Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 45 страниц)

Нужно…

Да пошло оно всё.

Я никогда не был человеком, который молчит о том, что думает, даже если из-за этого придётся выставить себя полным идиотом.

Резко оборачиваюсь – и обнаруживаю, что Локи тоже остановился и смотрит на меня.

– Я соврал, – признаюсь.

– Я тоже.

– Я шёл к тебе, – добавляю.

– Я тоже.

Прикусываю щёку изнутри, чтобы не улыбнуться, и иду к нему.

Подхожу достаточно близко, чтобы почувствовать его запах и разглядеть капельки воды, стекающие по его смуглой коже.

Локи прислоняется к стене и складывает руки на груди.

– Ты в порядке?

– Эмоционально? Нет.

– А физически?

– Тоже нет. Хочу тебя поцеловать.

Мне удаётся его рассмешить.

Его губы растягиваются в широкой улыбке, обнажая ряд ровных зубов. Смех тихий, низкий, но впервые он позволяет себе так свободно смеяться собственным голосом рядом со мной.

Поэтому я остаюсь стоять с открытым ртом, совершенно обездвиженный и застигнутый врасплох.

– Значит, твой дед хочет нашей смерти, – продолжает он.

– Красивый драматичный финал. Все такое любят, разве нет?

Он вздыхает, затем достаёт синтезатор речи и печатает:

«Если он действительно решит нас убить, я попрошу его сначала убить меня. Тогда у тебя будет хотя бы на несколько секунд больше жизни, а мне не придётся видеть, как умираешь ты».

По телу проходит долгий ледяной озноб.

Не только из-за катастрофической картины, мгновенно возникшей у меня в голове, но и из-за слов, которые он решил мне сказать.

Причём с таким спокойствием, на какое мало кто был бы способен.

– Ты мог спастись, – с трудом произношу я, чувствуя, как внезапно пересохло в горле. – Ты мог создать приложение и уйти. Сейчас ты всё ещё был бы в Йеле, а Уран не хотел бы отомстить тебе за предательство.

– Я знаю.

– Тогда какого чёрта ты совершил такую огромную глупость и перешёл на нашу сторону? Зачем стал нам помогать?

Локи колеблется.

Отводит взгляд, но снова и снова возвращается ко мне глазами, словно не способен долго выдерживать расстояние между нами.

– Потому что я хотел.

Ответ сухой.

Безэмоциональный.

Неудовлетворительный.

И он меня бесит.

– Почему ты это сделал, Локи?

Он опускает голову.

Я прижимаю ладонь к его груди и толкаю назад, пока он не оказывается зажат у стены. Затем хватаю его за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза. Синтезатор речи выскальзывает у него из руки и с грохотом падает на пол.

– Я должен был это сделать.

– Смени ответ. Этот мне не нравится, – шиплю я.

Что-то в нём меняется. Мимолётное выражение лица, которое не ускользает от меня и словно обещает: сейчас я услышу именно те слова, которых ждал.

– Потому что я не могу держаться от тебя подальше. – Он делает вдох. – Потому что рисковать жизнью здесь, рядом с тобой, лучше, чем находиться на другом континенте и не знать, что с тобой происходит.

Он тяжело дышит и проглатывает несколько слов.

– Достаточно, Гермес?

Я не могу говорить.

Не могу пошевелиться.

– Я и сейчас не хочу быть вдали от тебя. У нас остались последние часы свободы, и я хочу провести их с тобой, – шепчет он, спотыкаясь о собственные слова, произнося их невнятно. – Можешь притвориться, что ты тоже этого хочешь?

Мне не нужно притворяться, идиот, кричу я мысленно.

Но по тому, как он на меня смотрит, совершенно ясно: он убеждён, что я всё ещё играю.

Зачем притворяться, если всё, что я чувствую, – настоящее?

Настоящее так, как никогда прежде в моей жизни.

От отчаяния у меня вырывается усталый смешок, и я провожу ладонями по лицу.

– Локи, мне действительно приходилось притворяться. Притворяться, что я тебя не хочу. Каждый день. Каждый раз, когда ты на меня смотрел. Вот единственное, что между нами было фальшивым: то, как я отвергал тебя и отталкивал.

Я снова смеюсь, почти в бреду.

