Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 45 страниц)

Сердце мгновенно подкатывает к самому горлу. Мою ладонь пробивает настолько яростный спазм, что телефон едва не выскальзывает из пальцев.

Отличный побег, в этот раз у вас получилось. Но что будет в следующий? Это наглядное доказательство того, что за каждой победой всегда следует поражение. Выиграть у Лайвли – всегда означает что-то потерять.

Уран

Глава 35. ТУЗ ЧЕРВЕЙ

После того как Пандора открыла сосуд, все беды и несчастья хлынули в мир, но у них не было ни тела, ни голоса. Зевс пожелал, чтобы они оставались невидимыми и неслышимыми, дабы люди не могли ни избежать их, ни предугадать.

Гермес

– Нет, нет, нет, нет… – принимаюсь я шептать. – Этого не может быть. Нет, нет, нет, нет…

– Погоди. Тихо, – приказывает Аполлон. Его палец по-прежнему тычет в экран.

Там только что высветился адрес, где можно найти Локи.

Мой мозг отключается. Происходит короткое замыкание, лишающее меня способности мыслить рационально.

Я вскакиваю, огибаю диван и застываю, уставившись на входную дверь.

– Ты куда это собрался? – кричит Лав мне в спину.

– Мы должны поехать и забрать его! Что за дебильные вопросы ты задаешь?

Кто-то хватает меня за край футболки, но я вовремя уворачиваюсь, не давая себя скрутить. Моя ладонь уже на дверной ручке, я жму на неё и пулей вылетаю наружу.

На улице меня караулят двое агентов ФБР. Оба изучают меня так, словно перед ними какой-то редкий зверь.

– Задержите его! – гремит Аполлон.

Они все меня недооценивают. Всегда.

И в кои-то веки я этому рад, потому что только тот, что слева, делает движение, чтобы меня перехватить.

Поскольку на плече у него висит винтовка, свободной у него остается только одна рука. Хватка у него мертвая, мне перехватывает дыхание, но образ Локи, брошенного на обочине, зажигает внутри меня какой-то фитиль.

Страх? Адреналин? Ярость?

У таких типов никогда не бывает при себе только одного ствола. Поэтому, пока я изображаю отчаянную борьбу за свободу, моя рука скользит за его спину и шарит по разгрузке, пока не натыкается на знакомые контуры пистолета.

Я выдергиваю его из кобуры, перехватываю поудобнее и утыкаю агенту прямо в поясницу. – Свалил с меня, живо, – шиплю я.

ФБР-овец каменеет, цедит сквозь зубы ругательство и медленными, размеренными движениями отступает.

Я вскидываю оружие, как меня учили, и беру обоих на мушку.

– Гермес! – у Аполлона глаза на лоб лезут.

– Нам нужно к Локи. Мы не можем бросить его там.

Лав делает шаг вперед, подняв руки вверх. – Это может быть уловка Урана, чтобы выманить нас и перещелкать поодиночке. Мы не можем…

Как я уже сказал, мой мозг отключен. Ни единой здравой мысли в голове. Я думаю сердцем.

Я перенаправляю ствол на Лав.

Её испуганное, неверящее лицо бьет по живому. Мне бы очень не хотелось этого делать, но она встает у меня на пути. И как бы сильно я к ней ни привязался, есть черта, за которую ей заступать не стоит.

– Гермес, немедленно опусти ствол, – сквозь зубы приказывает Аполлон.

– Уран охотится за Аресом. Мы не посылаем Ареса за Локи, мы едем сами. Это, блядь, не западня! Мы едем спасать человека.

Лав кивает, не сводя глаз с дула пистолета. – Ты прав. Но тебе туда нельзя. Мы отправим агентов ФБР, которые с нами работают. Они доставят его сюда, и мы окажем ему медицинскую помощь. Ты, Гермес, останешься в доме.

Это разумный компромисс. Пусть мне и хочется поехать с ними, потому что мне жизненно необходимо прямо сейчас узнать, что с Локи. Он не может умереть. Он жив.

На пороге дома появляется Арес – взъерошенный и без понятия о том, что тут только что разыгралась драма. Вид у него заспанный, но он мгновенно сечет, что атмосфера накалена до предела.

– Что за херня тут происходит?

