Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 45 страниц)

Я буду играть один.

Против всех.

Когда одинокая шестая стойка загорается красным, ведущий объявляет:

Ведущий: Занимай своё место, Гермес!

Я молча встаю за стойку.

Ведущий приглашает Хейвен и остальных занять свои места. Слева направо: Хайдес, Аполлон, Тимос, Локи и Хейвен. В их лицах отражаются те же страхи, что и у меня. Я понимаю это по тому, как мы то и дело смотрим друг на друга, опасаясь, что вот-вот что-нибудь произойдёт, и одновременно изучаем пространство вокруг, ожидая внезапной атаки.

Ведущий: В руках Гермеса – судьба всей игры и жизни остальных участников.

Прекрасно. Именно об этом я всегда и мечтал.

Вся студия погружается во тьму, а затем несколько потолочных прожекторов направляют на сцену шесть лучей – по одному на каждого из нас. Публики больше не видно, но записанные звуковые эффекты создают впечатление, будто вокруг сидят настоящие люди, которые шепчутся и переговариваются между собой.

Ведущий: Всё, что тебе нужно сделать, Гермес, – выбрать.

Шум слева заставляет меня резко обернуться. В полу открывается прямоугольный проём. Начинает играть новая мелодия – теперь уже куда менее весёлая, с глубокими басами, нагнетающими напряжение. Из-под сцены поднимается чёрная матовая стойка, на которой расставлены двенадцать сосудов из сатинированного металла золотого цвета, на вид шероховатых. На каждом вроде бы есть какой-то узор, но больше ничто не отличает их друг от друга. Они стоят в два ряда по шесть.

Публика издаёт изумлённое «о-о-о!».

Я даже не успеваю подумать – ноги сами несут меня к стойке. Аполлон и Тимос окликают меня, встревоженные, но я не слушаю. Они нас не убьют, пока сначала не помучают этой игрой.

Ведущий продолжает:

Ведущий: В каждом из этих сосудов скрывается приз, и далеко не всегда приятный. В шести из них находится штраф.

Рассматривая золотые сосуды один за другим, я понимаю, что узоры на них действительно разные. Один усеян выпуклыми точками, которых я осторожно касаюсь кончиками пальцев. Другой покрыт множеством треугольников, следующий – линиями, ещё один – маленькими пирамидами, другой – кругами, ещё один – пунктиром. Потом идёт сосуд с рядами «X», сосуд с выгравированными пятиугольниками, ещё один – с множеством шестиугольников. Последние три покрыты узорами из прямоугольников, ромбов и цилиндров.

Они что-нибудь означают? Или это совершенно случайный декор?

Ведущий: На экране перед тобой, Гермес, ты увидишь список всех призов, случайным образом спрятанных в сосудах. Твоя задача – вручить каждому участнику по сосуду Пандоры и надеяться, что его содержимое не окажется смертным приговором.

Все мышцы в моём теле каменеют, и только голос Тимоса заставляет меня очнуться.

Он и остальные повернулись к огромному экрану под потолком, где мигают две колонки по шесть строк с содержимым сосудов.

На сосудах с бонусом написано: В безопасности, может продолжить игру.

А затем идут штрафы, которых нужно избежать:

Смертный приговор: будет убит человеком, не участвующим в игре.

Смертный приговор: должен убить себя сам.

Смертный приговор: его должен убить участник справа.

Смертный приговор: его должен убить участник слева.

Смертный приговор: его должен убить Гермес.

Смертный приговор: должен сам выбрать, кто из участников его убьёт.

Ведущий: Так что выбирай хорошенько, Гермес! Ты ведь не знаешь, какую судьбу даришь своим любимым!

Раздаётся очередная запись зрительского смеха.

Ведущий: У тебя десять минут, чтобы выбрать сосуды и раздать их. Если не успеешь, казнят вас всех. Включая тебя.

Единственным ответом на эти слова становится хоровое «о-о-о!» с трибун.

