахивая заднюю дверь машины.

С силой, не заботясь о деликатности, я впихиваю его в салон. Оборачиваюсь лишь на долю секунды, чтобы проверить, далеко ли Тимос.

Аполлон как раз помогает Гермесу запрыгнуть на сиденье рядом с Аресом, когда резкий сухой звук выстрела заставляет меня оцепенеть.

– Они здесь! – надрывается один из агентов, оставшихся на стрелковых позициях.

Второй выстрел гремит совсем близко от моего уха – звук с такой силой бьет по барабанным перепонкам, что становится больно. Но в следующее мгновение, когда по телу разливается жгучая вспышка, я понимаю: я не просто его услышала.

Пуля попала в меня.

Кто-то выкрикивает мое имя – кажется, Гермес. Но когда я начинаю заваливаться и оборачиваюсь, то понимаю, что это был Аполлон. Впервые с нашего знакомства он назвал меня не «агент Лиакос». Он назвал меня по имени.

В глазах начинает двоиться, все звуки становятся глухими, как под водой. Я стискиваю челюсти, пропуская мимо ушей крики брата. Выстрелы гремят повсюду, смешиваясь с воплями агентов и бешеным стуком моего сердца. Мы в самом центре минного поля.

В тот самый момент, когда я окончательно теряю равновесие и чувствую, что сползаю на землю, чьи-то руки подхватывают меня и буквально зашвыривают в салон автомобиля. Я едва узнаю голос брата.

Внутри машины меня перехватывает кто-то другой. Мое тело перемещают с такой легкостью, словно я ничего не вешу, но у меня уже не хватает ясности ума, чтобы соображать и задаваться вопросами.

– Она истекает кровью, – доносится чей-то голос.

– Я вижу, блядь, она мне все шмотки залила.

– Я тебе язык заставлю проглотить, если ты не заткнешься!

– Жми на газ, живо! Гони!

– Уезжай отсюда, черт подери!

– Да жму я!

Перед тем как окончательно провалиться в беспамятство, прямо над моим ухом раздается тихий шепот: – Держись. Всё будет хорошо.

Я пытаюсь кивнуть, но без понятия, шевельнулась ли моя голова на самом деле.

– Держись, – повторяет голос, уже более властно, приказным тоном.

И я подчиняюсь ему.

Глава 33. ОТВЕТНЫЙ ХОД

Бог красоты и музыки, Аполлон знал лишь самую жестокую сторону любви. Куда бы он ни обращал свое сердце, везде его ждали страдания, отвержение и трагедия.

Лав

Когда ко мне возвращается сознание, я сразу понимаю, где нахожусь.

Безликая комната, белые стены, кровать в центре и небольшой шкаф – мы на конспиративной квартире ЦРУ, одном из загородных объектов, где держат в безопасности важных свидетелей.

Обычно периметр оцеплен агентами, рассредоточенными по стратегическим точкам, чтобы отслеживать перемещения снаружи и появление любых подозрительных фигур, которые могут подобраться слишком близко. Внутри же дома объект защиты находится под круглосуточным присмотром.

У меня закрадывается сомнение, что в этот раз я не вхожу в конвой сопровождения, хотя, если честно, тут и сам Иисус Христос не справился бы с тем, чтобы урезонить Ареса Лайвли.

Я пытаюсь восстановить в памяти события последних часов. Стрелковый полигон, игра в «Пандоре», включенный микрофон, люди Урана, которые на нас нападают.

Стоит мне вспомнить про выстрелы, как я резко сажусь на мягком матрасе и принимаюсь осматривать свое тело в поисках места ранения. Пуля меня зацепила, я в этом уверена. Я тут же нащупываю повязку и слегка приподнимаю её, чтобы оценить серьезность повреждения. Пуля, похоже, прошла навылет по касательной, а в обморок я грохнулась просто из-за выброса адреналина.

Я слегка надавливаю и чувствую лишь легкое жжение.

Могло быть и хуже, да. Сейчас мне не помешала бы горячая ванна и, пожалуй, литра три ромашки, перед тем как немного отдохнуть.