Аполлон вытягивает руку, преграждая ему путь, а сам в сильном напряжении ловит каждое движение Лав. Она приближается ко мне, всё более осторожно, и кладет ладонь мне на обмякшее плечо, совершенно наплевав на то, что у меня в руках оружие, направленное на неё.

– Мы сами его заберем, – тихо говорит Лав. – Я поеду лично, чтобы проконтролировать, что с ним обращаются бережно и что ему окажут помощь. Мы привезем его сюда. Но тебе с нами нельзя, прости.

На это я согласен. Я опускаю руку и возвращаю ей пистолет. – Извини.

От дикой тревоги каждый вдох кажется куцым. Кислорода не хватает, и я всерьез опасаюсь, что нахожусь в паре секунд от панической атаки. Я тру ладони о штаны, пытаясь стереть пот, но это не помогает.

Мне нужно знать, что Локи жив.

Прошло два часа. Никаких новостей.

Ожидание – вообще не моя сильная сторона.

Я исходил эту виллу вдоль и поперек столько раз, что это можно официально засчитать за самую интенсивную кардиотренировку в моей жизни. Мобильник у меня отобрали, так что я лишен возможности задействовать план «Б» и звякнуть Хейвен.

И похоже, паникую здесь один я. Арес откопал в каком-то ящике книжку, утащил её в гостиную и оккупировал целый диван. Теперь он лежит там, читает и в три горла хомячит чипсы, запихивая в рот слишком огромные горсти. Аполлон же, собрав волосы в хвост и нацепив испачканную в муке черную футболку, торчит на кухне и печет маффины из тех немногих ингредиентов, что нашлись в холодильнике и кладовой. Готовка – его персональный способ справляться со стрессом.

И никто, блядь, вокруг не замечает, что мне нужна помощь.

Мне нужно с кем-то поговорить, перекинуться парой слов. Нельзя оставлять меня наедине с оглушительной тишиной собственных мыслей. Нельзя запирать меня наедине со страхом, что Локи мертв. У меня нет ни единой зацепки, чтобы отвлечься.

Когда Арес уходит спать, тишина становится совсем звенящей. О том, чтобы сомкнуть глаз хотя бы на секунду, для меня не может быть и речи. Мне нужно сначала узнать, что он жив и что с Лав всё в порядке. Чтобы окончательно не рухнуть от усталости, я сажусь прямо на пол у входной двери, прижавшись спиной к стене.

Чуть позже ко мне подсаживается Аполлон, устроив между нами тарелку с двумя маффинами.

– Так и будешь тут торчать, пока они не вернутся? – спрашивает он.

Я перевожу на него взгляд. – Хочу дождаться. А ты?

Он сидит неподвижно, подставив мне свой профиль. – Жду тебя.

Какое-то время мы молчим. Ни в доме, ни на улице не слышно ни звука. Тогда я решаю хоть как-то переключить регистр.

– Ну так значит, ты знатно погонял лысого прямо на глазах у агента Лиакос.

Я застаю его врасплох настолько, что он резко дергает головой и округляет глаза. Слюна попадает ему не в то горло, и он принимается так неистово кашлять, что мне приходится похлопать его по спине.

– Ну ты и дебил, – бросает он, отпихивая мою руку.

– А ты подрочил перед агентом Лиакос, которую так усердно изображаешь, что терпеть не можешь.

– Я не знал, что она там подглядывает, – шипит он.

– Всё ты знал, не свисти.

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Если не признаешься, это будет первое, что я выложу Хайдесу и остальным, как только мы вернемся в Йель, – угрожаю я.

Даже когда он симулировал самоубийство перед игрой в лабиринте, я не видел на его лице такого ужаса, как сейчас. Я умудрился напугать Аполлона Лайвли сильнее, чем сама смерть.

– Ладно, признаю. Теперь ты заткнешься?

Я покатываюсь со смеху. – О нет, Полло, я только вошел во вкус!

Его рука мгновенно цапает маффин и, прежде чем я успеваю хоть что-то сообразить, со всего размаху впечатывает его мне в рот. Я вынужден пошире распахнуть губы, чтобы выпечка не развалилась, и брат пользуется этим, заталкивая кекс поглубже.

– Завали хавальник, кретин.

– Ммм-пф!

Мне требуется несколько секунд, чтобы прожевать этот снаряд.