Я встречаюсь взглядом с серыми глазами Хайдеса. На его лице застыл ужас, а у меня не находится сил даже открыть рот.

Я продолжаю читать слова на экране, пока они не перестают что-либо значить и не рассыпаются на отдельные буквы. Те кружатся по плоскому экрану, теряя очертания. Растворяются.

И больше не имеют никакого смысла.

Внезапно я начинаю смеяться. Смех идёт из самой груди, становится всё выше и эхом разносится по притихшему залу вокруг меня. Я смеюсь так сильно, что на глазах выступают слёзы, но даже когда вытираю их, всё равно не могу остановиться.

– Он свихнулся, – бормочет Хайдес.

– Я бы дал ему ещё минуты две на истерический смех, а потом влепил пощёчину и заставил сосредоточиться, – ворчит Тимос.

Я машу руками в их сторону и пытаюсь отдышаться. Потом склоняю голову набок и принимаюсь искать камеры по углам зала.

– Ты где, дедуля? Смотришь на меня?

В ответ – ничего, только раздражающий фальшивый гул публики.

– Ну же, выходи и скажи, что это шутка, – настаиваю я.

Потому что это ведь шутка, правда? Не может же это быть той самой игрой, которую нам нужно пройти. Просто не может быть, чтобы мы застряли в этом грёбаном огромном месте под землёй, вдали от всех, пока не закончим игру, которую совершенно очевидно невозможно выиграть.

Никто не может до нас добраться, и никто из нас не может сбежать.

Мне нужно раздать эти дурацкие золотые сосуды членам своей семьи и парню, в которого я влюблён, и надеяться, что внутри не окажется смертного приговора.

Особенно такого смертного приговора, по которому убить этого человека должен буду я сам.

Как я могу раздать пяти людям пять из шести сосудов, в которых спрятано спасение?

Здесь наверняка есть какая-то логика, но как мне её понять? Я и не ждал простой игры, я не настолько наивен, но и такой бойни, отданной на волю случая, тоже не ожидал.

Вот почему на входе стояли всего двое охранников. Вот почему попасть сюда оказалось относительно легко. Вот откуда взялись мои сомнения.

В этой семье, даже когда побеждаешь, ты всё равно безвозвратно проиграл.

А у меня в руках судьбы Хейвен, Хайдеса, Аполлона, Тимоса и Локи. Каждая ошибка – ещё одна жизнь, которая ляжет на меня тяжким грузом. Снова. Мне снова придётся стать убийцей.

Почему мой сценарий пуст? Почему в нём нет подсказок, маленьких пометок, намёков, советов? Каждому актёру нужна своя инструкция, кто-то должен направлять его, чтобы он смог сыграть свою роль.

А меня целиком и полностью бросили на произвол импровизации.

Может, лучше вообще ничего не выбирать; тогда я умру вместе с ними и хотя бы не буду мучиться чувством вины. Но действительно ли оно того стоит? Может, люди не зря говорят, что нужно хотя бы попытаться, несмотря ни на что.

Ведущий: Десять минут начинаются прямо сейчас!

На экране передо мной, ровно между колонками с призами, появляется обратный отсчёт.

Ведущий продолжает:

Ведущий: Ну же, Гермес, почему бы тебе не начать продумывать стратегию? В худшем случае кто-нибудь из них умрёт. А если смертный приговор достанется Локи… что ж, тебе ведь не привыкать убивать тех, кого любишь, правда?

Вот это больно.

Настолько больно, что даже Хайдес и остальные смотрят на меня с мучительной жалостью.

Настолько больно, будто меня только что резко ударили по горлу, перехватив дыхание и лишив воздуха. Я судорожно хватаю ртом воздух, пока две ладони не обхватывают моё лицо и не заставляют посмотреть в светлые глаза.

Локи.

– Дыши, – шепчет он.

Но мне не хватает воздуха. Настолько, что голова начинает кружиться, а ноги вот-вот подкосятся.

– Дыши, пожалуйста, – добавляет он. – Мы с тобой. Ты не один.