Я откидываю белые простыни – здесь всё белое, как и остальное в этой комнате, – и оглядываюсь. Тут целых три двери: одна определенно ведет в коридор, а из-за другой, приоткрытой, доносится музыка, которую я не узнаю.

Я приближаюсь, подозрительно толкаю её и едва не давлюсь слюной.

То, что должно быть личной ванной комнатой при спальне, оккупировано Аполлоном – он самозабвенно нежится в воде. Он лежит в профиль, откинув голову на бортик, а его длинные мокрые волосы свисают наружу, и с них капает на пол. Обе руки покоятся на краях ванны, а длинные изящные пальцы постукивают в такт песне.

Воды с пеной недостаточно, чтобы полностью скрыть его тело, обнаженное от пупка и выше. Грудь украшена черными чернилами татуировок, плоский мускулистый живот переходит в паховую линию и…

– Шпионка, – бормочет его хриплый голос.

Я вздрагиваю и с размаху ударяюсь локтем о дверной косяк.

Он даже глаз не открыл и, похоже, не собирается поворачиваться в мою сторону. Я-то думала, он не услышал, как я вошла, но он, очевидно, просто работал на публику.

– Я только что проснулась и хочу в ванну, – недовольно отвечаю я.

Аполлон поворачивается. – Ты это сейчас спрашиваешь, найдется ли здесь место для тебя?

Я поспешно отвергаю предложение.

– Вообще-то эта ванна рассчитана на двоих.

Может, он делает это неосознанно, а может, с абсолютным расчетом, но его правая рука погружается под воду, собирая остатки мыльной пены. Скользит от живота ниже, но мне не видно, что именно он там растирает.

– Я уверен, что вы с Гермесом сможете провернуть тут одну из ваших фантазийных игр в ближайшие дни, – отрезает он сухо и резко.

Я отвечаю не подумав: – Звучит так, будто тебя это задевает. Хочешь поиграть с нами?

Аполлон каменеет, и его рука снова оказывается на виду. Пальцы вцепляются в белый бортик ванны с такой силой, словно он хочет разнести его в щепки. Он не смотрит на меня.

Проходят мгновения, которые кажутся мне бесконечными – до такой степени, что я с трудом связываю его слова с тем, что сказала ему мгновение назад.

– С тобой.

Это хриплый шепот, едва различимый, который вполне мог оказаться лишь плодом моего воображения. Я решаю сменить тему, напряжение становится невыносимым.

– В меня стреляли.

Не открывая глаз, он выгибает бровь. – И что?

– Ты не спросишь, как я себя чувствую?

Его зеленые радужки намертво приковывают меня к месту, застав врасплох. Они сканируют меня с ног до головы, несколько раз. – Ты жива. Мне кажется, с вами всё в порядке, агент Лиакос.

Несмотря ни на что, у меня вырывается короткая усмешка. – Ты действительно невоспитанный придурок.

– Хм… Что говорят в таких случаях? Наверное… прости?

– Ты назвал меня по имени. И прошептал, чтобы я держалась, там, в машине. Ты был невероятно заботливым.

Вот теперь его тело пробивает непроизвольный спазм. Он тут же маскирует его, но, возможно, сам не осознает, насколько чутко я слежу за каждым его движением. Насколько я не свожу с него глаз. Я научилась этому, потому что не доверяла ему, а продолжила – ради чистого визуального удовольствия.

– Так поступил бы каждый.

Я уже собираюсь развернуться и уйти – во-первых, потому что больше не могу смотреть на голого Аполлона в ванне, а во-вторых, потому что он становится еще более раздражающим, чем обычно, – как вдруг он меня окликает.

Он манит меня указательным пальцем, требуя подойти ближе. – Éla edó, astynóme. – «Подойди сюда, агент», по-гречески.

Я колеблюсь. – Opou? – «Куда?», по-гречески.

Аполлон хлопает ладонью по бортику ванны, и его лицо озаряет издевательская ухмылка.

