Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 45 страниц)
– Под Олимпом, прямо под той частью острова, которую мы все видим, находится еще один сектор, именуемый горой Отрис, – берет слово Тимос. – Ты знал об этом?
– Нет, вообще без понятия, – с трудом выдавливаю я. Мне резко перестает хватать воздуха.
Судя по плану, гора Отрис по размерам уступает Олимпу, но больше на схеме ничего не обозначено. Там, внизу, может скрываться абсолютно всё что угодно.
– Это что-то вроде… анти-Олимпа, – подбирает метафору Лав. – Знаешь ведь, как устроен айсберг? Олимп – это верхушка, то, что мы видим и знаем всю свою жизнь. Но под толщей воды скрывается исполинское основание.
– И там находится то, что мы ищем уже долгие годы: «Пандора» со всеми прямыми доказательствами их преступлений, – подводит черту Тимос.
Видимо, сегодня великий день для моих извилин, потому что они мгновенно выдают еще одно крайне логичное умозаключение. Пока это лишь гипотеза, но… чем больше деталей и домыслов я нанизываю на эту нить, тем отчетливее она обретает смысл.
– А что, если кроме самой «Пандоры» там обустроены и другие игровые залы?
Я кожей ощущаю, как оба агента уставились на меня.
А я продолжаю шпарить без остановки, подгоняемый мощной волной адреналина: – У каждого из тринадцати детей есть свой игровой зал. Все эти тринадцать залов раскиданы по Олимпу, по его видимой части. Но при этом никто и никогда, блять, не задумывался, где играли сами титаны: Кронос, Рея, Уран, Гея…
Тимос подходит ближе к чертежу, словно это помогает ему улавливать ход моих мыслей.
– У титанов никогда не было залов на поверхности, – чеканю я. – Или, учитывая, что вся эта психопатическая лудомания пошла именно от них, эти залы существовали всегда, просто мы о них не догадывались, потому что они держались в строжайшем секрете.
Всё сходится просто идеально: на Олимпе расположены залы тринадцати олимпийцев, а на Отрисе – игровые зоны титанов. И, наконец, «Пандора» – святая святых, где хранятся все улики их зверств.
В первую секунду эта мысль кажется мне чертовски завораживающей… а в следующую по спине пробегает мороз, и меня охватывает чистый ужас.
Что там, на этой глубине? С какими кошмарами и опасностями нам придется столкнуться face-to-face, если мы рискнем туда сунуться?
Я всё еще стою как вкопанный, не отрывая глаз от карты анти-Олимпа, когда телефон в моем кармане начинает неистово вибрировать, сигнализируя о новом уведомлении.
Я достаю прибор, хотя мыслями всё еще бесконечно далек от реальности и затерян в лабиринтах подземных залов.
«Пандора».
Я тапаю по экрану, и приложение открывается, выкатывая уже знакомую заставку с тринадцатью ящиками. Какие-то из них распахнуты, какие-то намертво заколочены. И есть лишь один-единственный, чья крышка зловеще подрагивает, пропуская тонкие лучи света. Верный знак: совсем скоро он явит миру свое содержимое.
Внезапно анимация прерывается, и прямо по центру дисплея всплывает текстовое сообщение:
«Каким образом ты связан с «Пандорой» и почему именно ты – единственный хранитель этой тайны?
Возможно, ключ к разгадке кроется в том самом убийстве, которое ты совершил много лет назад… Стоит ли освежить это в памяти и поведать остальным, чтобы наконец отыскать ответ, который вы все так отчаянно ищете?»
Глава 44. ПЯТЬ, ЧЕТЫРЕ, ТРИ, ДВА, ОДИН
«Гермес был богом слова, обмана и дипломатии. Он вел за собой торговцев и путников, являясь покровителем как законной, так и тайной торговли. Ночью же, когда никто не призывал его имени, он становился проводником, сопровождающим тени усопших».
Гермес
Оглушительный, заливистый смех Хейвен эхом раскатывается по всему залу: она намертво вцепилась пальцем в спусковой крючок винтовки и выпускает серию за серией по ростовой мишени на дальней дистанции. Девчонка не затыкается ни на секунду; ее руки напряжены и подтянуты, а к ушам плотно прижаты наушники, глушащие грохот выстрелов.
