Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 45 страниц)
Оно есть у всех нас. Возможно, даже у Афины. Но в последнем я не уверен до конца.
– Видишь девушку вон там, в глубине? Это Джанель.
Лав переводит на неё взгляд.
– У неё нет кисти, потеряла в аварии, носит протез. Несмотря на это, она учится играть на гитаре. А тот высокий парень сзади, бритый налысо? У него СДВГ. Он почти никогда не играет, но приходит послушать. Музыка ему помогает: улучшает концентрацию, выравнивает настроение и помогает справляться с тревогой и стрессом.
Лав выгибает бровь.
– Откуда ты всё это знаешь?
Колющая боль прошивает грудь. Упоминать Афродиту по своей воле – это одно, но делать это, когда вынуждают обстоятельства – боль, к которой я еще не привык.
– Афри изучала психологию, вот откуда, – быстро бормочу я и направляюсь к сцене.
Краем глаза я слежу за движениями парня, о котором ей еще не рассказал. Он чуть выше меня, темно-каштановые волосы, розовая кожа и янтарные глаза. Я соврал, когда сказал, что не помню их имен. Его-то имя я знаю отлично.
Я машу рукой, когда его взгляд останавливается на мне.
– Привет, Локи.
После секундного колебания он отвечает мне слабой улыбкой.
– Хочешь сыграть для него? – спрашиваю я Лав. – Он обожает вибрации пианино.
Она заметила наш безмолвный диалог и едва заметно вздрогнула.
– Что? Нет.
– Вау, какая стерва. Ты заводишь меня всё сильнее.
Лав громко фыркает.
– Ты разве не хотела поступить здесь на музыку? И, следовательно, разве ты не должна играть?
– Это был спектакль, чтобы тебя обмануть, – отрезает она, обходит пианино и со вздохом садится. Как и прошлой ночью, она смотрит на клавиши, но не нажимает на них.
Локи подходит к Лав со своей обычной робкой и вежливой манерой. Указывает на клавиши – бессловесная просьба сыграть.
Она опускает голову, и кудри падают ей на лицо, скрывая его.
– Прости, я не хочу…
– Лав, – зову я её, напрягшись. – Если ты говоришь с ним, ты должна показывать лицо. Иначе он не сможет прочитать по губам и понять тебя.
Её полные губы приоткрываются в удивлении.
– Локи – глухой, – объясняю я.
Глава 5. ИГРЫ БОГОВ
Зевсу было предсказано, что один из его сыновей свергнет его, точно так же, как он сам поступил со своим отцом Кроносом. Из страха, что пророчество сбудется, когда Метида забеременела, Зевс проглотил её. Несмотря на это, Афина всё равно родилась, выйдя из головы отца уже взрослой и вооруженной. В мифологии Гефест часто изображается как тот, кто топором раскалывает череп Зевса, чтобы позволить богине появиться на свет.
Гермес
– Ровно год назад, в этот самый день, Маленький рай едва не осталась голой перед всеми. Помните? – восклицаю я с бокалом в руке.
– Да, Герм, – монотонно отзывается Хайдес.
– А Аполлон встал перед ней, прервав игру. Вы это помните? – продолжаю я.
Я делаю глоток клубничной водки.
– Да, – подтверждает Афина.
– Славные были времена, – комментирует Арес, подключившийся по видеосвязи через телефон Лиама. – Само собой, этот зануда Аполлон должен был испортить всем праздник.
Хелл подается вперед, занимая собой весь экран телефона. – Прости, что ты сказал?
– Это был я в прошлом. Теперь я новый человек, – спешит уточнить он. – Наклонись-ка пониже, а то мне твою грудь плохо видно, мой Гений.
У меня вырывается улыбка, и я снова прихлебываю водку, внимательно изучая всё, что происходит вокруг. Очевидно, что вечер открытия собрал вдвое меньше народу, чем в прошлые годы. Честно говоря, я удивлен, что вообще кто-то пришел.
Афина сидит за своим привычным шахматным столом и играет с каким-то рыжим парнем. Она выигрывает, разумеется. Даже с такого расстояния я вижу, что ей не хватает одного хода слоном, чтобы поставить шах и мат.
Это будет уже четвертый студент, который сбежит отсюда голышом.
Аполлон стоит в кухонном уголке и приглядывает за выпивкой. Выглядит как сторожевой пес. Я машу бокалом в воздухе, привлекая его внимание, и делаю знак, чтобы он принес мне еще водки.