– Káthise edó kai dóse mou tin plevrá pou pligóthikes. Chorís na me koitás, an eínai dynatón. – «Сядь сюда и повернись тем боком, куда тебя ранили. По возможности не смотри на меня», по-гречески.

Пока я иду к нему, угол обзора меняется. Я успеваю заметить паховую линию и намек на каштановые волосы внизу живота. Тут же отвожу взгляд, панически боясь, что он это заметит.

– Что тебе нужно? Я не понимаю, – признаюсь я, прежде чем опуститься на бортик ванны.

Аполлон выпрямляется. Он настолько высокий, что, даже находясь уровнем ниже, его затылок оказывается прямо у моего рта.

– Угадай, кто обрабатывал твою рану в машине, агент, – бормочет он, пока его влажные пальцы перехватывают края моей футболки и задирают её выше груди, перетянутой спортивным топом. – Дай мне проверить, всё ли там в порядке.

Подушечки его пальцев едва касаются кожи вокруг пострадавшей зоны, где наложена белая марлевая повязка. Аккуратно отклеив один край, он изучает рану.

У него настолько отрешенный вид, что он, должно быть, вообще забыл, что сидит голышом в ванне, и что мне ничего не стоит бросить на него мимолетный взгляд. И я бы действительно могла это сделать, если бы всё мое внимание не было целиком поглощено его лицом – тем, как он облизывает губы, и как сужаются его глаза, когда он осматривает меня с маниакальной тщательностью.

– Всё в норме, – шепчет он наконец, возвращая марлю на место, его пальцы на секунду задерживаются на ткани повязки.

Я с трудом сглатываю слюну, во рту резко пересохло, а в горле полыхает пожар от жажды, которую я вряд ли смогу утолить даже парой литров воды.

Когда его глаза перехватывают мой взгляд и скользят ниже, к моему всё еще обнаженному животу, его щеки вспыхивают пунцовым румянцем. Это больше не тот дерзкий парень, который развалился в ванне, насмехаясь надо мной, – это робкий, закрытый Аполлон, который пасует перед обычным зрительным контактом.

– Если разболится, прими обезболивающее.

В тот миг, когда я одергиваю футболку и закрываюсь, грудная клетка Аполлона вздрагивает, словно он со свистом выпускает весь воздух, который до этого удерживал.

– Эту повязку нужно менять? – спрашиваю я, поднимаясь на ноги.

Он снова откидывается назад, прижимаясь затылком к бортику. – Да, этим займется кто-то из ваших, думаю, они более квалифицированы. Первую наложил я, потому что в машине больше некому было, а я испу… – он осекается. – Тимос испугался, что рана куда серьезнее, поэтому попросил меня сразу её осмотреть.

Спорить с непоследовательными фразами этого парня бесполезно, поэтому я молча киваю и направляюсь к выходу из ванной, не проронив ни звука.

Я прикрываю за собой дверь, намеренно оставив узкую щелку. Затем дохожу до другой ванной, примыкающей к моей комнате, открываю и закрываю там дверь, симулируя свой уход.

На цыпочках я возвращаюсь к двери Аполлона и прижимаюсь к стене, подавшись вперед ровно настолько, чтобы шпионить через оставленный зазор.

Отсюда мне видна половина лица Аполлона, запрокинутого назад. Он приподнимает голову и с силой откидывает её обратно, словно хочет удариться и сделать себе больно.

– Блядь, – бормочет он.

Он выглядит взбешенным. Или фрустрированным. Мне тяжело понять его эмоции, тяжело даже разгадать мотивы того, что он говорит и делает. Он сплошная загадка.

Затем его мускулистая рука тянется к крану и врубает воду. На полную мощность. Яростный грохот водяной струи становится единственным звуком, заполняющим тишину, по крайней мере до тех пор, пока к нему не примешивается короткий рваный вздох.

Я едва не отшатываюсь назад от изумления.

Нет, этого не может быть. Я неправильно поняла. Он же не делает это на самом деле…

Рука Аполлона двигается вверх-вниз, и его ладонь, кажется, замерла как раз между ног, куда мой взгляд уже не проникает. Каждое движение медленное, будто он смакует ощущение, никуда не торопясь, но звуки, вырывающиеся из его горла – гортанные, животные, – звучат почти как рычание чистой ярости.