Хочется сказать ему, что проблема как раз в обратном. На самом деле я хотел бы быть один. Хотел бы, чтобы их здесь со мной не было, чтобы мне не приходилось играть с судьбой и их жизнями.

Тимос встаёт рядом с Локи и просит его дать мне немного места.

– Меня учили действовать в таких ситуациях. Дай мне минуту.

Его лицо заполняет всё моё поле зрения. Он не выглядит обеспокоенным или потрясённым – наоборот, отстранённый, серьёзный, почти спокойный.

– Гермес, ты меня слышишь?

Я киваю.

– Медленно вдохни носом. Четыре секунды.

Заметив, что я ничего не делаю, он повторяет, и я подчиняюсь.

– Теперь задержи дыхание ещё на четыре.

Один. Два. Три. Четыре. Это несложно. Вот это я могу, да. Хоть что-то у меня получается.

– А теперь медленно выдыхай ртом. Шесть секунд.

Когда я заканчиваю, Тимос усаживает меня на пол. Соприкосновение с чем-то твёрдым приносит неожиданное облегчение; напоминает, что вокруг меня существует реальность, что я не умираю, что моё тело всё ещё здесь и кислорода мне хватит.

Мы повторяем всё снова и снова, пока дыхание не становится ровнее.

– Тимми, я не могу…

Я даже не успеваю договорить. Разражаюсь рыданиями, которые при других обстоятельствах счёл бы унизительными и изо всех сил попытался подавить. Но сейчас мне нужно отпустить себя и выплеснуть всю боль, которая отравляет меня изнутри.

Я плачу как ребёнок и без конца повторяю:

– Как мне вас спасти?

Он просто смотрит на меня. Как и Локи, стоящий рядом. Я знаю, что остальные тоже смотрят – все молча.

– Герм, – зовёт Тим.

Он опускается на колено, чтобы оказаться со мной на одном уровне, обхватывает меня за шею по-братски и слегка встряхивает.

– Если ты не будешь играть, умрёшь вместе с нами. Ты должен попытаться. Понял меня?

Он проверяет обратный отсчёт. Уже прошло две минуты.

– Ты должен попытаться и дать каждому из нас по одному из этих грёбаных сосудов, – продолжает он. – Никто не станет винить тебя за результат.

– Ещё как станет! Я не могу…

– На поверхности каждого разные математические символы, – перебивает он, переводя разговор в более рациональное и менее эмоциональное русло. – Но Ареса здесь с нами нет, и посоветоваться с ним мы не можем.

Его глаза говорят всё.

Кто бы за нами ни следил, он не должен узнать, что наши наушники соединены с остальными членами семьи. Тимос косвенно предупреждает меня даже не пытаться связаться с Аресом.

Я киваю, показывая, что понял послание.

Думаю, сейчас мы все думаем об одном и том же, но никто не произносит этого вслух, потому что нас слушают, а наше преимущество перед Ураном заключается в информации, которую тот всё ещё считает тайной.

Числа. Десять. Татуировки.

Эту игру наверняка придумал Арес. Мы были уверены, что он придумал только код Пандоры – тот, что вытатуирован у нас на коже, – но это предположение явно оказалось слишком простым и банальным. Должно было быть что-то ещё, это очевидно, просто мы не могли представить, что оно примет настолько жестокую форму.

– Ты должен играть, Герми, – настаивает Хейвен, то и дело переводя взгляд с экрана на меня, пока секунды продолжают утекать. – Ты должен попытаться. Каким бы ни оказался результат, хотя бы ты останешься жив и сможешь продолжить путь к Пандоре.

– Ну не настолько же тебе не везёт, чтобы ошибиться со всеми, правда? – шутит Тим, выдавливая невесёлую улыбку. – Вероятность на твоей стороне. Это же должно хоть что-нибудь значить, чёрт возьми.

На деле – ничего.

Вероятность – не точная дисциплина, и уж тем более не дающая никаких гарантий.

Она ничего мне не обещает. Одинаковый шанс проиграть и победить.