Я изо всех сил кусаю губы, чтобы не заржать в голос.
В паре метров от нее Тимос и Лав наблюдают за этим перформансом с округлившимися от шока глазами.
Хейдес, занявший соседнюю стрелковую позицию, уже бросил оружие и теперь в полном замешательстве чешет затылок. Он указывает на нее пальцем, пытаясь перекричать канонаду: – Она всегда такая. Ее, блять, искренне прет от подобных вещей…
Пронзительный, восторженный визг Хейвен обрывает его на полуслове и заставляет невольно улыбнуться.
К Тимосу подходит какой-то агент, чье имя напрочь вылетело у меня из головы, и тоже завороженно уставляется на Хейвен: – Возможно, нам стоит прогнать её через психиатрический тест, прежде чем включать в группу штурма Олимпа.
– Без надобности, – отрезает Тимос. – Могу сразу спойлернуть: она его завалит, у девки напрочь сорвало кукуху. Но она бесстрашная и сообразительная, так что она нам нужна.
Мы официально перешли от пистолетов к полуавтоматическим снайперским винтовкам. Именно так пару часов назад объяснили нам Лав и Тимос. Одно можно сказать наверняка: Олимп кишит наемниками Урана, профессиональными снайперами, которые бьют издалека. В то же время у них в арсенале будет и более простое, маневренное стрелковое оружие. По этой причине нам приходится осваивать оба типа.
Я вот с пистолетом-то до сих пор на «вы», а вот Хейвен с первых же секунд выдала поразительный результат. Ей прочитали короткий теоретический курс по винтовкам, и сегодня она официально перешла к практике. И, надо признать, полностью оправдала ожидания. Что ж, бальзам на душу, учитывая, что в рукопашном бою она была абсолютно жалкой. По крайней мере, теперь у нее есть альтернативные методы самообороны.
Аполлон тоже здесь присутствует; он делает вид, будто отдыхает, но на самом деле просто ловит кайф от зрелища, как Хейвен с дикими воплями и диким хохотом разносит в щепки очередную мишень на полигоне.
Внезапно передо мной вырастает Лав, загораживая камеру телефона, который я держу наготове, чтобы заснять этот эпичный момент. Слегка качнув головой и задорно усмехнувшись, она знаками показывает, что нам пора сваливать.
На выходе из зала нас уже поджидает Тимос – руки замком на груди, на лице привычная каменная гримаса.
– Отвези его обратно в Йель и…
Я перебиваю его прежде, чем успеваю осознать собственные слова. Никакой логики, чистый импульс. Просто внутри загорается четкое понимание: сделать нужно именно так. – Я хочу остаться здесь и зайти к Локи.
Выпаливаю это на одном дыхании, так что к концу фразы сам удивляюсь своей наглости.
Агенты обмениваются быстрыми взглядами. – Не лучшая идея, – бормочет Тимос. – Но…
– Но Гермесу он может слить то, о чем промолчал на нашем допросе, – договаривает за него Лав.
Где-то в груди шевелится приятное чувство гордости. Я вздергиваю подбородок, выпячиваю грудь и картинно поправляю кудряшки: – Намекаете, что моя сногсшибательная харизма способна вытрясти из него инфу, которую вы, профессионалы, так и не смогли добыть?
Ни брат, ни сестра Лиакос не удостаивают меня ответом.
Что ж, молчание – знак согласия.
Тимос оперативно распределяет обязанности: – Я провожу его к Локи, не хочу выпускать их из виду. А ты отвези Аполлона обратно в Йель. Хейдес и Хейвен подтянутся через пару часов, как только закончат тренировку.
Лав согласно кивает и прислоняется к стене, предварительно отвесив мне легкий щелчок по щеке и строго велев быть осторожным.
И вот мы уходим, шагая по бесконечному, залитому стерильным светом коридору.
– Вы его до сих пор держите в камере, как бешеного пса на привязи?
Тимос коротко усмехается: – Не совсем.
Мы переступаем порог прямоугольного зала, в котором я без труда узнаю местный спортзал – не такой навороченный, как у нас в Йеле, но укомплектованный всеми базовыми тренажерами для прокачки мышц. Здесь есть турники для подтягиваний, парочка беговых дорожек, ряд разноцветных гантелей, скамьи и даже шведская стенка для скалолазания.