Я не могу заставить себя уйти, хотя обязана. Не могу перестать наблюдать – это зрелище одновременно первобытной маскулинности и абсолютной элегантности.

– Eísai akóma edó, astynóme? – хрипит он внезапно. – «Ты еще здесь, агент?», по-гречески.

Лукавая усмешка заставляет ямочки проступить на его щеках.

– Увидимся в гостиной, агент, тебе пора валить.

Моё сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь с бешеной, смертельной скоростью. Кажется, оно вот-вот проломит грудную клетку и выскочит наружу. Мне действительно стоит дойти до своей ванной и встать под холодный душ, чтобы хоть как-то прийти в себя.

Глава 34. ЧЕРВОВАЯ ДАМА

Бог лесов, сын Гермеса и дикой природы, Пан – воплощение необузданного сладострастия, вожделения, не знающего стыда. Его часто изображают преследующим нимф, играющим на флейте и смеющимся над любыми правилами.

Гермес

Когда Лав входит в комнату, на ней белая футболка оверсайз и черные шорты. Она идет босиком по паркету, озираясь по сторонам и изучая новую обстановку.

Это открытое пространство в светлых, безликих тонах: два угловых дивана из белой кожи, стены того же цвета и всего один кофейный столик. На кухне есть всё необходимое, включая мраморный остров и три барных стула.

Аполлон, сидящий на приличном расстоянии от меня, сканирует её взглядом столько раз, что я невольно усмехаюсь в кулак.

Я окликаю её прежде, чем она успевает дойти до дивана, и указываю на кухонную стойку: – Я приготовил тебе поесть.

Лав улыбается мне, берет тарелку со сэндвичем с ветчиной и только после этого направляется к нам.

Я дожидаюсь, пока она сделает пару укусов, и лишь затем спрашиваю: – Ты как? Как рана?

– Отлично. Сам ты как? Арес?

– Я всегда сказочно. Арес был сам не свой, когда мы сюда приехали. Слишком много адреналина… Тимос заварил ему ромашку и подмешал туда снотворное. Тот вырубился прямо на диване, и твой брат отнес его в спальню на руках.

Следующие пару минут никто не проронил ни звука. Лав сидит в самом центре дивана, я – на левом краю, Аполлон – на правом.

Аполлон на неё даже не смотрит.

Зато я не свожу с неё глаз.

В воздухе вибрирует такое напряжение, которое обычно предвещает либо принятие глубоко ошибочных решений, либо те поступки, что в итоге приносят долгожданное освобождение.

В конце концов я поднимаюсь, подхожу к единственной тумбе у входа и выдвигаю ящик. Возвращаюсь с колодой карт и швыряю её на столик.

– Сыграем в игру? – предлагаю я. – Только мы втроем.

Аполлон молчит, но я-то знаю: он хочет этого. Точно так же, как этого хочет Лав.

– Не люблю карты, – наконец отзывается она.

– О, но наши карты – это совсем другое дело, Любовь моя, – успокаиваю я её. – Ничего подобного ты еще не видела. Хочешь послушать правила?

Я беру колоду и максимально быстро выуживаю нужные карты. Надо действовать оперативно, пока Аполлон не включил зануду и не пошел на попятную, испортив всё веселье.

– Ну так что, правила слушать будем? – подначиваю я Лав.

Она смотрит на мои пальцы, сжимающие три карты, и в конце концов вздыхает: – Выкладывай.

– Игра простая. У нас три карты: Джокер, Туз червей и Дама червей. Мы их перетасуем и выложим рубашкой вверх.

Я демонстрирую ей каждую по очереди, после чего перемешиваю и кладу на столик.

– Партия длится четыре раунда. Четыре раза мы будем тянуть по карте. Тот, кому выпадает Дама червей, побеждает и командует. Тот, кому достается Туз – проигрывает и подчиняется. Тот, у кого Джокер, остается посередине. Он просто смотрит.