Локи протягивает мне руку сверху, и я хватаюсь за неё, чтобы подняться. Они возвращаются на свои места, а публика взрывается бешеными аплодисментами, когда я снова подхожу к стойке с двенадцатью сосудами.

Я изучаю их, стараясь не обращать внимания на голос ведущего, который подначивает меня, объявляя, что осталось всего пять минут.

Если бы здесь были числа, всё было бы проще. Я бы понял сразу. Сначала Арес выбрал числовую последовательность, а потом в этой игре почему-то полностью сменил направление.

Мне правда придётся выбирать наугад?

Он был ребёнком, не забывай. Насколько гениальным он вообще мог быть?

Насколько?

Я разглядываю каждую гравировку вблизи, словно расстояние способно помочь мне увидеть всё с другой точки зрения.

Множество точек. Треугольники. Линии. Пирамиды. Круги. Пунктирные линии. «X», которые могут быть как знаком умножения, так и неизвестной в уравнении. Пятиугольники, шестиугольники, прямоугольники, выстроенные горизонтальными рядами. Переплетающиеся ромбы. Цилиндры.

И какого хрена мне со всем этим делать? А вдруг это вообще ничего не значит? Вдруг это просто украшения на сосудах, а вся игра построена исключительно на вероятности и удаче?

– Может, мне просто нужно пересчитать сосуды и выбрать те, которые соответствуют числам! – кричу я остальным, не оборачиваясь. Я намеренно не упоминаю Пифагора, боясь раскрыть слишком многое.

– Попробуй, – подбадривает Аполлон. – Времени почти не осталось.

Я смотрю на экран. Почти три минуты.

Три. Грёбаные. Минуты.

Один, два, три, четыре, десять. Я прекрасно их помню не только потому, что невозможно забыть момент, когда мы одержали эту маленькую победу, но ещё и потому, что повторял их буквально час назад, на террасе. Остальные прощались друг с другом, а я гуглил эти чёртовы числа Пифагора. Хотел узнать больше, хотел наконец внести действительно полезный вклад.

Первый сосуд, с прямоугольниками. Отдаю его Хейвен.

Второй ставлю на стойку Локи. Цилиндры.

Третий сосуд, с «X», хотя именно он сильнее всех остальных вызывает у меня ощущение, что здесь что-то не так, отдаю Аполлону.

На четвёртом – треугольники, и он достаётся Тимосу.

Хайдесу остаётся десятый, с выгравированными кругами.

Я отступаю на два шага и смотрю на них. Пять золотых сосудов и пять знакомых лиц – лица пяти людей, которых я люблю больше всего на свете. Пять призов, пять возможных смертных приговоров. Пять огромнейших знаков вопроса.

Но… я считал слева направо. А что, если Арес всё усложнил и начал, наоборот, справа налево?

Остаётся чуть больше двух минут.

Ведущий: Это твой окончательный выбор? У тебя ещё есть время всё изменить, Гермес!

– Да пошёл ты! – ору я в потолок, обращаясь к фальшивому ведущему, который действует мне на нервы с той самой секунды, как мы сюда вошли.

– Герми, – зовёт Хейвен. – Если ты не уверен, у тебя ещё есть время в последний раз всё поменять.

Конечно, я не уверен. Как я вообще могу быть уверен?

Я смотрю на свою семью и Локи. На каждого по очереди, на их сосуды.

Один, два, три, четыре, десять.

Пять чисел.

Участников игры пятеро, если не считать меня.

Пять – как в последовательности Пандоры.

Прародитель, начало всего. Первое мужское число и первое женск…

Мысль обрушивается на меня с такой силой, что приходится схватиться за стойку перед собой. От удара два оставшихся сосуда качаются и едва не валятся на пол.

Я повторял всё это всего час назад. Читал всю ту скукотищу про пифагорейские числа и наткнулся на кое-что, о чём Арес не упоминал.

Тетрактис. Священный треугольник, почитаемый в мистике чисел.