А в самом углу обустроена небольшая зона, напоминающая баскетбольную площадку с одним-единственным кольцом. И прямо под ним, дриблингуя мячом с таким видом, будто у него вообще нет никаких забот в этой жизни, зажигает Локи. По краям площадки за ним лениво присматривают двое бойцов SWAT.
На нем черная майка-алкоголичка и шорты, полностью открывающие мускулистые икры. Волосы превратились в дикую, влажную от пота копну. Он делает три быстрых удара мячом о пол, резко вскидывает сильные руки вверх, приподнимается на носочках и уходит в прыжок ради броска. Мяч со свистом залетает в сетку и послушно возвращается к нему в руки.
– Твою мать, – тихо выдыхаю я.
– Чего там? – косится на меня Тимос.
– У меня слабость к баскетболистам, Тимосик.
Он раздраженно фыркает: – Я побуду снаружи. Проблем возникнуть не должно.
– Я серьезно. Вы не могли выдать ему клюшку для гольфа, а? Она бы моментально сбила с него весь этот пафос, и я бы смог нормально сосредоточиться на деле.
Несмотря на свой вечно недовольный вид, Тимосу не удается сдержать мимолетную улыбку: – Он сам попросил дать ему размять кости после недели в одиночке. Кто ж знал, что он тут выдаст Майкла Джордана.
Тимос привычным жестом взъерошивает мои кудри и дружески подталкивает меня вперед, возвращая к суровой реальности: – Позовешь, как закончишь. И постарайся обойтись без эрекции.
Прежде чем он успевает увернуться, я шутливо чешу его за подбородок: – Разумеется, дорогой. За меня можешь не переживать.
Когда я разворачиваюсь к Локи и после глубокого вдоха направляюсь в его сторону, внутренний голос подсказывает, что он уже запеленговал мое присутствие. Его поза мгновенно становится более собранной, плечи каменеют, а спина выпрямляется с неестественной точностью.
Он продолжает стучать мячом, задрав голову и глядя исключительно на кольцо. Я скольжу взглядом по идеальному профилю его лица, отмечая прямой нос и пухлые губы, которые он резко облизывает кончиком языка. Кадык на его шее ходит ходуном.
Руки взмывают вверх.
Бросок.
Точно в цель.
Он позволяет мячу упрыгать в сторону, даже не пытаясь его поймать, и, поскольку парень упорно не желает оборачиваться, я сам подхожу и лениво прислоняюсь к стойке кольца прямо перед ним.
– Локи Блэкфорд, – провозглашаю я с нарочитым театральным пафосом, пускай он меня и не слышит. – Днем – самый обычный студент Йеля. Вечером – мастер по созданию криповых приложений для поехавших дедков и по совместительству баскетболист. Какая многогранная личность, сколько скрытых талантов. Какое счастье, что с баскетбольным мячом ты управляешься куда лучше, чем с пушками.
Локи окидывает меня оценивающим взглядом, и на его губах играет самая порочная ухмылка из всех, что я видел. Он достает голосовой синтезатор из кармана шорт: «Какими судьбами? Ты теперь последняя надежда ЦРУ на то, чтобы расколоть меня?»
– И с чего бы мне быть их последней надеждой?
«Они наверняка просекли, что тебе я ни в чем не смогу отказать, вот и заслали тебя выведать информацию».
Мое сердце пропускает удар, но я тут же мысленно крою себя матом, надеясь, что внешне никак не спалился. – Получается, ты еще не всё выложил на чистоту?
Локи слизывает каплю пота с губы и быстрым взмахом пальцев призывает меня бросить ему мяч: «Закинешь в кольцо – отвечу. За каждый твой точный бросок – один честный ответ».
Обычно я никогда не пасую перед играми, но прямо сейчас я слишком на взводе и вообще не настроен на веселье. Тем более когда условия мне пытается диктовать кто-то другой. В этой жизни матчи начинаю я, и правила в них устанавливаю тоже я.