Лав подается вперед, ближе к лежащим рубашкой вверх картам.

Аполлон, сидящий позади неё, ловит каждое её движение. Он часто так делает, когда Лав не может этого заметить. Он мастерски разыгрывает равнодушие, маскируя непреодолимое, дикое желание согнуть её раком.

– И что приказывает Дама? – задает она правильный вопрос. – Словесные задания? Откровения? Это что-то вроде «Правды или действия»?

– В этом и заключается риск участия, – предупреждаю я её. – Если я вытяну Даму, а ты – Туза, я смогу приказать тебе сделать всё, что захочу. И тебе придется подчиниться. – Затем я киваю в сторону брата: – То же самое касается и его. Он тоже сможет заставить тебя исполнить любое его желание.

Осанка агента Лиакос становится более напряженной. – Но ведь может случиться и наоборот. Я тоже смогу вертеть вами, как захочу.

Я киваю, и губы сами собой расплываются в улыбке. – Именно на это я и надеюсь, Любовь моя.

Мне чертовски любопытно посмотреть, как Лав будет командовать Аполлоном.

– Херм, возможно, это плохая идея… – вмешивается брат.

Ну вот, началось. Ворчун вышел из домика семи гномов и явился портить нам малину.

Лав опережает меня, оборачиваясь к нему: – Почему? Ты боишься?

Вспышка раздражения искажает лицо брата – столь яростная и естественная, что скрыть её от нас ему не удается. – Боюсь за тебя, да.

Лав переводит взгляд на меня, и в её глазах разгорается новое пламя. – Какого рода действия входят в правила?

– Игра никогда не заставит тебя делать что-то с нами, мы не настолько скользкие типы, не переживай. Но она может обязать тебя сделать кое-что с самой собой. Ты готова принять это условие, Воровка поцелуев?

Адреналин зашкаливает. Я чувствую, как он разгоняется по венам, поджигая каждую клетку моего тела. Я безумно хочу, чтобы она согласилась, хочу этой партии так, словно от неё зависит моя жизнь.

Впрочем, для меня – для нас – так было всегда. Азарт игры – это самый будоражащий опыт, который мы только знаем.

– С самой собой? – переспрашивает она.

Я жму плечами: – Да. Например, я могу заставить тебя снять одежду. Или могу заставить ответить на очень неудобные вопросы. – Я улыбаюсь ей. – И то же самое ты можешь провернуть с нами.

Я знаю, что Лав согласится.

Но не ради меня. Ради Аполлона.

Потому что, сколько бы она ни считала меня привлекательным и как бы взаимно ни было наше сексуальное притяжение, её самое нездоровое, извращенное любопытство теперь направлено исключительно на него. Она может отрицать это на словах, но язык тела её выдает.

– Как заканчивается игра? Кто побеждает? Каков выигрыш? Если он вообще есть.

– По истечении четырех раундов тот, кто чаще всего вытягивал Даму, забирает главный приз, – отвечаю я.

Лав выглядит заинтригованной. Она даже не пытается скрыть любопытство и азарт, но в то же время что-то её сдерживает. Опасение, которое она тут же озвучивает вслух: – Не думаю, что это уместно и профессионально. Я здесь по работе, а не для того, чтобы играть с вами.

– О, Любовь моя, – хихикаю я. – Мы заперты в этом особняке, на часах за полночь, какую работу ты собралась выполнять? Выбирай: либо ты идешь спать, либо играешь с нами эту партию. Твоему профессионализму пока ничего не угрожает.

Учитывая то, что мы едва не натворили в гостиной общежития, и то, что явно произошло между ней и Аполлоном до того, как они спустились ко мне, её профессионализм полетел к чертям уже очень давно. Но в любом случае я предпочитаю подбадривать людей и говорить им невинную ложь во спасение, чтобы они чувствовали себя комфортнее.

Я понимаю, что убедил её, когда она откидывается на спинку дивана и гипнотизирует взглядом карты на столике.

В тот же миг мы с Аполлоном придвигаемся ближе. Не теряя больше ни секунды, я протягиваю руку и выбираю карту.