– Где ты оставил Термоса? – спрашиваю я, возвращаясь к Аресу.
Лиам передал телефон Хелл. – Не знаю, ошивается где-то, занимается своими мусорскими делами.
– Он знает, что ты с нами на связи? – допытывается Хайдес.
Арес открывает рот. Закрывает. Чешет затылок.
– Арес! – в один голос кричат Хайдес, Хейвен и Хелл. – Тебе нельзя так рисковать. Напоминаю: ты сейчас на положении беглеца, даже если тебя прикрывает ЦРУ, – отчитывает его мой брат.
Арес начинает его передразнивать.
– Послушай… – пробует снова Хайдес.
Опять передразнивание.
– Да пошел ты, – вспыхивает Хайдес, поднимаясь на ноги. Заметив, что Хейвен не идет за ним, он утаскивает её силой, пока та вовсю хохочет.
Иногда они такие милые и влюбленные, что мне хочется выблевать собственное сердце на пол. Мне не хватает того, что есть у них, но стоит вспомнить, как сильно я страдал, и я убеждаю себя, что больше никогда не хочу чувствовать ничего подобного.
Парень, игравший с Афиной, начинает раздеваться, и остальные студенты замирают, чтобы насладиться его унижением. Совершенно голый, с высоко поднятой головой, он выходит из комнаты как ни в чем не бывало.
Ценю таких.
Дверь снова открывается, и я поворачиваю голову с такой силой, что в шее что-то хрустит.
Не знаю, кого я жду больше. Того человека, которого я пригласил на игры, или Локи. Он учится на первом курсе магистратуры здесь, в Йеле, но никогда не ввязывался в наши дела. Именно это мешает мне попытаться установить с ним хотя бы дружеские отношения.
Он… слишком добрый, слишком чистый, чтобы позволить мне себя запятнать. У него много друзей, хотя он предпочитает одиночество; у него отличные оценки и вечно кроткий вид. Что бы он тут забыл? Ничего. В итоге он бы просто меня возненавидел, а я этого не вынесу.
Слишком добрый. Слишком красивый. Слишком чистый. Слишком.
И мой член определенно слишком заволновался при одной мысли о том, что Локи сейчас где-то рядом.
– …да откуда мне было знать, что нельзя трогать «Мону Лизу»? Я просто хотел коснуться рамы. Не успел сделать и трех шагов, как какой-то тип из охраны начал орать на меня по-французски. – Арес всё еще на связи и пересказывает очередное свое приключение Лиаму и Посейдону, которые внимательно слушают.
Мне надоело сидеть сложа руки. Я встаю и подхожу к Аполлону, который тут же напрягается.
– Что на этот раз?
– Ничего. Хотел провести с тобой немного времени. Это так странно?
Я ставлю бокал и прибираю к рукам целую бутылку. Обожаю всё, что со вкусом клубники, это просто болезнь.
– Когда начнем «Голую правду»? – продолжает он, переводя тему.
– Вообще-то, я не планировал в неё играть.
– Герм, что ты затеял?
Мои глаза встречаются со взглядом Лав. Она стоит у двери с таким видом, будто предпочла бы оказаться где угодно, только не здесь. Она отвечает на мое любопытство, не отводя глаз. Выдерживает мой взгляд и наклоняет голову набок.
– Что тебе надо? – читаю я по её губам.
Но я куда менее сдержан. Я указываю на неё и, набрав в легкие воздуха, кричу: – Ты сегодня очень миленькая, Воровка поцелуев!
Она закатывает глаза. Ну в самом деле, уже и комплимент сделать нельзя?
Тем не менее я пользуюсь случаем, чтобы осмотреть её с ног до головы, подмечая каждую деталь. У неё крепкое тело человека, который тренируется: узкая талия, широкие бедра и мускулистые ноги, обтянутые черными кожаными штанами.
– Ты её уже глазами раздеваешь, завязывай, – предостерегает меня Аполлон.
– Что такое, сам её хочешь? – провоцирую я. – Нравится?
От меня не укрывается румянец, заливающий его щеки. – Что ты несешь? Нет.
Я даю ему шутливый подзатыльник, но не сдвигаю его ни на миллиметр. Аполлон высокий и мощный, атлетически сложенный. – Думаю, твое проклятие уже в прошлом, а? Хайдес теперь с МР.