Я делаю решительный шаг вперед: – А как тебе такой расклад: я подвешиваю тебя за яйца на этом самом чертовом кольце и не снимаю до тех пор, пока ты не ответишь на весь мой список вопросов?
Он качает головой с притворно-строгим выражением лица: «Кончай трахать меня глазами, прежде чем выдвигать такие крутые угрозы».
– Пошел к черту, – цежу я сквозь зубы.
Локи внимательно считывает движение моих губ, а затем делает то, чего я ожидал меньше всего: его лицо искажает грустная, глубоко уязвленная улыбка. Он прячет прибор обратно в карман, подбирает мяч, замерший в паре шагов от его ног, и возвращается к игре.
Сделав несколько резких ударов о паркет, от которых подошвы его кроссовок с характерным свистом трутся о лакированный пол, он в красивом прыжке укладывает мяч в корзину. А затем повторяет всё заново, полностью вычеркнув меня из реальности. Он больше ни разу не смотрит в мою сторону.
Я остаюсь стоять на месте, скрестив руки на груди и усиленно делая вид, будто не испытываю к нему этого больного, извращенного влечения. Я молча наблюдаю за его тренировкой до тех пор, пока он не выматывается настолько, что мяч начинает буквально валиться у него из рук.
Бросив на меня прощальный взгляд, он разворачивается спиной и направляется в сторону раздевалок.
Ну и кто я такой, чтобы не пойти за ним следом?
Локи замечает хвост только тогда, когда оборачивается посреди тесной комнатушки. Здесь всего две душевые кабины, разделенные не доходящей до потолка перегородкой, настенное зеркало да раковина.
Он быстро набирает текст: «Мне нужно принять душ».
– Это вообще не проблема, валяй, – приглашаю я его с саркастической улыбкой.
«Чтобы принять душ, мне нужно раздеться».
– Тем более никаких проблем, наготы я не боюсь.
Я жду, что он сейчас укажет мне на дверь, однако время идет, а Локи не двигается с места. Он и не думает меня выставлять.
Вместо этого он опускает голосовой синтезатор на край раковины и устремляет на меня прямой, немигающий взгляд. Зацепив пальцами края черной майки, он резким движением сдергивает ее через голову, открывая моему взору рельефный, влажный от пота торс.
Я скрещиваю руки на груди и лениво прислоняюсь плечом к перегородке между душевыми, сгорая от любопытства: как далеко он готов зайти?
Локи скидывает обувь, стягивает белые носки, а затем одним махом спускает шорты вместе с черными боксерами.
Не давая мне времени вдоволь насладиться этим зрелищем, он сразу же шагает в душевую кабину прямо передо мной. Парень даже не ждет, пока пойдет теплая вода. Он просто врубает ледяной напор и встает прямо под струи, закинув голову к потолку и зажмурив глаза.
Потоки воды обрушиваются на него, стекают по широкой спине и скользят ниже, очерчивая идеальную округлость ягодиц. Его статуарное тело пробивает крупная дрожь – видимо, из-за температуры воды. И вдруг он резко разворачивается ко мне лицом.
– Ты выложил ЦРУ всё, что тебе известно, или всё-таки что-то утаил? – снова допытываюсь я.
Его лицо сплошь покрыто каплями воды, а губы ощутимо дрожат у меня на глазах.
Он пытается сделать шаг вперед, и я расцениваю это как попытку к бегству. Моментальный щелчок в голове – и я резко подаюсь вперед. Хватаю его за шею и вжимаюсь всем телом в его тело, намертво пригвождая парня к кафельной стене душевой.
Теперь вода заливает и меня тоже. Чувствую, как мокрые кудряшки намертво прилипают к затылку и ко лбу.
– Есть что-то еще, Локи? – повторяю я, отчетливо чеканя каждое гребаное слово. – Есть еще что-то, что нам необходимо знать, чтобы спасти свои жизни?
Его глаза лихорадочно мечутся, вглядываясь в мои, и я никак не могу разобрать, испуган он или нет. А затем до меня доходит. Торможу, конечно, но доходит. Я разжимаю пальцы, выпускаю его из тисков и выскакиваю из кабины, чтобы сцапать с раковины голосовой синтезатор и силой всучить ему в руки.