– Притвориться, что я тебя хочу? Легко, потому что я действительно тебя хочу. Притвориться, что хочу быть с тобой? Ещё легче. Притвориться, что хочу тебя целовать и прикасаться к тебе? Проще, чем дышать.

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами и недоверчиво шепчет:

– Х…

– Я не хочу просто переспать с тобой, как со всеми остальными, с кем встречался последние два года. Я хочу слышать, как ты произносишь моё имя, и хочу слышать, как ты смеёшься во весь голос.

Он тянется ко мне рукой, пытаясь прикоснуться.

Я отстраняюсь и жестом прошу его подождать.

– Секунду. Это моё гневное признание в любви из романтического фильма. Дай мне закончить, пожалуйста.

Он слегка улыбается.

– Я хочу выучить ASL, чтобы помогать тебе, когда твой голос слишком устанет. Я хочу провести с тобой эти двадцать два часа и ещё тысячу, сто тысяч, миллион. Хочу узнать, как зовут твоих родителей, и рассказать тебе всё о моих братьях. Хочу, чтобы ты произнёс моё имя столько раз, чтобы оно стало для тебя самым лёгким словом на свете. Я хочу твои молчания, потому что для меня они звучат, даже если все остальные будут убеждать тебя в обратном.

Я выпаливаю слова одно за другим из-за внезапно накатившей застенчивости, которую испытывал всего несколько раз в жизни.

– Ты меня видишь. Всегда видел. И никогда не переставал мне об этом напоминать. А я тебя слышу. Слышу точно так же. Слышу здесь, – указываю на ухо, – и слышу здесь.

Прижимаю палец к груди.

Туда, где сердце.

Когда заканчиваю, мне кажется, будто я пробежал марафон. От смущения даже лицо начинает гореть.

Улыбка Локи становится всё шире. Он смотрит на меня из-под ресниц и прикусывает губу, тщетно пытаясь спрятать сияющую улыбку.

– Не уверен, что понял все слова. Ты говорил очень быстро.

Чёрт.

А я так старался выдать страстное признание в любви, из тех, от которых все рыдают.

– Могу повторить.

Холодная ладонь обхватывает мою шею, а пальцы зарываются в кудри на затылке.

– Потом. Сейчас просто поцелуй меня.

Больше ничего говорить не нужно.

Я с яростным порывом впиваюсь в его губы, так что его спина полностью прижимается к стене. Локи не удивлён – отвечает естественно, приоткрывая губы и позволяя мне встретиться с его языком.

Его руки говорят всё то, чего он не может произнести вслух. Они скользят под мою футболку, проходят по обнажённой коже спины, касаясь её почти благоговейно.

Слова, которые не может сказать он, говорю я, тихо простонав его имя.

Должно быть, он догадывается, потому что ладонь тут же ложится мне на горло, чтобы почувствовать вибрацию тихих звуков.

Он чувствует их.

Я понимаю это по его улыбке во время поцелуя.

Он слегка отстраняется, вероятно, пытаясь что-то сказать, но я не позволяю и снова его целую.

Сильнее прежнего.

С отчаянием, которое поднимается из тех частей меня самого, которые я никогда не хотел открывать и узнавать.

Нутряным.

Настоящим.

Искренним.

Болезненным.

Локи снова отстраняется и смеётся.

– Я пытаюсь с тобой поговорить, а ты всё время меня перебиваешь, – поддразнивает он, задыхаясь.

– Да, я невоспитанный. И прекращать тебя целовать не собираюсь, поэтому помолчи, пожалуйста.

Наши губы снова встречаются – ещё более беспорядочно и отчаянно.

Локи меняет наши позиции, теперь уже прижимая меня к стене и всем крепким телом вдавливаясь в моё.

Каждая частичка меня требует его.

Яростно.

Крича и умоляя никогда его не отпускать.

Я прерываю поцелуй только для того, чтобы рассмотреть каждую мелочь его лица.

Смотрю за все те разы, когда запрещал себе это делать.

За все те разы, когда приходилось наблюдать украдкой и слишком недолго.

– Ты прекрасен, – шепчу я.

Он снова смеётся и трясёт головой, обрызгивая меня водой с мокрых волос.

Я запускаю пальцы в его влажные пряди и покрываю шею поцелуями, ощущая вкус его кожи, смешанный с запахом геля для душа.