– Меня никто не интересует. У меня нет времени на любовь. И избавь меня от своих мотивационных речей, ты сам в еще более плачевном состоянии, чем я.
– Возможно, ты прав. Мы два клинических случая, – бормочу я. – Зато я красивее и симпатичнее тебя. У тебя-то утешений маловато.
Он фыркает. – Гермес.
– И еще я более психически здоров.
Тем временем наступает очередь нового противника Афины. Он проигрывает за считаные минуты, но сбегает прежде, чем кто-либо успевает его схватить и заставить раздеться. Ругаясь, Афина ударяет по шахматной доске, опрокидывая её, и фигуры рассыпаются по полу.
– Жалкие трусы, – чертыхается она, уходя.
Аполлон издает смешок.
Прежде чем я успеваю пойти за ней, мое внимание привлекает копна светлых волос. Вот она. Моя почетная гостья на Играх Богов.
– Гермес, какого хрена… – начинает ворчать Аполлон.
Я игнорирую его и иду к двери, преграждая путь вновь прибывшей. – Блю Монтгомери?
Два голубых глаза уставляются на меня. Черт, она и правда красавица. Жаль только, что редкостная стерва. Если присмотреться, у неё много общего с Афиной.
– Да, – отвечает она недоверчиво и делает шаг назад.
Удар в самое сердце. Женщины никогда от меня не шугаются.
– Не уделишь мне минутку, дорогая? Нам нужно поговорить. – Я открываю перед ней дверь и жду, пока она выйдет, одаривая её многозначительной улыбкой. Обычно это срабатывает.
На неё это не производит впечатления. – Я никуда с тобой не пойду.
Я хмурюсь.
– Ни одна женщина еще не говорила мне такого. Обычно оргазм обеспечен.
– Что тебе, черт возьми, нужно?
– Я хочу играть.
– Ага, чтобы завтра утром мой труп нашли в твоей постели?
Я не могу скрыть изумления. Это словно внезапная пощечина. Я стою с открытым ртом, растерянный и изрядно задетый.
Вот почему она так нравится Афине: обе они – вспышки чистого яда. Если бы они потрахались, то в итоге просто прикончили бы друг друга.
Я делаю шаг ближе, и она заметно сглатывает.
– Раз уж тебе так нравится шпионить и доносить на игры моей сестры… почему бы тебе не поучаствовать и в моих? Будет тебе новый материал, чтобы и дальше строить из себя стервочку.
– Я не собираюсь ни во что с тобой играть. По Йелю ползут слухи, Лайвли. Никто не горит желанием участвовать в твоих забавах. Но если хочешь, можешь мне о них рассказать – я с радостью снова на вас донесу. Вы, Лайвли, – самовлюбленные мегаломаны, лишенные эмпатии и морали. Вы возомнили себя хозяевами этого места только потому, что у вас есть деньги и…
– Хватит, – гремит другой голос, прерывая Блю.
Мы оба оборачиваемся. Афина стоит рядом, скрестив руки на груди; её ледяной взгляд замер на Блю, не выдавая ни единой эмоции.
– Хватит? Я еще даже до середины не дошла, – огрызается та.
– Нет, я не тебе, – уточняет Тена, обращаясь ко мне. – Оставь её в покое.
Опа, это что-то новенькое.
– Ты не имеешь права вмешиваться в мои игры, – протестую я.
– Играть с ней будешь не ты, а я, – заявляет Афина.
Блю вздрагивает, застигнутая врасплох не меньше моего. – Что?
Внезапно я перестаю существовать. Обе они забывают о моем присутствии, будто их накрыло пузырем, изолировавшим от остального мира.
Да, я прямо чувствую, как между этими двумя стервами искрит сексуальное напряжение. Забавно, конечно, но вообще-то главным героем здесь был я.
– И во что же мы должны играть, Афина Лайвли?
Сестра указывает на стол, где еще недавно стояла шахматная доска.
– Один раунд в покер. Ты и я. Если выиграю я, тебя ждет обычное наказание. Ты раздеваешься передо мной и просишь прощения на коленях. Если выиграешь ты – что крайне маловероятно – получишь всё, что захочешь.
Блю на мгновение задумывается. Тем временем Хайдес, Хейвен и Аполлон уже собрались вокруг нас, чтобы не пропустить разговор.