Локи косится на прибор, кривит рот и, к моему огромному удивлению, со всей дури швыряет его в стену прямо у меня за спиной.
– Я сказал… – заикается он, – …всё, что знал. Клянусь. – Его слова звучат как едва различимый, медленный шепот, но в них чувствуется такая железная убежденность, что у меня земля уходит из-под ног.
Я тяжело сглатываю.
– И знаешь что еще, Гермес?
От звука собственного имени, сорвавшегося с его губ, я буквально каменею на месте.
Он зажмуривается, вода заливает ему лицо. – Я бы дорого отдал, чтобы соврать тебе. Чтобы заставить тебя поверить, будто у меня есть другая инфа… чтобы ты возвращался ко мне снова и снова, пытаясь её вытряс… – Он осекается и делает глубокий вдох. – Вытрясти из меня. Тогда я мог бы хотя бы видеть тебя. Но нет. Я сдал всё. Можешь валить и передать это ЦРУ.
Он дышит тяжело и прерывисто, едва закончив этот монолог – самый длинный из всех, что я когда-либо слышал в его исполнении.
И я снова понимаю, почему он поступил именно так. Он ненавидит говорить, ему проще писать и позволять роботу делать это за него. Но когда он переступает через себя и с таким трудом использует собственный голос – он чертовски искренен.
Я так и стою как вкопанный, не в силах выдавить ни единого звука.
– Я помогал им, как мог, – предпринимает он еще одну попытку. По его лицу видно, каких колоссальных физических усилий ему стоит просто говорить и пытаться быть понятым. – Я заперт здесь уже неделю… Вдали от дома. С какими-то незнакомцами. Мне даже родителям позвонить не дают. Я без понятия, что делать дальше… Я просто хотел спасти тебя… Я не думал… Уран обещал, что он мне… поможет! – последнее слово он буквально выкрикивает, выплескивая всю боль от предательства моего деда.
– Уран тебе наврал, – констатирую я, хотя это уже и так очевидно. – Мне жаль, что ты ему поверил.
Я не могу разобрать, от чего блестят глаза Локи – от подступивших слез или от хлещущей воды.
– Можешь уходить, – повторяет он. – Мне больше не в чем признаваться.
Но я не двигаюсь с места, хотя должен бы.
Его ладони ложатся на мою насквозь промокшую грудь, к которой намертво прилипла футболка, и с силой толкают меня назад.
– Уходи уже! – выкрикивает он громче.
– Локи… – шепчу я.
Я прямо физически слышу, как мое сердце разлетается на тысячи мелких, острых осколков. Оно дезинтегрируется с жутким, давящим осознанием того, что никто и никогда уже не соберет его заново.
Локи дышит всё тяжелее, судорожно и часто выталкивая воздух из легких, но у него никак не получается сделать нормальный, полноценный вдох. – Я ведь думал, что спасаю тебя, – бессвязно бормочет он. – Я сотрудничал с полицией. Я думал, что…
Слова начинают путаться, буквы наезжают друг на друга, но дело тут вовсе не в его глухоте. Я моментально узнаю симптомы панической атаки, которая накрывает его с головой. В его глазах вспыхивает тот самый беспросветный, мрачный огонек паники, с которым я сам веду войну уже долгие месяцы.
Локи пытается сказать что-то еще, но воздух просто не идет в легкие. Из его груди вырывается глухой хрип, и я, повинуясь чистому инстинкту, действую на автомате. Обхватываю руками его обнаженное тело, крепко прижимаю к себе и увлекаю за собой вниз, на пол. Усаживаю его, а сам устраиваюсь на коленях прямо напротив. Слегка встряхиваю парня за плечи, заставляя смотреть мне прямо в глаза.
– Дыши. Мы с этим справимся. Просто дыши.
– Ты можешь уйт… – судорожный, удушливый вдох напрочь сжирает окончание фразы.
– Нет, никуда я не уйду. Дыши, Локи.
– Ты можешь…
– Локи, порка путтана, сейчас вообще не время проявлять красноречие! Заткнись и дыши!
Он плотно сжимает губы, но начинает подстраиваться под мой ритм дыхания. Я понимаю, что одного этого мало, поэтому решаю задействовать технику, к которой всегда прибегаю сам, чтобы вырваться из замкнутого круга удушающей тревоги.