– Погоди, – останавливает меня Аполлон, прежде чем я успеваю её поднять. – Агент Лиакос еще не дала своего согласия.

– Я думала, это и так понятно по тому, что я осталась сидеть здесь.

Аполлон и Лав встречаются взглядами. Брат выгибает бровь: – Я хочу услышать согласие вслух. Четко.

Ладно, теперь я начинаю догадываться, почему она западает именно на него. Он умеет играть.

– Да, я в игре. Принимаю все условия и назад не сдамся.

Я переворачиваю карту, которую собирался вытянуть, и натыкаюсь аккурат на Даму червей.

Жестом я приглашаю Лав сделать второй ход. Ей достается Туз червей, а Джокер остается Аполлону.

– О, великолепно, – бормочу я про себя, уже придумывая задание для моего очаровательного телохранителя.

Идея рождается мгновенно, она вспыхивает в голове, заставляя меня подскочить на ноги. Я прошу моих партнеров по игре подождать и взлетаю по лестнице в свою спальню. Шкаф забит безликими шмотками из запасов ЦРУ – сущий кошмар. Я притронулся только к двум вещам: штанам, которые сейчас на мне, и белой футболке. Как раз то, что нужно.

Я возвращаюсь в гостиную со шмоткой в руках. Позволяю ей упасть прямо на Лав.

– Я хочу, чтобы ты разделась и надела мою футболку, – приказываю я.

Лав выгибает бровь, вертя ткань в руках. – И это всё?

Я снова устраиваюсь поудобнее. – Я хочу, чтобы ты встала на ноги так, чтобы нам с Аполлоном было всё отлично видно, и переоделась прямо перед нами. Ты должна снять футболку, шорты и трусики. На тебе не должно остаться ничего, кроме моей футболки.

Её глаза округляются, но она не произносит ни слова. Аполлон, сидящий позади неё, трет рукой лоб в полном ауте.

Надо же мне как-то сдвинуть это болото с мертвой точки, верно? Возможно, с помощью этой игры я наконец заставлю их обоих врубиться, что они хотят одного и того же.

– А лифчик? – спрашивает Лав.

– По твоей нынешней футболке и так прекрасно видно, что ты без него, – отвечает Аполлон.

Я тоже это заметил, причем с огромным удовольствием. Уж чего я точно не ожидал, так это того, что Аполлон озвучит это вслух.

Лав сглатывает так, что это видно невооруженным глазом, после чего поднимается и встает в паре метров от дивана. Поворачивается к нам спиной, и я не протестую – мне и этого достаточно. Руки у неё слегка дрожат, когда она стягивает футболку через голову.

На ней действительно нет бюстгальтера, как я и предсказывал, и она дарит нам роскошный вид на свою обнаженную оливковую кожу.

Её спина изгибается, когда она цепляет пальцами шорты и стягивает их вниз, к лодыжкам. Из белья на ней – лишь едва заметная ниточка черной ткани.

Когда я перевожу взгляд на Аполлона, то едва не давлюсь смехом от этой картины.

Он сидит, низко опустив голову, в отчаянной попытке не смотреть. И я ловлю его ровно в тот миг, когда он приподнимает взгляд, чтобы бросить хотя бы мимолетную интригующую подсмотринку.

Стоит ему засечь аккуратную попку Лав и её пальцы, спускающие трусики, как его щеки вспыхивают пунцовым румянцем, и он резко отворачивается.

Это почти мило.

Но я, в отличие от него, парень не нежный, поэтому вовсю кайфую от зрелища обнаженного тела Лав прямо перед моими глазами.

Она не пытается раздеться и одеться побыстрее, нет, она смакует каждый миг. Она далеко не дура. Единственный способ не сгорать от стыда – принять правила игры и самой провоцировать нас, наглядно демонстрируя, что она полностью хозяйка положения, и что в дураках здесь должны остаться мы.

Она стоит обнаженной несколько секунд. Наклоняется вперед, чтобы подобрать мою футболку, плотно сжав бедра, и слегка поворачивает голову, чтобы наградить меня красноречивым взглядом.