– Так вот, возвращаясь к теме рукоблудия…

Он закрывает лицо руками. – Боже, Гермес. Пожалуйста, дай мне передышку. Я не хочу об этом говорить. Это была минутная слабость, такое и со мной случается, знаешь ли? Да, я могу быть заносчивым придурком, асоциальным, робким и скрытным типом, который краснеет, если слишком долго смотреть ему в глаза… но и у меня бывают моменты, когда мозг просто отключается. Я совершил ошибку.

Я киваю: – Ошибку ты совершаешь прямо сейчас, упуская эту чертову золотую медаль в лице Лав Лиакос.

Аполлон не отвечает, уставившись в пустоту прямо перед собой. Я шутливо толкаю его в плечо. – Ладно, можно мне сказать тебе одну самую последнюю вещь? – предлагаю я.

Он вздыхает: – Ты всё равно её скажешь, даже если я отвечу «нет».

Я ухмыляюсь: – Точно.

– Валяй.

– Ты думаешь, что тебя никто и никогда не выберет, что ты обречен никогда не найти любовь и ни для кого не стать окончательным, осознанным выбором. Но это лишь потому, что ты в упор не замечаешь, сколько раз Лав выбирает именно тебя. Даже в самых мелких, банальных жестах, которые поверхностный взгляд никогда не уловит. Часто этого не осознает даже она сама. – Я не выдерживаю и смеюсь: – На самом деле нет такого, что тебя никто не выбирает. Это ты сам всех отталкиваешь и ведешь себя как законченный козел.

– Я… – Я уже слышу этот его протестующий тон, готовность спорить и отрицать чистую и простую правду.

– Вытащи уже лом из задницы и воткни его в землю у дороги – там от него будет больше проку, чем если он останется похороненным между твоих булок.

Огромные зеленые глаза Аполлона утыкаются в мои. Сначала он выглядит совершенно потрясенным, но затем его губы подрагивают и складываются в улыбку. Спустя мгновение он уже хохочет от души, откинув голову к стене, а его грудная клетка ходит ходуном. Его смех заражает и меня. Приятно видеть его смеющимся, он ведь почти никогда этого не делает, несмотря на то, что у него такой веселый брат, как я.

Я жду, пока у него пройдет этот приступ хохота и он смахнет случайную слезинку, вырвавшуюся из-под контроля. Чуть успокоившись, он медленно снова становится серьезным. – Я едва не повесил её, Герм. Я никогда ей не понравлюсь, – шепчет он.

– Сплошные отмазки, – отмахиваюсь я. Разговаривать с Аполлоном о чувствах – это сложнее, чем обсуждать секс со священником.

– Серьезно, я паршиво с ней обходился. Я не знаю, что ты там видишь между нами, но у тебя галлюцинации.

– Намного проще пойти на попятную под предлогом, что она тебя точно ненавидит, чем попытаться довериться и сделать шаг вперед. Вот она, твоя трусость, брат. – Чтобы смягчить резкость слов, я накрываю его ладонь своей и крепко сжимаю: – Доверие к людям – это чертов прыжок в пустоту со стоэтажного небоскреба, но ты не можешь вечно избегать его только потому, что боишься обжечься.

Ему никогда не было легко. Он был тем самым одиноким ребенком в детском доме, который ни с кем не разговаривал. Он был неразговорчивым и замкнутым приемным сыном Кроноса Лайвли – нам потребовалась куча времени, чтобы вытянуть из него хотя бы пять слов подряд. Он был тем мальчиком, который в начальной школе вечно рисовал один в углу, и тем, над кем издевались в средних классах. Студентом, на которого все косились в старшей школе, и бедным лузером, у которого его брат Хайдес умудрился увести двух девчонок в университете. Над ним смеялись из-за длинных волос, над ним смеялись из-за того, что он говорил очень медленно и, казалось, тратил вдвое больше времени на обдумывание ответа даже на самые банальные вопросы.

– Тебе не стоит думать обо мне, – нарушает он тишину. – Ты здесь главный герой. Сосредоточься на своей собственной истории. Разве не этого ты всегда хотел?

– Я всегда хотел быть главным героем красивой истории, – соглашаюсь я. – А не этой драмы, в которой я застрял уже несколько месяцев. Я вообще-то не подписывался на то, чтобы загреметь в тюрягу и сидеть на шестимесячном сексуальном голодном пайке.