– Если выиграю я… вы, Лайвли, прекратите свои игры здесь, в Йеле, – говорит Блю с ухмылкой. Затем она подходит ближе, почти касаясь губами уха Афины. – И вообще, если хочешь увидеть меня голай, не обязательно прибегать к этим твоим трусливым уловкам.
Ох, дерьмо.
Я прижимаю ладонь ко рту. Она реально сказала это вслух?
Афина, несмотря ни на что, сохраняет невозмутимость и делает шаг назад. Протягивает ей руку. – Идет.
Стоп, стоп, стоп, стоп. Проклятье.
– Эй, а я вот совсем не согласен! – вмешиваюсь я. – Я не собираюсь отказываться от своих игр только потому, что вы две вместо того, чтобы сбросить напряжение в постели, решили резаться в покер!
– Мне эта идея тоже не особо нравится, – добавляет Хайдес.
– Если кто-то еще посмеет заикнуться о том, что я могу проиграть, – угрожает Афина голосом, острым как бритва, – я вас…
– Ладно, ладно, не заканчивай. Мне и так уже страшно, – восклицаю я, вскидывая руки.
Хейвен бросает на меня укоризненный взгляд.
Я плюхаюсь на диван рядом с Лиамом, который всё еще висит на телефоне с Аресом, готовый наслаждаться зрелищем. Но Афина решила окончательно нас удивить сегодня вечером.
– Эй! – выкрикивает она, призывая всех присутствующих к тишине. – Вон из комнаты. Все. Живо. И я не собираюсь повторять.
После нескольких мгновений общего замешательства немногочисленные оставшиеся студенты тянутся к выходу, бормоча что-то невнятное под нос.
Блю подходит к Афине у столика. Моя сестра раскладывает всё необходимое для партии.
– Почему? – спрашивает Блю.
– Что «почему»?
– Почему ты всех выставила?
– Потому что я не хочу, чтобы они видели тебя голой, – шипит Тена.
Мы с Лиамом обмениваемся шокированными взглядами. – Вау, она умеет выдавать эффектные фразочки, – шепчет он.
Я киваю. Этот вечер открытия может стать самым эпичным в истории.
У Блю вырывается вздох облегчения. – Никто не увидит меня голай сегодня вечером.
– Ты права, никто не увидит тебя голай, кроме меня. А теперь садись и заткнись.
Лиам поднимает указательный палец: – «Заткнись, или я заткну тебя поцелуем» – это прозвучало бы куда мощнее.
Афина сдает карты. Затем бросает на нас безразличный взгляд.
– Вы тоже – вон.
– Что?! – воплю я. – Ни за что!
– Ой, да ладно тебе, Афина, – жалуется Хейвен. – Я хочу посмотреть. Более того, я бы сама поучаствовала. Мне нравится эта игра.
Хайдес вздыхает и поднимается. – Ладно, пора уводить мою помешанную на играх занозу в заднице.
– Уходите, я не буду повторять, – это последняя фраза, которую бросает нам Афина.
Я даже не пытаюсь спорить, потому что моя сестра – далеко не самый приятный человек, когда ей перечат. Я поворачиваюсь, чтобы забрать две оставшиеся бутылки водки, и как раз в тот момент, когда выпрямляюсь, взрослый мужской голос заставляет меня окаменеть.
– Что здесь происходит?
В мгновение ока начинается хаос. Последние студенты, стоявшие рядом, бросаются к выходу и быстро рассредотачиваются снаружи, в то время как вошедший фокусирует всё внимание на нас. Это один из охранников кампуса, я узнаю его по униформе.
В комнате остались только мы, Лайвли, и Блю.
Мужчина заглядывает внутрь, его яростные глаза превратились в две узкие щелки. – Это ваше первое и последнее предупреждение: никаких игр на территории кампуса. Никаких. Совет за вами следит, Лайвли, запомните это хорошенько, прежде чем выкинуть что-то подобное снова.
– Мы не делали ничего криминального, – защищается Афина. – Просто играли в шахматы и…
– Никаких игр. Никаких вечеринок в ваших комнатах. С этим покончено, ясно? В следующий раз – исключение.
Воцаряется тишина, в то время как Блю даже не пытается скрыть торжествующую улыбку, озарившую её лицо.
Когда охранник уходит, уводя её за собой, никто из нас еще не проронил ни слова.
Глава 6. ТРЕТИЙ ЯЩИК
Аполлон известен как бог Солнца и света, он ассоциируется с исцелением, мудростью, знанием и истиной.