И наконец слышу его.

Слышу, как он стонет собственным голосом.

Низкий, гортанный звук взрывается внутри меня всплеском адреналина. От него едва не подкашиваются ноги, и я сильнее прижимаюсь губами к его коже, лишь бы услышать этот звук снова, ещё громче.

– Гермес, – выдыхает он, прижимаясь ко мне сильнее.

Продолжая губами прокладывать воображаемые дорожки по его шее, я хватаюсь за края водолазки и тяну её вверх. Локи мгновенно понимает меня и снимает свитер, оставаясь посреди коридора с обнажённым торсом.

Самое прекрасное зрелище, которое когда-либо видели мои глаза.

К чёрту ту жалкую крошку достоинства, что у меня оставалась.

Если это мои последние двадцать два часа, я проведу их, повторяя этому парню, какой он красивый и что никогда в жизни не желал ничего с такой силой.

– На колени. Сейчас, – приказываю я.

Он опускается передо мной на колени так, словно это самая естественная вещь на свете, проводя ладонями вдоль моих ног. Добравшись до паха, осторожно касается меня через ткань.

Локи не колеблется. Я был уверен, что он возразит, напомнит, что мы посреди коридора, что комнаты вокруг заняты моей семьёй и кто угодно может выйти и увидеть нас.

Он возится с пуговицами моих брюк и забавно ругается, когда пальцы начинают дрожать настолько сильно, что ему становится трудно их расстегнуть.

– Помоги мне, вместо того чтобы смеяться, – укоряет он, бросая сердитый взгляд, вероятно чувствуя, как моё тело содрогается от смешков.

Я хватаю его за волосы и заставляю поднять голову, вынуждая смотреть мне в глаза.

– Я хочу, чтобы ты сам меня раздел. Я слишком много раз это представлял, чтобы теперь испортить собственную фантазию.

Локи впивается пальцами в мою кожу под футболкой, а затем снова сосредотачивается на ширинке джинсов.

Молния опускается, но мой взгляд вдруг цепляется за цветное пятно прямо передо мной.

В комнате Афродиты, дверь которой всё ещё открыта.

Я пытаюсь снова сосредоточиться на Локи, однако небесно-голубой прямоугольник на стене словно зовёт меня, подобно пению сирены.

Щурюсь, пытаясь разглядеть его, хотя всего несколько минут назад бесконечно перечитывал эту фразу и прекрасно знаю, что там написано.

Плакат висит рядом с её книжным шкафом.

Я щурюсь ещё сильнее, и буквы снова становятся чёткими:

Женщины творят множество чудес.

Улыбаюсь.

Локи тем временем продолжает ласкать меня, но…

Подожди, Гермес.

Подожди секунду.

Сосредоточься снова.

Тихий голосок в моей голове заставляет меня вернуться к плакату.

Чёрная надпись курсивом на голубом фоне.

Афродита.

Афродита! – кричит голос, пронзительно и тревожно.

Мысль вспыхивает у меня в голове, врывается с оглушительным грохотом и заставляет мгновенно протрезветь.

Я останавливаю Локи и помогаю ему подняться.

– Л, прости секунду. Подожди, мне нужно…

Он собирается что-то ответить, но, должно быть, выражение моего лица настолько странное, что он тут же замолкает.

Прослеживает за моим взглядом, а затем вслух читает фразу, на которую смотрю и я.

Мы остаёмся стоять в нескольких шагах от двери целую вечность.

Не говоря ни слова.

Не двигаясь.

Снова и снова перечитывая пять на первый взгляд ничего не значащих слов.

Он наполовину раздет, у меня спущены брюки.

Я машинально привожу одежду в порядок и похлопываю его по плечу, чтобы он посмотрел на мои губы.

– Ты понял, о чём я думаю?

Он кивает, теперь совершенно серьёзный.

– Если Афродита расследовала Pandora и не могла рассказать вам об этом, чтобы не подвергать вас опасности…

– …она могла что-нибудь для нас оставить. Возможно, записанное, – заканчиваю я.

Он снова кивает.

– Спрятанное в её комнате?

– Возможно, – соглашаюсь я. – Но где?

Глава 58. МАЛЕНЬКИЕ ЖЕНЩИНЫ

Урания – муза, связанная с астрономией и математикой. Её часто изображали с небесным глобусом и измерительными инструментами в руках; она считалась покровительницей тех, кто изучает числа, звёзды и законы мироздания.