Он издает слабый смешок: – Перестань вмешиваться в чужие сюжеты и иди забирай свой эпический финал.

Эпический финал. Ну да. Я уже начинаю сомневаться, что он мне вообще сужден. – А ты, Аполлон? Разве ты не хочешь красивый финал?

– Мне действительно трудно доверять людям, которые не являются вами.

– Я понимаю. Tha mátheis. Éna víma ti forá. – «Ты научишься. Шаг за шагом», по-гречески.

Он улыбается, и на его щеках снова проступают ямочки: – Éna víma ti forá.

Я снова сползаю спиной по стене, устраиваюсь поудобнее и доедаю оставшийся маффин. Аполлон молчит, я тоже. В этой гробовой тишине я, должно быть, засыпаю – без понятия, сколько времени проходит, может, полчаса, а может, и несколько часов. Но стоит мне услышать шуршание шин по гравию, как я мгновенно вскакиваю на ноги. На подъездную дорожку дома въезжают машины. Машины ФБР, в которых сидят Локи и Лав.

Аполлон тоже поднимается, и мы замираем у входа. Он пристально смотрит на меня, а я избегаю его взгляда. – Ну и? Ты просидел здесь три часа на полу в ожидании, а теперь, когда они приехали, даже не выйдешь навстречу?

Я жму плечами: – Не могу же я выглядеть как законченный отчаявшийся бедолага…

В паре шагов от двери доносится голос: —…Тише, помедленнее, аккуратнее, парни. Я сам открою.

Ручка опускается. Первым на пороге появляется Тимос, поддерживающий Локи. Следом за ним идет Лав. Агенты ФБР остаются снаружи, обмениваясь знаками с коллегами. – Вряд ли это потребуется, но если вам всё же понадобится медицинская помощь… – предлагает мужчина лет пятидесяти.

– Спасибо, – сухо отрезает Лав. – Мы сами справимся.

У Локи полуприкрыты глаза, но, кажется, идти сам он способен без особых усилий. Его белая майка перепачкана землей, волосы взъерошены, а лицо – сплошное месиво. Рассеченная скула, рана на лбу и так жестоко разбитая губа, что меня подкатывает дурнота. И во всем этом виноват только я. Мой дед отыгрался на нем исключительно ради того, чтобы заставить меня страдать.

– Ты на ногах держаться можешь? – спрашивает его Тим, становясь прямо перед ним, чтобы тот мог читать по губам. Локи кивает, вид у него почти раздраженный.

– Нужно обработать тебе раны. Садись на диван, – приказывает Лав.

Глаза Локи тут же находят мои – словно именно меня он и высматривал в этой огромной гостиной. Этот контакт длится всего пару мгновений. Он поспешно проходит к дивану, где Тимос уже ждет его с марлей и антисептиком. Я устраиваюсь напротив, прислонившись плечом к застекленной двери, ведущей на террасу. Я не свожу с него глаз, пока агент аккуратными движениями касается его лица, пытаясь хоть немного облегчить боль от нанесенных ему ран. Локи отвечает мне взаимным взглядом. Всё это время. Даже когда он шипит от жгучей боли, его радужки остаются намертво прикованы к моим. Мы не прерываем этот контакт ни на секунду.

– У нас нет свободной спальни. А для того, чтобы с комфортом развалиться на одном из этих диванов, ты кажешься мне слишком здоровым. Так что устраивайся как знаешь, – резюмирует Тим.

Локи кивает и остается сидеть. Он выглядит совершенно потерянным, и я не могу его в этом винить. Он вытягивает из кармана одноразовый телефон-пустышку – я сразу понимаю, что это не его мобильный. Его собственный, должно быть, отобрали и выключили, чтобы Уран не смог отследить его и выйти на нас.

– Тебе лучше? – спрашиваю я.

Он быстро набирает текст:

«Можешь объяснить, почему какой-то хрен, назвавшийся твоим дедом, приказал избить меня до полусмерти?»

– Это тот самый человек, который пытался подставить меня, подкинув в мою постель труп твоей девушки.

Он качает головой, словно я скармливаю ему очередную порцию сказок. Я слегка подаюсь вперед, улыбаясь ему: – Если тебя это утешит, ты остаешься красавчиком даже с растерзанным лицом.