Гермес
Никто не понимает, почему мне так нравится ходить голым.
А ведь, по-моему, тут нет ничего сложного. Это определенно удобнее. Одежда – это тюрьма для тела. Если мы пришли в этот мир голыми, это ведь должно что-то значить, верно?
Я набрасываю лишь золотистый шелковый халат и оставляю его распахнутым, выходя из своей спальни.
Мои братья уже проснулись и при деле. Хайдес сидит на диване с ноутбуком на коленях, а Аполлон готовит кофе.
– Доброе утро, – приветствую я. – Чем занята Дива? Пишет отзыв на фраппучино в Tumblr?
Пара серых глаз пронзает меня насквозь. – Сегодня не тот день. Иди докапывайся до Аполлона.
Я улыбаюсь. Ну конечно. Мое любимое хобби.
У Хайдеса и Аполлона два совершенно разных способа реагировать на мое вечное давление. Первый заводится и бесится; второй же остается невозмутимым и слушает меня из вежливости, не выдавая ни капли раздражения. Не знаю, что из этого забавляет меня больше.
– Ну что, Аполлон, – восклицаю я, подходя к нему. Я выхватываю кофейник у него из рук как раз в тот момент, когда он собирается налить себе кофе в чашку.
– Это было для…
– Для меня, я знаю, спасибо за заботу.
Прежде чем он успевает возразить, нас прерывает звонок телефона Хайдеса. Тот сбрасывает вызов, даже не взглянув на экран.
– Это уже четвертый раз. Можно узнать, кто… – начинает Аполлон.
– Это Арес, поэтому я не отвечаю.
– Ты не в духе, брат? – спрашиваю я его. – Что случилось, узнал, что в мире исчезают все гранаты?
Хайдес с силой колотит по клавишам ноутбука, не отрывая взгляда от экрана. – Помнишь, что мы богаты и я могу запустить в тебя этим компьютером?
– Только не целься в лицо. Ты же знаешь, я очень дорожу своим вздернутым носом.
Он меня игнорирует. Аполлон подходит к нему и садится рядом на диван. Теперь они оба сосредоточены на экране, и я чувствую себя лишним.
Сделав глоток обжигающего кофе, я иду подсмотреть, чем заняты мои братья.
– Я ищу информацию о мифе про Пандору. Может, это поможет нам понять, где, черт возьми, спрятаны эти секреты, – объясняет Хайдес.
Я дую на горячую жидкость и строю предположение: – А если это и правда ящик?
– Герм, пожалуйста. Сейчас не время для шуток, – осаживает меня Аполлон.
А я вовсе не шучу. Иногда люди считают меня глупее, чем я есть на самом деле. Конечно, я не блещу особым интеллектом, если не считать игр, но… я и не такой дебил, как Лиам, знаете ли.
Я – последнее, что осталось от Пандоры, не считая Ареса, который ничего не помнит. Это огромная ответственность, о которой я пока не готов думать.
– Ладно, раз вы заняты. Пойду проверю, не сравняли ли Поси и Лиам свою комнату с землей.
Занятия начались уже два дня назад, и одна мысль о том, что мне придется торчать среди толпы студентов, считающих меня убийцей, вызывает у меня нехилую тревогу. На людях я притворяюсь, что не замечаю чужой враждебности. Но когда день заканчивается и я оказываюсь в постели, мой мозг прокручивает каждый косой взгляд, брошенный в мою сторону.
Я живу не для того, чтобы угождать другим, но я живу ради того, чтобы нравиться другим таким, какой я есть. Это невозможно, конечно. И всё же голос в моей голове твердит мне с самого детства: а вдруг, если продолжать пытаться, у меня получится.
Я скидываю халат и остаюсь голым, но на полпути к ванной кто-то стучит в входную дверь. Хайдес и Аполлон слишком погружены в поиски, чтобы встать.
Когда я открываю дверь, передо мной стоит Лав Лиакос – в одежде, в отличие от меня. На ней джинсы и легкий кардиган, а не привычное черное и пафосное шмотье агента ЦРУ.
Её глаза медленно скользят по всей моей фигуре. Она не краснеет, не выказывает ни удивления, ни тем более неприязни. Она изучает меня без лишней навязчивости и останавливает взгляд на моем лице.
– Доброе утро, Лайвли. Я могу войти в комнату или ты думаешь, что я обладаю даром проходить сквозь людей?