Пять, четыре, три, два, один.
Я привлекаю его внимание и пальцем указываю на свои губы, давая понять, что он должен читать по ним. – Назови мне пять вещей, которые ты видишь прямо сейчас.
Он хмурится, и я терпеливо повторяю вопрос.
Локи медлит долю секунды, а затем его потрясающие янтарные глаза принимаются блуждать по тесной раздевалке. – Ра… раковина. – Он несмело поднимает указательный палец, начиная отсчет. – Зеркало. Моя одежда. Дверь. – Его взгляд останавливается на мне. – Тебя.
Я киваю: – Отлично, умница. А теперь назови мне четыре вещи, которые ты можешь потрогать.
Локи не произносит ни слова. Он просто перечисляет их, прикасаясь ко всему напрямую. Разводит руки в стороны и проводит ладонями по кафельной перегородке, разделяющей душевые. Затем касается собственной груди – ровно в том месте, где судорожно колотится сердце. Дальше подставляет ладони под воду, которая продолжает с шумом изливаться на наши головы.
И, наконец, он протягивает свои сморщенные от влаги пальцы и осторожно касается моего лица. Локи замирает на какую-то лишнюю, тягучую секунду, позволяя ладони скользнуть выше, к моим мокрым кудрям, а затем опускает её на затылок, мягко обхватывая основание шеи.
– Четыре, всё верно, – мой собственный голос предательски дрожит. – Теперь назови три вещи, которые ты можешь услышать.
Его бровь моментально взлетает вверх.
– Блять, – вырывается у меня. – Прости. Я просто на автомате выдал технику, которую обычно использую сам, и вообще не подумал.
И тем не менее, его дыхание постепенно становится более ровным и размеренным. Это работает, несмотря ни на что, и слабая, едва заметная улыбка наконец расслабляет его пухлые губы.
Когда я собираюсь перейти к следующему шагу, Локи мягко обхватывает пальцами мое горло. По короткому кивку головы я понимаю, чего он безмолвно просит. Чтобы я заговорил. Запел. Извлек своим голосом хоть какой-то звук. Точно так же, как это было всего месяц назад в музыкальном классе, когда я пел, а он мог улавливать мой голос через осязаемую вибрацию моих голосовых связок.
– Ты – единственное, что я могу слышать здесь, – с трудом шепчет он. – Только тебя.
И ведь это чистая правда. Он не способен уловить ни единого постороннего шума, ни единой сторонней вибрации – кроме тех, что рождает мой голос.
И я начинаю тихонько напевать. Но по выражению его лица быстро соображаю, что сейчас он почти ничего не чувствует.
Тогда я прибавляю громкость, вкладывая в эту песню все силы.
Когда он наконец медленно опускает руку, я прекращаю петь и продолжаю: – А теперь назови мне две вещи, чей запах ты чувствуешь.
Локи косится на свои вещи, брошенные на раковине. Он подается вперед – как мне кажется, для того, чтобы подняться, дотянуться до них и действительно понюхать. Но вместо этого он утыкается кончиком носа мне куда-то чуть ниже уха, делает глубокий, затяжной вдох и жадно втягивает в себя мой парфюм.
У меня внутри вспыхивает дикое, почти непреодолимое желание обхватить руками его голову и прижать к себе как можно крепче; вместо этого я намертво переплетаю пальцы на коленях, заставляя себя не шевелиться.
Он отстраняется сам и замирает, ожидая того, что уже наверняка просчитал как финальный шаг.
Я едва не давлюсь воздухом, когда выдавливаю из себя: – Одна вещь, чей вкус ты можешь почувствовать.
Наши взгляды сталкиваются и больше не расходятся ни на миллиметр.
Если он меня сейчас поцелует, я сдохну прямо здесь, сегодня, сию же секунду. Вот она, моя первая мысль.
Если он меня поцелует, я обязан его оттолкнуть. А вот и вторая.
Локи подается вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние между нашими лицами. Опираясь одной ладонью о мокрый пол, вторую он протягивает ко мне, чтобы перехватить инициативу.