Гермес

Моя сестра никогда не подвергла бы нас опасности, рассказав о своём открытии. Она держала бы нас в неведении до тех пор, пока не убедилась бы, что нашла решение, и только тогда привлекла бы Тимоса. Он был единственным, кто знал о её роли в ЦРУ и о расследовании против Кроноса и Урана.

Но глупой она не была. Совсем.

Наверняка она понимала, что её дни сочтены. Наверняка думала, что рано или поздно Уран может от неё избавиться.

Может, я схожу с ума. Может, эта гипотеза – полнейшая чушь и мы ничего не найдём.

Но почему бы не попробовать?

– Локи, постучи во все двери и собери всех в комнате Афри. Я пока начну искать.

Не могу поверить, что только что отказался от секса.

Кем я стал? Серьёзным и ответственным человеком?

Я оглядываюсь, медленно проходя взглядом по всей комнате. Если Афродита что-то оставила, это может быть где угодно. И, главное, в каком угодно виде.

Записка?

Рисунок?

Видео?

Аудиозапись?

Сообщение на телефоне, спрятанном в ящике?

Чтобы понять, что именно искать, мне нужно думать как она.

Что довольно сложно, учитывая, что IQ у этой женщины был раза в два выше моего.

Я всё ещё изучаю комнату, когда Локи возвращается в сопровождении Хадеса, Хейвен, Тимоса, Хелл и Ареса.

– Остальных не нашёл, – сообщает он.

– Ладно, придётся довольствоваться их мозгами.

Арес, на котором футболка надета задом наперёд, тычет в меня пальцем.

– Следи за словами.

– А не то что ты ему сделаешь? – провоцирует Тим, нависая над ним.

Арес отступает и прячется за Хелл, выставляя её перед собой как щит.

– Это она сказала, не я.

– Херми, зачем ты нас сюда позвал? Что случилось? – перебивает их Хадес.

Весь его язык тела кричит об ужасе.

Об ужасе от того, что он находится в комнате умершей сестры – возможно, впервые с тех пор, как её не стало.

Он переминается с ноги на ногу, пальцы то сжимаются в кулаки, то разжимаются вдоль тела, а взгляд не отрывается от меня, словно он боится посмотреть даже на пол.

– Женщины творят множество чудес, – цитирую я, указывая на плакат за спиной.

Все присутствующие смотрят на меня.

– Ладно, – медленно произносит Хейвен. – И?

– Разве чудеса не Аполлон творил? – вмешивается Арес.

Тим отвешивает ему лёгкий подзатыльник.

– Проследите за моей мыслью. – Я выставляю руки перед собой. – Афри узнала о «Пандоре» намного раньше нас, и Уран совершенно ясно сказал, что Кронос поймал её, когда она рылась в его кабинете в поисках дополнительной информации. А что, если она что-то нашла и спрятала?

Тимос кивает.

– Я за тобой успеваю. Продолжай.

– Она могла оставить это где-нибудь для нас. Подсказку? Помощь? Рассказать нам она не могла, потому что само знание о «Пандоре» автоматически внесло бы нас в список приговорённых к смерти.

Глаза Тимоса загораются.

– Блядь, – шепчет он. – Да. Она бы ни за что не сидела сложа руки. Она всё равно попыталась бы вам сообщить. Каким угодно способом.

– Значит, надо искать. Здесь, – заключаю я.

Теперь все осматривают каждый уголок комнаты Афри.

Даже Хадес, который отодвинул боль в сторону ради чего-то большего: любой информации, способной спасти нашу семью.

Пора организовать поиски.

– Маленький Рай, займись комодом, – распоряжаюсь я. – Хелл, проверь карманы одежды в шкафу. Тим – ванную. Хадес – письменный стол и ящики. Я беру книжный шкаф.

– А я? – Арес поднимает руку.

– А ты сиди и отдыхай. Но включи мозг и продолжай копаться в воспоминаниях, – заканчиваю я.

Арес устраивается на кровати с помощью Хелл, которая складывает подушки так, чтобы у него под спиной была удобная высокая опора.

Я останавливаюсь перед книжным шкафом.