Я с трудом сдерживаю улыбку и отступаю в сторону. Лав проходит мимо, и я глубоко вдыхаю, чтобы почувствовать её сладкий парфюм. Опускаю взгляд на её задницу, обтянутую светлыми брюками, а затем на ноги.
Когда я снова поднимаю глаза, то встречаю укоризненный взгляд Хайдеса, который не пропустил мою наглость. Возможно, он подзабыл свои первые дни с Хейвен, когда он просвечивал её взглядом как рентгеном, и у него даже душа вставала.
Лав садится на диван рядом с Аполлоном и подается вперед, чтобы рассмотреть экран ноутбука. – Есть новости?
– Нет, агент, это та статья, которую я скидывал вам вчера вечером в сообщении, – отвечает Аполлон. – Я как раз давал Хайдесу почитать, чтобы узнать его мнение.
В сообщении? Скидывал вчера вечером? Стоп, стоп, стоп, какого хрена.
– Вы проводите свои исследования в одиночку? Ничего не говоря? – вспыхиваю я.
– Нам не показалось, что ты очень заинтересован в том, чтобы внести свой вклад, – комментирует Хайдес.
– Ну, это абсолютно… правда, – вынужден признать я. – Но мне нравится чувствовать себя причастным.
Лав даже не смотрит на меня, пока говорит: – Лайвли, почему бы тебе не надеть что-нибудь на себя и не пойти на пары?
– А если я хочу остаться здесь? А если мне плевать на пары?
– Герм, чего ты хочешь, конкретно? – снова пробует Аполлон. – Потому что если ты не хочешь помогать, тебе стоит пойти куда-нибудь еще. Если тебе так хочется стоять здесь, отпускать шуточки и воспринимать всё несерьезно, знай – я не в настроении.
Это как пощечина. Упрек родителя ребенку, который хотел просто пошутить, но перегнул палку. Я чувствую себя униженным и веду себя как младенец.
– Чего ты хочешь, Герм? – повторяет Хайдес мягким тоном, но на грани терпения.
Я не думаю, прежде чем сказать. Все подавленные эмоции выплескиваются, как река, вышедшая из берегов.
– Я не знаю, на самом деле. Я хочу развлекаться. Это слишком? Это незрело? Безрассудно? Возможно. Но я имею на это право. Я хочу капельку покоя. Я потерял свою сестру-близнеца, половину своей души и всё свое сердце. Я почти потерял Хейвен. Я думал, что потерял и Аполлона. Я потерял дядю. Мой кузен рухнул с карусели и теперь в инвалидном кресле. Мой дед – псих, который прячет от нас жуткие тайны и намерен подставить меня, чтобы заставить замолчать. Я просидел в тюрьме всё лето, а здесь студенты считают меня опасным убийцей. Я не трахался месяцами. И, ко всему прочему, кофе, который сварил Аполлон, был хреновым на вкус.
К концу этого патетичного монолога я тяжело дышу.
Лав благоразумно воздерживается от комментариев.
Хайдес сжимает челюсти. – Думаешь, нам в радость быть в такой ситуации? Думаешь, мы не страдаем?
– Но вы сильные, – шепчу я. – Вы привыкли быть главными героями, двигать историю вперед и приводить её к эпичному финалу. Я не из тех, кто доходит до конца, или, по крайней мере, я не тот, кому светит счастливый конец. Я не…
Мой мозг отключается.
Я заново проживаю каждую ошибку, которую совершил в жизни. Та ночь на асфальте… с ним. И ночь на крыше Йеля… с ней. Я больше ничего не соображаю.
– Мне её не хватает, – заключаю я. Не нужно уточнять, кого именно.
Губы Аполлона растягиваются в натянутой улыбке. – Нам тоже, Герм. До смерти.
Я киваю. – Да, но это другое. Я уже мертв, понимаете? Я умер в тот миг, когда её сердце перестало биться на той крыше. Мне её не хватает, и я чертовски мертв!
Хайдес поднимается на ноги медленными, выверенными движениями, возможно, чтобы поддержать меня физически.
Я отступаю на шаг. – Я думаю о ней каждый божий день. Каждый. Божий. День. Она была моей близнецой. Мы пришли в этот мир вместе и должны были уйти вместе. Мы были связаны необъяснимым образом. И мне особо больше нечем утешиться, понимаете? Хайдес, у тебя есть Хейвен, которая тебя поддерживает и любит.