Натягивает ткань она с такой же дразнящей неторопливостью. Прохладный трикотаж скользит по её бедрам, плотно облегая аппетитные округлости сзади.

Теперь, когда она снова прикрыта, Аполлон наконец находит в sobie силы на неё посмотреть.

Когда Лав усаживается обратно на диван, футболка задирается на бедрах. Она подтягивает ноги к груди и плотно обхватывает их руками, чтобы не дать нам разглядеть лишнего.

На челюсти Аполлона испуганно дергается желвак. – Переходим ко второму раунду.

И теперь я точно знаю: если Дама достанется ему, он вполне может заставить её снять эту шмотку и остаться абсолютно голой.

Я молча перетасовываю карты и снова раскладываю их на столике. В этот раз я даю Лав право первого хода.

Она переворачивает Даму червей.

А когда следом хожу я и вытягиваю Джокера, мне приходится до боли прикусить щеку, чтобы не заржать от дикого восторга.

Лав Лиакос будет командовать Аполлоном Лайвли.

Это будет эпично.

Она поворачивается к моему брату, упершись локтем в спинку дивана. Свободной рукой натягивает край футболки пониже, чтобы получше прикрыться. Аполлон следит за каждым движением с каменным выражением лица.

– У меня два вопроса.

Глаза моего брата буквально полыхают от ярости. И всё же я сомневаюсь, что дело в том, как Лав обставляет его по правилам. Скорее уж, всё дело в том, насколько близко мое тело сейчас находится к её телу.

Он обреченно выдыхает, мышцы его корпуса словно признают поражение в этом неудачном раунде и объявляют перемирие с Лав. – Что ты хочешь знать?

– Во-первых: когда ты только что ласкал себя в ванне, о ком ты думал?

Так, стоп, чего?!

– Ты наяривал прямо при ней?! – воплю я и тут же зажимаю рот ладонью. – То есть, я не то чтобы шокирован тем фактом, что ты гоняешь лысого. Подозреваю, это регулярная практика, учитывая, что ты не видел живой женщины со времен, когда финикийцы изобрели пурпур. Но… прямо перед агентом Лиакос?!

Что, блядь, вообще произошло, пока я тут торчал на кухне и строгал бутерброд как примерный друг? Куда делся мой супернавык всеведущего рассказчика, шпионящего за актерами?

Впрочем, на меня никто не обращает внимания.

Лав и Аполлон гипнотизируют друг друга взглядами так, словно хотят сначала набить друг другу морды. А затем яростно переспать.

– Хочешь знать, о ком я думал? – повторяет он своим глубоким, рокочущим басом.

– Да. О ком ты думал?

Аполлон не торопится. Запускает пятерню в длинные пряди, а затем плавно откидывается на спинку, широко разводя свои бесконечные ноги. Опускает взгляд на рубашку и размеренными, расчетливыми движениями расстегивает еще две пуговицы. Ткань расходится на затушеванной татуировками груди, обнажая часть многочисленных рисунков, въевшихся в его кожу.

– О тебе, – шепчет он.

Он из рода Лайвли, а Лайвли никогда не пасуют во время игры. Даже если вопрос загоняет в угол.

Идут до победного, всегда.

– Я думал о тебе, агент Лиакос, – чеканит он дальше.

Щеки Аполлона становятся бордовыми, хотя его глаза по-прежнему остаются непробиваемой, загадочной броней.

– Офигеть, – медленно, по слогам выдавливаю я.

Лав замерла, как статуя. – О мне? И что…

Аполлон поднимает один лишь палец – длинный и изящный. Указательный палец, на котором красуется серебряный перстень.

– Ты сказала – два вопроса. Хочешь потратить последний на то, чтобы потешить свое эго расспросами об этом «что», или задашь тот самый настоящий вопрос, о котором думаешь с самого начала?

У меня вырывается короткий смешок. Лав же фыркает и еще сильнее дергает вниз подол футболки. Она озвучивает последний вопрос, которого я только мог ожидать, полностью застав меня врасплох:

– Чего ты боишься сильнее всего?