Он почти достаёт до потолка: шесть рядов полок, забитых книгами. Корешки всех цветов и размеров, твёрдые и мягкие обложки, одни потрёпаннее других.

Придётся открыть каждую.

Другого способа нет.

Мой взгляд снова перескакивает на плакат.

Я достаю телефон и ищу фразу в Google. Оказывается, это цитата из «Маленьких женщин», одной из её любимых книг.

Почему бы не начать именно с неё, даже если связь кажется слишком очевидной?

У Афродиты было десять разных изданий: восемь на английском, одно на греческом и одно на испанском. Она была из тех людей, которые покупают любимую книгу снова и снова, если находят необычное издание с красивой обложкой.

Я внимательно осматриваю каждый экземпляр – от передней обложки до задней.

Перелистываю страницы в поисках тайных посланий, но они нетронуты.

Чистые.

Никаких следов того, что с ними что-то делали.

Афри, пожалуйста, помоги мне.

Ты не могла придумать что-то слишком сложное.

И не могла ничего не оставить.

Я тебя знаю.

Отложив в сторону десять экземпляров её любимой книги, начинаю снизу и проверяю каждый том на полке.

– В ванной ничего! – кричит Тим. – Вообще ничего!

– А мы уверены, что Афродита действительно что-то нам оставила? Что-то, что должно помочь? – спрашивает Арес, хмуро глядя в потолок.

Мы с Тимосом одновременно отвечаем резким:

– Да!

То, что он тоже в этом уверен, даёт мне ещё немного надежды.

Никто не знал её лучше нас двоих.

А если ошибёмся – по крайней мере, сможем сказать, что пытались.

– Может, это вообще не в её комнате, – предполагает Хейвен, опустошая третий ящик комода. – Ну, то есть это слишком очевидное место.

– Но для нас оно ещё и самое простое. Она не могла сделать всё слишком сложно, – возражает Хадес.

Я продолжаю листать её книги и наконец заканчиваю с первой, самой нижней полкой.

Перехожу к следующей, где обнаруживаю целую секцию любовных романов, совершенно не похожую на предыдущую, занятую японской литературой.

– И где, блядь, умные члены этой семьи, когда они нужны? – раздражённо бросает Тимос.

Мы все одновременно поворачиваемся и пригвождаем его взглядами к месту у двери ванной.

– Только не говорите, что считаете себя такими же сообразительными, как Аполлон и Афина, – продолжает он. – Проявите хоть раз скромность, ребята.

Арес вытаскивает из-за спины подушку и швыряет в него, но тут же издаёт болезненный звук.

Подушка падает метрах в трёх от Тимоса.

– Сопляк, – бросает тот.

Я игнорирую их перепалку и возвращаюсь к поискам.

Но теперь Тим подходит ко мне и помогает, начиная с самой верхней полки.

Проходит несколько минут, и единственными звуками в комнате остаются шелест переворачиваемых страниц, шорох одежды в руках Хелл и вздохи Хейвен и Хадеса, обыскивающих каждый укромный уголок.

– В столе ничего.

– В комоде ничего, под кроватью ничего, в тумбочках ничего.

– Помогите мне со шкафом, – просит Хелл. – Я только на половине и пока ничего не нашла.

Мне остаётся проверить шесть книг, а Тим уже закончил и теперь прислонился к стене с унылым видом, когда в комнату врываются ещё две фигуры.

Аполлон и Лав.

На их лицах совершенно одинаковое выражение растерянности при виде того, как мы переворачиваем вверх дном спальню нашей сестры.

Когда я объясняю свою догадку, брат слушает молча, взвешивая мои слова с той тщательностью, на которую способен только он.

Он не отвечает.

Не говорит, что я прав.

И уж тем более не говорит, что ошибаюсь.

Просто начинает ходить по комнате, погружённый в мысли.

В конце концов останавливается прямо перед плакатом.

Я подхожу к нему, надеясь, что его посетила одна из тех гениальных идей, которые обычно приходят только ему.

Хейвен швыряет в сторону белую блузку и раздражённо выдыхает:

– Ничего! Здесь ничего.

– А это может быть в её клубе? – спрашивает Аполлон.

Надеюсь, нет, потому что он такой огромный и там столько укромных мест, что наши поиски окажутся бессмысленными. Даже если там что-то и есть, мы никогда не найдём это до окончания перемирия.