Я поворачиваюсь к Аполлону.
– У тебя есть… – Черт, что там у Аполлона? – Ладно, возможно, тебе тоже приходится несладко.
Он вздыхает.
– У меня есть вы, конечно, но когда я остаюсь один… нет ничего. И тишина давит на меня тяжелым грузом. Страдание перехватывает горло и душит – как напоминание о том, что часть меня умерла навсегда и никогда больше не вернется к жизни. Я просто хочу спокойствия. Хочу хоть капельку передышки, чтобы не чувствовать на себе ваши измотанные взгляды, потому что «Герм такой, он всё воспринимает легкомысленно». И пока вы думаете, что я развлекаюсь, вы не видите, что я – лишь половина человека.
Мне требуются все силы, что есть в организме, чтобы загнать слезы обратно.
Прежде чем хоть одна посмеет прочертить дорожку по моей щеке, я с силой тру глаз и изображаю смех. Звук выходит пронзительным и неловким.
– Эта речь имела бы совсем другой эффект, не стой я тут с голым задом, я знаю, – заключаю я.
Все трое улыбаются. Хайдес проходит мимо меня и исчезает в коротком коридоре, чтобы через пару мгновений вернуться с моим халатом в руках. Он накидывает его на меня, будто я ребенок, не способный сделать это самостоятельно. Он даже бережно запахивает его спереди, завязывая пояс на узел.
– Я хочу вам кое-что показать, – шепчу я.
Аполлон подходит к нам, но Лав остается сидеть – полагаю, из вежливости. От мысли, что она ни на секунду не допустила, что имеет право пойти с нами, мне хочется реветь часами.
– Ты тоже, Воровка поцелуев, – добавляю я. – Ты ведь была подругой Афри.
– Я любила Дейзи, – подтверждает она.
Я веду их в спальню – это хаос из цветов, постеров и гирлянд, развешанных по стенам. Подхожу к комоду, где храню белье и пижамы, и открываю третий ящик. Отодвигаю майку, открывая содержимое.
В углу лежат две пары младенческих носочков. Одни голубые, другие розовые.
И хотя они здесь уже несколько месяцев, при виде их я начинаю дрожать так сильно, что боюсь сорваться.
Единственное, что мешает мне разрыдаться – это то, что Хайдес начинает плакать вместо меня. Слезы быстро бегут по его коже, по шраму, и скатываются с подбородка, ныряя в белую ткань его футболки. Он протягивает руку к носочкам и берет один голубой.
– Герм, зачем ты мне это показал? – шепчет он. – Больно, черт. Больно до…
– Я чувствую себя так каждый день с тех пор, как она умерла, – перебиваю я его. – Ты понимаешь меня?
Хайдес пытается что-то сказать, но всхлип сотрясает его и съедает слова.
– Да, мы понимаем тебя, – берет на себя роль представителя Аполлон. У него блестят глаза, но лицо остается ледяным. Он из последних сил старается не казаться слабым.
Это негласное обещание, которое мы дали друг другу годы назад. Мы не можем быть сломлены все сразу. Всегда должен быть кто-то, готовый взвалить на себя чужую боль и облегчить её. По очереди. Не может исчезнуть последняя опора. Мы не можем рухнуть все вместе.
– Я думаю о ней каждый день. Каждое мгновение думаю о ребенке, которого она носила, – признаюсь я. – Гадаю, каким бы он был. Сколько любви я мог бы ему дать. Насколько забавно было бы смотреть, как Термос меняет ему подгузник…
Хайдес выдает короткий смешок сквозь слезы. Он кладет носок на место, но не перестает смотреть в ящик.
– Знаю, сейчас считается спорным привязывать голубой и розовый к полу детей, но это был самый простой выбор.
Вот и я – начинаю нести чепуху, чтобы разрядить обстановку.
Обернувшись, я ловлю взгляд Лав. Она стоит, прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди, и наблюдает за нами с нежной улыбкой.
Усталым движением я задвигаю ящик. – Я бы так хотел быть «дядей Герми».
– Однажды ты им станешь, – успокаивает меня Аполлон.
Всё еще влажные глаза Хайдеса привлекают мое внимание, и я выдавливаю слабую ухмылку, давая понять, что всё в порядке. – Вы с Маленьким раем могли бы подарить мне немного радости.