Всё просто. Потерять своих братьев и сестер.

– Кроме потери твоей семьи, – уточняет Лав.

Аполлон горько усмехается, чешет за ухом, выигрывая время. Несколько раз ерзает на диване, словно уселся на стальной лист, утыканный гвоздями, в отчаянных попытках найти хоть сколько-то удобную позу.

– Я боюсь, что меня никто и никогда не полюбит, – выжимает он из себя с видимым трудом. – Боюсь, что любовь для меня навсегда останется лишь чем-то, о чем поют в песнях, пишут в стихах и книгах или что я вижу в чужих глазах. Боюсь, что мне так и не суждено узнать, каковы на вкус поцелуи, подаренные по любви, или сколько тепла могут подарить объятия человека, который искренне любит каждую твою частичку. Я боюсь, что любовь меня до смерти пугается. Боюсь, что Эрос всю свою жизнь швыряет стрелы направо и налево, влюбляя миллиарды людей по всему миру… а когда очередь дойдет до меня, у него останется всего одна. Боюсь, что мне придется учиться любить себя самого, потому что там, снаружи, просто нет никого, кто готов сделать это за меня. Вот чего я боюсь, Любовь моя.

Я не замечаю, что плачу, пока не чувствую солоноватый вкус собственных слез на кончике языка.

Лав сидит с закрытыми глазами, словно впитывает слова Аполлона, навсегда запечатлевая их у себя внутри.

– Брат… – начинаю я.

Аполлон вскидывает руку, заставляя меня заткнуться. Он молчит, но я без слов понимаю его немую просьбу. Пожалуйста, не комментируй, умоляю, не говори ничего. Вот что он транслирует, не произнося ни единого звука. И я уважаю это.

Я снова перемешиваю карты.

Атмосфера в комнате стала гнетущей, почти траурной. Не так я представлял себе нашу партию. Думал, мы развлечемся, а в итоге я реву как младенец.

Я киваю Аполлону, чтобы он тянул карту первым. Он переворачивает Даму червей – значит, в этом раунде командовать будет он.

Я хожу вторым. Мороз продирает по коже, когда перед моими глазами оказывается Джокер.

Аполлон приказывает. Лав подчиняется.

Я откидываюсь на спинку дивана, развернувшись к ним лицом, и замираю в ожидании хода.

У моего брата, похоже, план уже готов, он даже не раздумывает ни секунды. Скрещивает руки на груди и собирается заговорить:

– Я хочу, чтобы ты…

Внезапная трель разносится по комнате, и мой карман начинает вибрировать, бесцеремонно прерывая его на полуслове.

Стоит этой электронной мелодии взорвать тишину, как Лав мгновенно переключается в свой профессиональный режим. Она почти подпрыгивает на диване, поспешно оправляя одежду, и испепеляет меня яростным взглядом.

– Ты что, не выключил мобильник, Лайвли?

Упс.

– Да как-то из головы вылетело.

– Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? – подключается Аполлон.

У них сейчас абсолютно одинаковые выражения лиц и идентичный тон. Выглядят как женатая парочка родителей, честное слово.

Пока Лав судорожно сгребает в охапку свои трусики и шорты, я пользуюсь моментом, чтобы проверить, кто мне там накатал. Просто посмотрю, а потом вырублю его, разобью вдребезги, выкину на хрен в окно – без понятия, чего они от меня ждут.

И в этот миг я едва не давлюсь слюной.

Это «Пандора». Снова.

На главном экране всплыл золотистый баннер с надписью: «Есть сообщение для Гермеса Лайвли».

Когда я кликаю по нему, Аполлон и Лав уже нависают у меня за спиной, заглядывая в дисплей.

Перед нашими глазами открывается фотография Локи. Он лежит на обочине какой-то загородной трассы, прямо среди сухой травы и грязи.

Он явно без сознания, и глубокие порезы и ссадины на его лице вполне объясняют почему. Глаза закрыты; судя по тому, в какой неестественной, сломанной позе он застыл, я даже не уверен, жив ли он вообще.