Разве Арес нам о нём не говорил? Ведь это было первое, что он нам показал, – изображение Тетрактиса. Все эти точки, расположенные рядами так, чтобы образовать треугольник. Он же говорил, что у чисел есть графическое представление, или я путаю?

Важные для пифагорейцев числа можно изобразить на геометрической плоскости, и вместе они образуют священный треугольник. У каждого числа от одного до десяти было своё геометрическое представление.

Час назад я не заострил внимания на этой информации – искал что-нибудь более полезное, более числовое и куда менее графическое. Но сейчас всё идеально сходится.

На этих сосудах изображены геометрические фигуры.

– Я понял! – ору я.

Меня трясёт с головы до ног, сердце бешено колотится в груди от внезапного выброса адреналина.

– Что ты понял? – спрашивает кто-то, и я даже не разбираю чей голос.

Хватаю сосуд с точками и меняю его на сосуд с «X», который отдал Аполлону.

– Единица была прародителем всех чисел. А что является прародителем всех геометрических фигур? Точка. Точка – начало любой фигуры, и она входит в состав каждой.

Аполлон шумно втягивает воздух.

– Если поставить рядом две точки и соединить их, получится… – Я хватаю сосуд с линиями и отдаю Хейвен, оставляя прежний на полу. – …линия. А линия, в свою очередь, состоит из точек. Число два у пифагорейцев.

Публика начинает гудеть всё громче, а ведущий призывает её поддержать меня аплодисментами, единственная цель которых – отвлечь меня и заставить потерять концентрацию.

– Переходим к числу три, – продолжаю я. – Три соединённые между собой точки образуют треугольник Пифагора!

– Он уже здесь! Треугольник у меня! – отвечает Тимос, указывая на свой сосуд.

Один, два, три, четыре, десять.

Если следовать той же логике, четыре должно изображаться четырьмя точками. Из оставшихся передо мной вариантов логичнее всего выглядит пирамида с четырьмя треугольными гранями.

Я показываю её остальным, которые следят за ходом моих рассуждений, и, похоже, все со мной согласны. Быстро меняю её на сосуд Локи, которому до этого отдал цилиндры.

Ведущий объявляет, что осталось двадцать пять секунд, и призывает публику начать обратный отсчёт, вопя во всё горло.

– Не слушай его! Не слушай их! Остался сосуд для Хайдеса! – ещё громче кричит Хейвен. – Ещё два могут быть безопасными!

Но десять – точно нет. Десятка, как я вспомнил в самом начале, была воплощением всех предыдущих чисел. Священный треугольник Пифагора настолько сложный и своеобразный по форме, что совершенно очевидно: его здесь нет.

Но… есть пятиугольник. И есть шестиугольники. Это могут быть два оставшихся безопасных сосуда – а может, я где-то ошибся.

– Или пятиугольник, или шестиугольник, – выпаливаю я.

Остаётся десять секунд.

– Бери пятиугольник, он ближе! – советует Тимос.

Хайдес бросает мне прежний сосуд. Я не успеваю его поймать, и тот падает у моих ног, не разбившись, но с таким грохотом, что я вздрагиваю. Передаю Хайдесу сосуд с пятиугольниками, и в ту самую секунду, когда он ставит его на свою стойку, обратный отсчёт заканчивается.

На экране мигает 00.00.

Ведущий: Выбор сделан, дамы и господа!

Надеюсь, меня только что озарило гениальнейшей догадкой века, а не осенило, как приговорить к смерти людей, которых я люблю.

Я обещал себе, что этого больше не случится: никаких ошибок, я больше никогда никому не причиню боль.

Ведущий: Что ж, начнём. Хейвен Коэн, открой свой сосуд Пандоры и узнай свою судьбу.

В тот момент, когда пальцы Хейвен приподнимают золотую крышку, Хайдес весь подаётся к ней, словно одной его надежды достаточно, чтобы сохранить ей жизнь, словно содержимое сосуда Хейвен для него важнее содержимого собственного.