И это чистая правда. Первые лучи рассвета пробиваются сквозь окно позади меня, окрашивая его фигуру в теплые оранжевые тона. Он похож на ангела – на ангела с яростным взглядом и проклятой душой. Он сидит там, глядя на меня снизу вверх, и от этого зрелища у меня внутри вспыхивает дикое желание сорвать с него всю одежду.

– У меня двуспальная кровать, – сообщаю я ему. – Намного удобнее этого дивана.

Он делает очаровательную гримасу и пишет:

«Спасибо, но нет».

Я хмурюсь: – Упрямый, да? Предпочитаешь терпеть адские муки на этом диване, вместо того чтобы разделить со мной постель?

«Я в порядке».

Но когда он пытается устроиться поудобнее, я замечаю, как напряжена его спина и как он поджимает губы, сдерживая глухой стон боли. Тогда я подхожу и становлюсь прямо перед ним. Когда он поднимает голову, его лицо оказывается как раз на уровне моего живота. Я цепляю пальцами ткань его майки и тяну вверх, заставляя его подняться. В этом движении наши тела сталкиваются и трутся друг о друга. Его губы шевелятся, но не вылетает ни звука.

Я опускаю раскрытую ладонь на его грудь. Чувствую рельефные, горячие грудные мышцы и останавливаюсь на ребрах, чуть выше пупка. Слегка надавливаю, вжимая его спиной в стеклянную панель двери. Он не отталкивает меня и не протестует. Я дохожу до края майки и запускаю пальцы под ткань. Его кожа гладкая, она источает такое тепло, что одно лишь прикосновение приносит мне острое наслаждение. Я веду подушечками пальцев по его боку, чуть сильнее надавливая на кожу.

Локи сжимает губы и издает глухой стон. От удовольствия, но также и от боли. – Тебя ведь отделали не только по лицу. Готов поспорить, тебе знатно досталось и по торсу, и по спине. Тебе нужна мягкая постель, упрямый ты кусок идиота.

На его челюсти в конце моей фразы дергается желвак. – Ты можешь отбросить свою обиду на меня хотя бы на эту ночь? – настаиваю я.

Его кадык дергается, пока его глаза ищут мои, а затем принимаются изучать каждый сантиметр моей кожи. Каждая крошечная, микроскопическая частичка моего существа чувствует себя обласканной его взглядом. Он снова достает телефон и одной рукой набирает ответ.

«Только на эту ночь. Одна ночь, и всё».

Я наклоняю голову набок, позволяя торжествующей ухмылке коснуться моих губ: – Одной ночи со мной еще никому и никогда не было достаточно.

Глава 36. ДЖОКЕР

Гермес славился своим жизнелюбием и свободолюбием, а также неотразимым обаянием и ораторским мастерством. Благодаря своему уму он был идеальным посредником – способным объединять далекие миры и разрешать конфликты и самые сложные ситуации.

Гермес

– Добро пожаловать в твои апартаменты! – выдаю я тоном экскурсовода, который демонстрирует главные достопримечательности города. – Справа от тебя роскошная двуспальная кровать, которую я с величайшим удовольствием разделю с тобой. Слева – шкаф, набитый шмотками, которые нам на хрен не сдались…

Локи читает по моим губам, нерешительно продвигаясь в глубь комнаты.

– А еще… – продолжаю я.

– Он глухой! Какого хера ты так орешь? Потише ради всего святого, – гремит Тимос из соседней спальни.

Когда я на взводе, у меня всегда так – голос сам собой повышается. Это непроизвольный, естественный рефлекс моего тела.

Локи мне не отвечает, так и стоит столбом между кроватью и дверью в ванную. Кажется, он без понятия, что делать, да и чувствует себя явно не в своей тарелке.

Он награждает меня мимолетным, отсутствующим взглядом, а затем выходит на террасу, где усаживается за круглый металлический столик, повернувшись ко мне спиной. Я застываю, наблюдая за ним из-за косяка настежь распахнутой балконной двери.

С Локи чертовски трудно иметь дело, ведь он единственный человек в мире, на которого, похоже, совершенно не действует мое обаяние.

Когда он вдруг начинает выводить руками ту самую комбинацию жестов, которую я уже выучил на зубок – Я. Вижу. Тебя. – я решаю тоже выйти наружу и сажусь прямо перед ним, чтобы он мог читать по губам.