– Красиво, – продолжает Аполлон, указывая на плакат. – Это цитата из «Маленьких женщин». Вы хорошо проверили все те издания этой книги, которые у неё есть?

– Уже. Это было первое место, куда я полез. Самое очевидное, в конце концов. И, разумеется, там ничего не было, – сообщаю я.

Тимос за моей спиной ободряюще хлопает меня по спине. Не то чтобы это сильно помогало, но я ценю жест.

– Самое очевидное, да… – повторяет Аполлон. – Или нет? Может, есть место ещё проще, которое вы не заметили?

Я поворачиваюсь к брату ровно в тот момент, когда он поворачивается ко мне.

Хватает двух секунд.

Словно наши мысли внезапно настраиваются на одну частоту.

– Ты помнишь, чтобы раньше видел этот плакат с цитатой? – бормочу я.

Он качает головой.

– Он относительно новый, – продолжаю я, и голос дрожит от волнения при мысли, что мы, возможно, разгадали загадку.

Тимос отодвигает нас и встаёт между нами, чтобы внимательнее изучить надпись.

– Тем летом, когда мы познакомились, его здесь не было. А я проводил в этой комнате много времени. Я уверен. Она, должно быть, повесила его перед возвращением в Йель.

Тишина, опустившаяся на нас, кажется нереальной.

Тишина надежды.

– Термос, – неуверенно зову я. – Немедленно сними этот чёртов плакат со стены и вытащи его из рамки.

Тим начинает двигаться ещё до того, как я заканчиваю фразу.

Мы все собираемся вокруг кровати. Даже Арес выпрямляется, и на его лице появляется такая серьёзность, какую я видел у него лишь несколько раз за всё время нашего знакомства.

Именно я, слегка дрожащими руками, разбираю рамку и вытаскиваю глянцевый лист.

Между плакатом и задней частью рамки ничего нет.

Сердце с такой силой проваливается куда-то в грудь, что у меня перехватывает дыхание.

Я нервно ощупываю рамку, пытаюсь разобрать её на части, трясу плакат, словно то, что мы ищем, может появиться из воздуха по волшебству.

Но ничего не происходит.

Хейвен хватает меня за запястье и заставляет остановиться.

– Подожди. Посмотри туда…

Я переворачиваю плакат и осматриваю обратную сторону.

В самом нижнем правом углу есть то, что сначала кажется совершенно незначительным чёрным пятнышком.

Тим протягивает мне телефон с уже открытой камерой.

Я навожу её на пятно и увеличиваю изображение до предела.

На экране появляется квадрат.

QR-код.

– Блядь, – выдыхаю я.

– Блядь, да, – подхватывает Арес.

– Отсканируйте его уже, вместо того чтобы продолжать говорить «блядь»! – орёт Хейвен.

Код ведёт на чёрный экран с кнопкой воспроизведения.

Видео.

Это может быть что угодно.

Даже шутка.

Или случайно снятый секундный ролик.

Но в глубине души мы все знаем, что это не так.

– Кажется, мне нехорошо, – признаюсь я, опускаясь на матрас.

– Оно и видно. Ты бледный как смерть, – отвечает Арес.

– Херм, – зовёт низкий голос Тима.

Он опускается на колени, чтобы оказаться со мной на одном уровне.

– Дыши. И нажми play. Когда будешь готов, но сначала… успокойся.

Они ждут меня.

И говорит мне это мужчина, который любил мою сестру больше собственной жизни.

Я не могу заставлять их ждать ещё дольше.

К чёрту мою боль.

Нажимаю play.

Чернота исчезает, и на экране появляется ладонь.

А потом лицо Афродиты.

Длинные растрёпанные светлые волосы падают на сиреневую блузку. Загорелая кожа – явный след только что закончившегося лета.

Но глаза…

Грустные.

Немного потухшие.

Совсем не такие сияющие, как обычно.

– Если вы нашли это видео – молодцы! Но это также значит, что я умерла раньше, чем успела рассказать вам о том, что обнаружила, не подвергая вас опасности. Так что… – Она выдавливает слабую улыбку. – …для меня это не очень хорошо, да.

Одного звука её голоса после столь долгого времени достаточно, чтобы нас сломать.

Её весёлый голос так спокойно говорит о собственной смерти.