– Хочешь поцеловать меня, Пандора? – провоцирую я его, пока он еще может считывать слова по моим губам. – Или хочешь прикончить? Готов поспорить, ты бы с радостью провернул и то, и другое.
– Я бы хотел сделать с тобой слишком много всего, Эш, – невнятно бормочет он, растягивая слова еще сильнее, чем прежде. – Обычный поцелуй – это только самое начало.
Слюна мгновенно идет не в то горло.
Сердце пропускает мощный удар.
И, если уж быть до конца честным, мой член в штанах выдает очень некстати проснувшийся и совсем не романтичный импульс, который у меня никак не получается проигнорировать.
Губы Локи с силой врезаются мне в шею – ровно в то место, которое он жадно вынюхивал пару минут назад. Он приоткрывает рот, и его горячий язык властно мажет по моей коже. Я отчетливо чувствую, как он слегка прикусывает меня зубами, а затем сминает и втягивает плоть губами так, словно перед ним изысканное лакомство.
– Клубника, – шепчет он у самого моего уха.
Руки буквально покалывает от вожделения. Со мной такое происходит далеко не в первый раз, но сейчас всё ощущается как-то иначе. Это не просто животный инстинкт – не то желание, которое ты испытываешь, когда изнываешь от жажды и мечтаешь о глотке воды, или когда сидишь под водой в апноэ и нет ничего желаннее, чем глоток свежего воздуха. Это не обычная похоть.
Мы застываем вплотную друг к другу, не произнося больше ни слова.
– Я рассказал копам всё полезное, что мне было известно, – берет слово Локи после затянувшейся паузы. – Но есть один секрет «Пандоры», который я хочу доверить именно тебе. Сейчас. И первому.
Глава 45. ВСЕ ВРЕМЯ МИРА
«Среди всех форм любви наивысшей считалась филия, то есть дружба – узы, сотканные из доверия, уважения и взаимности. Это была не страсть, а присутствие; одна из самых священных связей, какие только могли возникнуть между двумя людьми».
Лав
В тот самый момент, когда я протягиваю руку к дверной ручке автомобиля, Аполлон меня останавливает. Он стоит справа от меня, прислонившись к борту машины, и смотрит сверху вниз. – За руль сяду я.
Я скептически выгибаю бровь: – Это еще с какого перепугу?
– Ты едва ходишь, у тебя перенапряжены мышцы живота, – поясняет он, мазнув по мне быстрым оценивающим взглядом. – Ты всё еще восстанавливаешься после ранения, а тренировки на полигоне, на которые ты так упорно рвешься, только усугубляют ситуацию. Тебе нужен покой.
Я на секунду теряю дар речи. А ведь он прав. С тех пор как в меня стреляли, я послушно показываюсь врачам и принимаю все назначенные лекарства, но в то же время не могу усидеть на месте – мне жизненно необходимо тренироваться в зале как можно чаще. – Со мной всё в порядке, вести машину я в состоянии, – отрезаю я.
– Не в порядке. Как только вернемся в Йель, я выдам тебе обезболивающее.
– Аполлон, – призываю я его к порядку. – Тебе нельзя за руль. Тебе придется смотреть в навигатор, чтобы сверяться с маршрутом, а вам, гражданским, категорически запрещено знать, где именно мы находимся. Это вопрос безопасности.
Он сужает глаза, и его лицо принимает угрожающее и одновременно чертовски возбуждающее выражение: – А тебе нельзя вести машину с такой болью.
Прежде чем я успеваю выдать дежурное «с какой еще болью?», его ладонь ложится мне на ребра – как раз с той стороны, куда пришелся удар. Ему хватает пары легких касаний, чтобы безошибочно нащупать точное место, где пуля разорвала плоть.
Я невольно вздрагиваю от резкой вспышки боли, которую провоцирует его в общем-то деликатное прикосновение.
Он раздраженно выдыхает: – Уран прекрасно понимает, что мы больше никогда не совершим глупость и не оставим Ареса у себя. И даже если опустить тот факт, что я никому не солью координаты нового тренировочного центра, он всё равно не станет его искать. Ему сейчас куда прикольнее забавляться с нами, как со слепыми пешками на Олимпе, чем тратить силы на поиски базы. – Он издает горький смешок. – Этот ублюдок наверняка приготовил для нас грандиозное шоу к нашему прибытию в Грецию.