– Ну слава богу. Было бы огромным упущением лишиться возможности созерцать меня.

К моему полнейшему изумлению, щеки Локи на миг надуваются, и он выдает короткий беззвучный смешок, который тут же спешно гасит.

А, ну наконец-то. Значит, улыбаться он всё-таки умеет.

Мне ничего не остается, кроме как проявить настойчивость и навязать ему свое присутствие. Я запрыгиваю на каменный парапет балкона и усаживаюсь там, повернувшись к нему.

Он вздрагивает, его корпус резко подается вперед – парень явно готов рвануть с места и поймать меня, если я полечу вниз.

Я хихикаю. – Аккуратнее, ты проявляешь слишком много заботы о моей шкуре. Поверь, мне и меньшего хватает, чтобы убедиться, что я кому-то нравлюсь.

Локи опускает голову и начинает побарабанивать длинными пальцами по металлической столешнице. Он хмуро разглядывает свои руки, словно собирается с духом, чтобы сказать что-то еще. В конце концов он вздыхает и начинает стучать по клавиатуре.

«Кудрявая сказала, что ты с ума сошел, когда увидел, что со мной сделали».

– Ерунда. Мне было абсолютно насрать, – тут же парирую я.

«И что ты рвался сам меня забрать, рискуя жизнью».

– Пиздеж, – настаиваю я.

Он выгибает бровь.

«Ты наставил на неё пистолет».

Блядь. Лав надо научиться держать язык за зубами.

Я тяну время как могу, но его глаза, прикованные к моему лицу с маниакальной настойчивостью, мешают сообразить хоть какую-то отмазку. А ведь обычно я чертовски искусно вру.

Лжец с красным дипломом.

– Я бы так для каждого сделал, – выдавливаю я наконец, пожимая плечами.

Локи кивает, внимательно сканируя меня взглядом. С ног до головы – изучает каждый миллиметр моего тела.

«Мне очень жаль, Гермес».

– За какую именно из тех многочисленных мерзостей, что ты мне наговорил или сделал?

«За все».

Я дергаю плечом. – Ладно, прощаю. Хотя, повторюсь, извинения я больше люблю принимать на коленях.

Его взгляд замирает на моей наглой ухмылке. Затем он снова опускает глаза, чтобы быстро набрать текст.

«Ты хороший человек, Гермес. Зачем ты тратишь на меня свое время?»

– А ты себя плохим считаешь?

«Еще каким».

Небо окрашивается первыми лучами рассвета, перетекающими из сочного оранжевого в нежно-розовый. Они окутывают фигуру Локи своей магией, и он на несколько мгновений застывает, глядя куда-то мне за плечи, растворяясь в начале нового дня. Оранжевый свет ласкает его точеную челюсть, а розовый очерчивает линию прямого носа. Янтарные радужки под первыми лучами солнца кажутся еще светлее.

– Это один из самых красивых рассветов, что я видел, – произносит электронный голос.

– Верю, – отвечаю я.

Локи смотрит на меня с недоумением.

«Обернись и посмотри».

Я просто не могу удержаться от ответа: – Прямо передо мной вид определенно получше.

Его тело каменеет, выдавая слабую дрожь. Он запускает пальцы в каштановые пряди, зачесывая их назад. Шумно выдыхает, прежде чем продолжить наш диалог.

«Зачем ты тратишь на меня свое время?»

Опять двадцать cinque. – А ты на меня зачем?

Он слегка ухмыляется, почти застенчиво качая головой.

«Хочешь устроить соревнование, кто из нас большее дерьмо, Гермес?»

Это предложение звучит как настоящее приглашение к игре. А кто я такой, чтобы отказываться от партии, ставкой в которой станут откровения?

– Почему бы и нет? Давай исповедуемся друг другу во всех своих грехах и посмотрим, кто из нас худший грешник.

Я спрыгиваю с парапета, подхожу к столику и сажусь прямо напротив него. Локи не сводит с меня глаз ни на секунду.

Я улыбаюсь ему: – Ну так что? Поведай мне о своих моральных падениях, а я решу, заслуживаешь ли ты отпущения грехов.

После недолгого колебания он начинает писать.

«Я помог двум конченым ублюдкам избить тебя до полусмерти».