Хейвен разражается рыданиями, настолько сильными, что мне приходится поставить видео на паузу, пока Хадес пытается её успокоить.

Тимос сидит на полу и смотрит куда-то за стекло балконной двери.

Невозможно понять, о чём он думает.

Аполлон рядом со мной не отрывает взгляда от лица нашей сестры. Одинокая слеза скатывается по его щеке и падает с подбородка.

В остальном он никак не выдаёт своей боли.

Я делаю вдох.

Потом ещё один.

И снова включаю видео.

– Возможно, вы уже знаете, а возможно, ещё нет… но я давно обнаружила, что у Херма на затылке есть очень странная татуировка в виде десятки. Возможно, я была не слишком осторожна, когда рылась в кабинетах Кроноса, и меня поймали. Отец сказал, что Уран хочет моей смерти. Похоже, никто, кроме них, не имеет права знать даже о существовании «Пандоры».

Не знаю, счастлив ли я снова её слышать или сейчас меня вывернет наизнанку вместе со всеми внутренностями.

Афродита опускает голову и тихо вздыхает.

– Если это видео всё ещё существует и вы его смотрите, значит, Уран добрался до меня раньше, чем ситуация стала достаточно безопасной, чтобы я могла рассказать вам всё, что знаю. Простите, что мне пришлось хранить это в тайне. Я просто хотела защитить вас так же, как вы всегда защищали меня. Хотя бы один раз я хотела сама уберечь вас.

Не плачь.

Не плачь.

Всё хорошо.

Всё нормально.

Не ломайся.

Афри устало улыбается.

– Судя по всему, есть и другие числа. Я не знаю, сколько их и у кого из нас они есть, но я уверена, что Кронос – один из них. И его число – три.

Я ставлю видео на паузу только для того, чтобы обменяться ошеломлёнными взглядами со всеми присутствующими.

У нас появился ещё один фрагмент.

Три.

Десять и три.

Она тогда ещё не знала, что участниками «Пандоры» были также Танатос и Гея. Знала только обо мне и Кроносе.

Значит, возможно, нам не хватает всего двух чисел.

Афродита убирает пряди волос за уши, полностью открывая ангельское лицо.

От прежней грусти не осталось почти ничего.

Только тонкая пелена слёз в голубых глазах и смирение человека, который уже принял свою судьбу.

– Я знаю, что вы сможете найти остальные. Знаю, что сможете открыть «Пандору», чем бы она ни была. Я верю в вас.

Тимос с силой бьёт кулаком по стоящей рядом тумбочке и ругается сквозь стиснутые зубы.

– Тимос, я люблю тебя, – шепчет она, сладко, словно ложка мёда.

Он опускает голову и хватается за неё обеими руками.

И я всерьёз боюсь, что именно это станет для него последним ударом.

Афродита смотрит прямо в камеру, словно видит каждого из нас.

Словно это настоящий разговор лицом к лицу, а не видео, которое она записала в одиночестве больше года назад.

– Пора заканчивать это видео, но сначала… Я люблю вас. Навсегда. Будьте счастливы и надерите Урану задницу.

Одна слеза всё-таки вырывается наружу, но она тут же маскирует её, разразившись смехом.

Поднимает руку и машет нам на прощание.

В последний раз улыбается.

А затем останавливает запись.

Никто не произносит ни слова.

Хейвен прижата к груди Хадеса, который теперь тоже плачет. Арес смотрит в сторону, пряча от меня лицо, а Хелл прижимается к нему с печальным выражением.

Тим по-прежнему сидит на полу.

Я слышу только бешеный стук собственного сердца, отдающийся в ушах и заглушающий все остальные звуки вокруг.

У меня даже нет сил проверить, как Аполлон.

Я больше не могу вынести ни малейшего следа страдания на его лице.

Иначе рухну сам.

И уже не буду знать, как собрать себя обратно по кусочкам.

Мы решаем включить видео сначала.

Один раз.

Второй.

Третий.

Доходим до десятого – я тщательно веду счёт.

Каждый просмотр оказывается хуже первого, но постепенно мы перестаём плакать, а Тимос наконец снова начинает двигаться.

Когда он поднимается, проводя рукой по волосам, сестра тут же заключает его в объятия и не отпускает.

– Ти.

– Я в порядке, Гапи. Я в порядке. А вы?