Я убираю его руку и снова берусь за ручку двери, мысленно твердя себе, что не имею права уступать. Но в следующую секунду происходит то, чего я ожидала меньше всего на свете.
Аполлон сгребает меня в охапку и легко отрывает от земли, поднимая на руки, словно какую-то сказочную принцессу. Он держит меня бережно, аккуратно обходя травмированную зону, чтобы ненароком не причинить боли. – Какого черта… – протестую я.
– Было бы очень мило с твоей стороны, если бы ты хоть изредка закрывала свой прелестный ротик, будь любезна.
Уязвленная его замашками альфа-самца – пусть и сдобренными вежливостью, – я с силой бью его локтем в грудь. Аполлон застывает на полпути и шумно выталкивает воздух из легких, со стоном зашипев от боли. – Да твою же мать, Лав, больно вообще-то! Постарайся не угробить меня раньше времени, ладно? – кривится он. – Я всего лишь пытаюсь о тебе позаботиться.
Я знаю. Но проблема в том, что агент ЦРУ здесь я, и это я обязана присматривать за семейством Лайвли. Я терпеть не могу демонстрировать слабость, а уж принимать помощь от тех, кого сама должна защищать в первую очередь – и подавно.
Правой рукой Аполлон распахивает пассажирскую дверь, в то время как левой по-прежнему крепко прижимает меня к своему телу. Ни на секунду не растеряв баланс, он аккуратно опускает меня на сиденье и замирает, нависая надо мной. – Ты закончила капризничать, товарищ агент?
Я закатываю глаза, но против воли улыбаюсь. Аполлон изо всех сил закусывает губу, сдерживая ответную улыбку, и молча, без лишних слов, пристегивает меня ремнем безопасности.
Я провожаю его взглядом сквозь лобовое стекло, пока он обходит машину и устраивается на месте водителя. – ЦРУ не должно об этом узнать, – предупреждаю я.
– О чем именно они не должны узнать? О том, что агент Лиакос доставила меня в Йель в целости и сохранности, безупречно ведя машину, строго соблюдая скоростной режим и веча себя как истинный профессионал?
Я щелкаю пальцами в знак одобрения: – Отлично, ты всё правильно понял.
Аполлон еще раз проверяет, плотно ли застегнут мой ремень – несмотря на то, что сам же его и защелкнул, – и заводит внедорожник. – Твоим боссам действительно ни к чему знать, что Аполлон Лайвли управлял их дорогущей тачкой, – бормочет он, выруливая с охраняемой территории. – И уж тем более им не стоит знать, что агент Лиакос вела себя совсем не профессионально, пожирая водителя глазами и пуская слюни.
Вот же гад.
Я даже не пытаюсь спорить. Выбрасываю белый флаг. Я слишком хорошо знаю, что моя мимика меня всегда с головой выдает. И да, от одного вида того, как перекатываются мышцы на его теле и как его пальцы ложатся на спусковой крючок оружия, у меня действительно пересыхает в горле.
И стоит мне снова перевести на него взгляд, как я тут же об этом жалею.
Видеть его за рулем – испытание, пожалуй, еще более жесткое. Мне хватает одного того, как он небрежно крутит руль открытой ладонью, одновременно покусывая губу и контролируя, не летит ли кто по встречке. Пытаясь хоть как-то отвлечься, я включаю радио и настраиваю громкость так, чтобы музыка не била по ушам, а просто уютно заполняла салон. Я отворачиваюсь к правому окну и плавно откидываюсь на сиденье, которое постепенно начинает прогреваться.
После того поцелуя на кухне у нас вообще не было возможности остаться наедине. Вокруг вечно кто-то терся, и я даже выразить не могу, как сильно это бесило меня и заставляло мысленно крыть всё матом.
Разумеется, я здесь по работе, а не ради того, чтобы строить глазки Аполлону Лайвли, но… Как, черт возьми, перестать хотеть его, если ты уже успела урвать хотя бы маленький кусочек? Это чистая пытка. Физическое истязание, которое знатно сократило часы моего сна и оккупировало мысли гораздо сильнее, чем мне положено по уставу.