Я откидываю голову назад и заливаюсь звонким смехом, от которого грудь ходит ходуном. – Ой, ты такое очарование, Локи. Ты серьезно думаешь, что это делает тебя плохим человеком?

Он кусает губу. И продолжает:

«Конечно, это не так серьезно, как убить невинную девушку».

Я закатываю глаза, едва сдерживая желание наорать на него. – Ты до сих пор всерьез думаешь, что это сделал я? Серьезно, Локи?

Он жмет плечами.

«Я уже вообще ничего не знаю».

Я подаюсь вперед, приближая свое лицо к его лицу с хищной ухмылкой, и закрываю тему: – Я убил всего одного человека: своего парня. Мою первую любовь. Первого и единственного человека, которого я по-настоящему любил. – Я отчетливо выговариваю каждое слово, потому что мне нужно, чтобы он понял всё, от первого до последнего.

Он должен знать.

Его реакция оказывается сдержанной. Он хмурит лоб и слегка отстраняется, увеличивая дистанцию между нашими телами.

– Что такое? Испугался меня? Я бы никогда не причинил тебе вреда, – шепчу я. – Никогда.

Локи кивает, но по его виду понятно: что-то идет не так.

Я делаю ему знак рукой: – Давай, продолжай. В этот раз выдай что-нибудь более будоражащее, погорячее… Дай мне повод реально открыть рот от изумления. Удиви меня.

Локи взъерошивает волосы. Язык его тела наглядно спойлерит: кажется, мои желания сейчас исполнятся.

«Когда я был с Куинли, меня физически тянуло к другому человеку».

Ого. А вот это уже любопытно, спору нет.

– Ну, это не очень красиво, конечно, но изменой это тоже назвать нельзя, – соглашаюсь я. – Физическое притяжение ты не контролируешь, ты его не ищешь, оно возникает само по себе, а не по твоему хотению. В отличие от реальных, глубоких чувств. Вот чувства – это измена. А сексуальное желание…

Локи не согласен – судя по тому, как яростно он мотает головой и зажмуривается.

«Я всегда любил её до безумия, мне никогда не хотелось никого другого. Пока… не появился он».

Он.

Он?

И какого хера это еще за «он», к которому его тянуло?

– Кто это? – выпаливаю я, пока ревность мгновенно разгоняется по моим венам, поджигая всё внутри.

«Парень, которого хотели все в Йеле. Парень, вокруг которого было слишком много громких голосов, чтобы он мог услышать мой».

– Если ты сейчас добавишь, что он к тому же самый красивый студент кампуса, то я уверен, что речь обо мне, – шучу я, чтобы разрядить обстановку и скрыть пожирающую меня зависть.

Локи переводит взгляд на горизонт, затем снова возвращается ко мне. Печатает.

«Речь о тебе».

Я не могу сдержать губы, которые сами собой приоткрываются в немом изумлении. – Обо мне? Серьезно?

Он кивает.

– Обо мне? – повторяю я.

«Ты был первым парнем, к которому меня вообще потянуло. Ты стал первым и единственным человеком, которого я возжелал, хотя и был до безумия влюблен в свою девушку. Ты был первым, Гермес. А я обычно не поддаюсь искушениям. Но ты…»

Я лишился дара речи, но внутри меня всё кричало о желании подтолкнуть его продолжить, рассказать больше, утолить эту мою больную потребность чувствовать себя желанным и ценным в глазах такого, как он.

Мне нужно, чтобы он хотел меня так же сильно, как я хочу его.

Локи это понимает и снова начинает писать. Его длинные изящные пальцы порхают по клавиатуре, выстраивая огромные абзацы, полные слов, которые мне не терпится услышать.

«Я увидел тебя в самый первый день, когда мы были первокурсниками, и больше не смог забыть твое лицо. Я наблюдал за тобой издалека и втайне молил бога, чтобы ты повернул голову в мою сторону и ответил на мой взгляд. Я высматривал тебя в каждом корпусе Йеля, куда бы ни заходил. И если не находил, то проверял еще раза два, чтобы убедиться наверняка. Я изучал каждую твою улыбку, каждый добрый жест, то, как шевелились твои губы, когда ты складывал слова… И я так отчаянно хотел услышать, как звучит твой голос. И этот смех, который так часто у тебя вырывался…»

Внезапно электронный голос умолкает. Но не потому, что текст закончился, а потому что Локи сам заблокировал воспроизведение. На его лице проступает мука, смешанная с глубоким стыдом и неловкостью.