Он смотрит на нас так, словно мы для него важнее всего, а собственная боль – всего лишь назойливая муха, которую можно отогнать.

Кладёт мне на плечо огромную мозолистую ладонь, крепко сжимает и заставляет встретиться с ним взглядом.

– Ты в порядке, Херми?

Я мог бы разрыдаться, но вместо этого сглатываю ком в горле и киваю.

– Ребята, – привлекает наше внимание Арес.

У него приоткрыт рот, глаза широко распахнуты, а одна рука вытянута вперёд, словно он пытается ухватить что-то невидимое. Медленно опускает её, а потом беспорядочно машет рукой.

– Бумагу и ручку. Быстро.

Хадес тут же бросается к столу Афри, хватает листок и чёрную ручку. Вкладывает их в руки Ареса, который всё ещё выглядит так, будто находится в трансе.

– Пиши. Говори. Посвяти нас в происходящее, – подгоняет его.

Пока он начинает писать, мы окружаем его и стоим в благоговейной тишине, полные ожидания.

– Идею придумал я, верно? Хорошо. Три и десять могли быть взяты из какой-нибудь известной математической последовательности. Самая первая и самая банальная – натуральные числа. Целые неотрицательные числа: ноль, один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать…

– Не подходит. Да и как тогда определить остальные? – перебивает Хелл.

Он кивает.

– Среди простых чисел есть три, но нет десяти.

Что-то зачёркивает на листке.

– Исключаем. Дальше? – спокойно подгоняет Аполлон.

– Треугольные числа содержат и три, и десять. Один, три, шесть, десять, пятнадцать…

– Это они? – спрашивает Тим.

Арес снова зачёркивает запись.

– Вряд ли. У них нет никакого скрытого смысла, никакой связи. Но пока оставим как возможный вариант.

– Другие последовательности? – спрашиваю я.

– Есть самая знаменитая: числа Фибоначчи. Помните?

– Когда Танатос превратил меня в рулет из динамита и, если бы ты тогда не подобрал комбинацию на клавиатуре… – отвечает Хелл, явно не испытывая никакого удовольствия от воспоминаний о том вечере.

– Ноль, один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один… Десятки там напрямую нет, зато есть тринадцать. То есть десять плюс три. Слишком неочевидная логика. Это было бы почти жульничеством; я никогда не предложил бы такое решение.

Арес проводит длинную черту с такой силой, что прорывает бумагу.

– В числах Белла нет ни трёх, ни десяти. – Ещё одна жирная черта. – В десятиугольных числах есть только десять. – Ещё одна отброшенная гипотеза. – Среди чисел Харшада есть и три, и десять, но, если их рассмотреть, никакой особой связи с нашей семьёй не получается.

– Не исключай их. Пока оставим среди вариантов, пусть будет над чем подумать, – останавливает его Хадес.

Арес словно даже не замечает его. Его взгляд снова падает на листок, и мозговой штурм продолжается.

Я начинаю искренне поражаться его безграничным познаниям в математике. Для меня уже достижение – не облажаться с таблицей умножения.

– Ещё есть счастливые числа. – Арес кривится. – Но тройки там нет. И числа Капрекара… нет, ни одной из нужных цифр. Зато есть последовательность Коллатца! В ней есть и три, и десять.

Он тут же мрачнеет.

Рисует огромный крест через весь лист, сминает его в комок и взмахом руки требует новый. Хейвен идёт за ещё несколькими.

– А почему мы исключили Колготца? – спрашиваю я.

– Коллатца, – поправляет он.

– Да кому сейчас не насрать, как он правильно называется, Арес?!

Он бросает на меня раздражённый взгляд.

– Потому что это сложная последовательность. Я всегда был гением в числах, разумеется, но маловероятно, что я взял бы именно её…

– Тогда что… – начинает Тимос.

Арес вскидывает руку и заставляет его замолчать.

Его глаза прикованы ко мне, но кажется, будто он смотрит сквозь меня, словно меня вообще не существует, словно я прозрачный. Настолько, что я даже отхожу в сторону и оборачиваюсь, пытаясь понять, куда именно он уставился.

– Что-нибудь более теоретическое, – бормочет он.

И начинает рисовать.

Его рука летает по листу, с силой вдавливая ручку в бумагу.