Он торопливо и грубо вытирает слезы ладонями. – Я тебя ненавижу, почему ты вечно заставляешь меня плакать?
– Дива сегодня проснулась чувствительной.
– Я тебе морду начищу.
Я приобнимаю его за плечи и притягиваю к себе. – Когда-нибудь я подсуну тебе дырявый презерватив и смогу подарить эти носочки твоим детям. Дядя Герми, готов и заряжен проводить уроки секса и таскать их по клубам.
Аполлон качает головой, пряча за этим жестом удивленную улыбку, и спешит выйти из комнаты, бормоча что-то, понятное только ему.
От меня не укрывается его не слишком скромный взгляд, брошенный на Лав, но та, кажется, не замечает – слишком сосредоточена на мне.
Хайдес исчезает через мгновение. Остаемся только я и агент Лиакос.
Шаг за шагом я сокращаю дистанцию. Она выпрямляет спину и готовится дать мне отпор – ну чисто схватка хищников в саванне.
– Убери когти, – подначиваю я её.
Лав делает жест головой в сторону двери. – Значит, присоединишься к нам?
– Думаешь, я идиот, да?
Она морщит нос. – Нет, я думаю, что вас, Лайвли, лишили детства и большей части юности. И я понимаю, как тебе тяжело.
– Я никогда не был таким сильным, как мои братья.
Это правда. И я не считаю это недостатком или чем-то, чего стоит стыдиться. Одни люди страдают, другие борются, чтобы не страдать. В любом случае, главное – жить.
Лав решается сделать шаг ко мне и заглядывает в глаза. – Мой отец умер этим летом. Тимос возится с Пандорой и ни на секунду не дает слабину. Я пытаюсь делать так же, но страдаю каждый день, как и ты.
– Мне жаль…
– Когда тебе будет не хватать Дейзи и покажется, что ты один – зови меня. Мы можем справляться с этим горем вместе. Ты со своим, я со своим.
Я ищу в её лице хоть малейший признак притворства. Но нет, она кажется абсолютно искренней. Спонтанная улыбка растягивает мои губы. – Ты еще и воровка улыбок, агент.
Глава 7. ИСТОРИЯ ОДНОГО ИМЕНИ
Пандора была принята в доме Эпиметея, став первой невестой среди людей. Однажды, воспользовавшись отсутствием мужа, Пандора подошла к многочисленным сосудам в доме, наполненным вином, зерном и маслом. Среди них, однако, был один особенный, который боги хранили в тайне запечатанным; женщина поддалась искушению и открыла его. Как только она подняла крышку, из сосуда вырвались все беды мира и рассеялись среди людей. Пандоре удалось закрыть сосуд лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Единственное, что осталось внутри, – это надежда («elpis»), то есть ожидание того, чему еще суждено свершиться.
Лав
МОИ родители всегда рассказывают, что еще в мамином чреве я была само очарование – крошечное существо, которое росло в тишине, не доставляя никаких хлопот. Даже когда я родилась, я почти не плакала, настолько была миролюбивой. «Настоящая любовь» – эту фразу они повторяли чаще всего.
«Ваша дочь будто уже влюблена в этот мир и жаждет жить».
Вот почему они решили назвать меня «любовью». Лав. Агапи.
И, честно говоря, это имя подходит мне идеально с самого рождения. Я не капризничала, ела, спала, играла. Была образцовой ученицей, дружила с надежными ребятами, которые никогда не сбивали меня с пути истинного, и не создавала проблем семье.
Мой брат, Тим, – полная моя противоположность. Уже с первых месяцев беременности мать поняла, что этот ребенок задаст ей жару. Период был непростой: обследования и визиты к врачу стали ежедневной рутиной. Тим брыкался как одержимый, он отчаянно хотел заявить о себе. Схватки длились больше суток, и когда брат появился на свет, его пронзительные крики эхом разнеслись по всей больнице. Мама всегда вспоминает, что акушерка чуть не разрыдалась от отчаяния, пытаясь его успокоить.
«Ваш сын будто уже разгневан на весь мир».
Его назвали «гневом». Тимос, по-гречески.
И остальная его жизнь тоже не была спокойной. Чем старше он становился, тем больше творил дел. Никогда не сидел на месте, был привередлив в еде, много плакал. К двенадцати годам он трижды ломал руку и вывихивал оба плеча. Он был крайне вежливым мальчиком, но с вечно сердитым выражением лица, что выглядело почти комично.