Я протягиваю руку, пытаясь перехватить телефон. – Включи обратно. Я хочу дослушать, хочу…

Он качает головой и набирает новую фразу.

«Это слишком. Мне стыдно. Я чувствую себя так, словно предал её».

– Ты никогда не подкатывал ко мне, Локи. Ты даже близко ко мне не подходил, – напоминаю я ему. – Ты никого не предал.

«Я так сильно желал тебя, Гермес, что если бы я переспал с кем-то другим, это всё равно было бы менее серьезным грехом, чем та жажда, которую я испытывал к тебе».

Я резко вскакиваю на ноги – от этого порывистого движения стул с грохотом отлетает назад. Но этот противный металлический лязг слышу только я один. Я дохожу до самого края террасы и намертво вцепляюсь пальцами в парапет, так что ногti белеют от напряжения.

«Ты что делаешь?»

Я оборачиваюсь к нему: – Держусь от тебя как можно дальше, Локи, чтобы просто не поцеловать.

Его кадык дергается.

«Не держись далеко».

У меня вырывается грустный смешок, хотя от его слов я должен бы на седьмом небе от счастья быть. – И почему же? Потому что если поцелую я, то твоя совесть останется чиста? Если инициатива будет не твоей, ты сможешь и дальше притворяться, будто тебя ко мне не тянет?

Невероятный упрямец, ну что за мелкий гад.

– Почему ты вообще ко мне не подходил? – допытываюсь я, пытаясь перевести тему. – Я бы выслушал даже твое молчание.

И это не просто красивая фраза, которую я бросаю, чтобы прикинуться благородным. Я прекрасно знаю свои косяки, свои моральные извращения и пороки. Но это желание быть ближе к людям… оно настоящее. Я вырос с отцом, который никогда не учил меня доброте. И всё же я сам искал её, изучал и осваивал в одиночку.

Локи жмет плечами.

«Трудно быть молчанием в мире, где слишком много шума».

Я киваю, мысленно взвешивая его слова. Мне не следовало бы делиться с Локи столь личными вещами, но мне кажется, на данном этапе это уже не имеет ровным счетом никакого значения.

– Моего дядю звали Гиперион. Гиперион Лайвли, – рассказываю я ему. – Он ушел от нас в прошлом мае, после очередной игры моего деда Урана. У него осталось четверо племянников, пятеро детей, жена и… названая племянница, которую он должен был вести к алтарю.

«Мне жаль».

– Он безумно любил музыку, – продолжаю я. – И он часто говорил своей жене Тейе: «Помни, что тишина – это тоже часть песни. Она часть музыки, она делает её завершенной». Разве он не прав? Тишина – это часть опыта. Часть жизни.

Локи сидит неподвижно, будто окаменев под взглядом Медузы. Он снова с трудом сглатывает слюну, лениво вертя в руках аппарат, который позволяет нам общаться.

– И то, что ты – тишина, – заключаю я с легкой улыбкой, – вовсе не означает, что тебе нет места в этом шумном мире, где мы живем. И не означает, что отсутствие звуков не может быть столь же прекрасным.

Его глаза теперь блестят от подступивших слез, что совершенно не вяжется с напряженной челюстью и суровым выражением лица. В этом взгляде я узнаю чувства человека, который до безумия зол на весь мир, но может лишь безмолвно страдать, лишенный возможности взбунтоваться.

«А тебе? Тебе самому нравится тишина?» – спрашивает он меня.

Я киваю.

«Ты врешь».

– Ничего я не вру, – задетый за живое, защищаюсь я.

«Ты снова врешь».

Я фыркаю и признаю: – Ладно, твоя правда.

Его губы расплываются в улыбке. В открытой, искренней улыбке, которую он больше не пытается сдерживать, как делал обычно, лишь бы не давать мне повод для триумфа.

– Терпеть не могу тишину. Мне нужен шум, чтобы не думать обо всем том дерьме, которое я пережил и которое сам натворил, – признаюсь я, почесывая подбородок и глядя куда-то сквозь него. – Но твоя тишина, Локи, мне безумно нравится.