Хейвен достаёт свёрнутый лист бумаги. Развернув его, она первым делом показывает написанное нам. Камера сбоку от сцены приходит в движение и наводится на неё, будто нас и вправду снимают для зрителей, которые смотрят шоу из дома.

Спасена.

Хейвен спасена. Моя лучшая подруга жива.

Я не ошибся. Облегчение даже не успевает пустить корни и подарить мне хотя бы мгновение покоя, как я вспоминаю: осталось ещё четверо.

Но публика молчит. В конце концов, это всего лишь один из пяти, и вовсе не факт, что каждый мой выбор оказался правильным.

Наступает очередь Аполлона, и он не колеблется ни секунды: его выражение лица не меняется, когда он читает тот же вердикт. Спасён. Смертный приговор миновал и его.

Ведущий: Двое спасены! Только не говорите, что Гермес правильно выбрал все сосуды! Это было бы совсем неинтересно, правда?

Раздаётся фальшивый смех.

Я никогда не был склонен к насилию, но прямо сейчас мне хочется разнести вдребезги всё, что попадётся под руку, и орать как ненормальный, осыпая проклятиями эти тупые записанные голоса и ведущего, который над нами издевается.

Ведущий: А теперь посмотрим, убил ли Гермес свою третью большую любовь после младшей сестрёнки и Люцифера.

Моя рука сжимается в кулак. Тимос, который, судя по всему, наблюдал за мной, поднимает указательный палец, останавливая меня. Медленно качает головой. Безмолвное: Успокойся. И если мне это говорит самый вспыльчивый человек на свете, значит, мне действительно пора расслабиться.

Ведущий: Локи тоже спасён! Гермес, а ты и правда умнее, чем всегда пытался казаться.

– Иди в Ад, мудак, – огрызаюсь я.

Публика дружно тянет: «О-о-о!» – а безликий ведущий разражается хохотом.

Предпоследним сосуд Пандоры открывает Тимос. Он тоже спасён.

Остаётся только Хайдес. Прежде чем открыть свой сосуд, он пристально смотрит на меня. Улыбается, и шрам сбоку на лице изгибается вслед за движением губ.

– Тебе не страшно? – спрашиваю я.

На лицах остальных легко читалось беспокойство, когда они открывали свои сосуды. Хайдес держится иначе – как человек, который уже знает, что никакого смертного приговора там не найдёт.

– Я верю в тебя, в твой выбор и в твои шустрые мозги.

Глаза наполняются слезами. И когда он тоже вытаскивает листок со словом «Спасён», я наконец позволяю себе разрыдаться от облегчения.

Я падаю на колени, а слёзы неудержимо льются из глаз и текут по щекам.

Вокруг играет победная мелодия, публика аплодирует и свистит. Ведущий разражается тирадой о том, насколько неожиданно хорошо я справился, а я в очередной раз отгораживаюсь от звука его голоса.

Первым поднимает меня с пола Локи. Он заключает меня в объятия и страстно целует, с такой благодарностью, что я наконец перестаю плакать. Целует каждый сантиметр моей кожи, стирая губами влажные дорожки слёз, а потом снова набрасывается на мои губы, заставляя почувствовать их солёный вкус.

Тимос не из тех, кто открыто проявляет чувства, и, хотя только сейчас к его лицу начинает возвращаться цвет, он ласково хлопает меня по спине. Хейвен обнимает меня, даже не дождавшись, пока Хайдес окончательно отойдёт, а Аполлон наблюдает за нами с лёгкой усмешкой.

Свет над нами начинает мерцать. Лампы то гаснут, то снова вспыхивают; на экране список призов растворяется, уступая место финальным титрам. Там наши имена, а ещё имена Урана и Кроноса.

И наконец появляется надпись, подтверждающая наши догадки.

Игра придумана Аресом Кайденом Лайвли.

Надеюсь только, что на этом он остановился и больше ни к чему не приложил руку, потому что я, кажется, уже использовал сто процентов своего мозга. У меня ничего не осталось. Я выжат эмоционально, физически и морально. Ещё одна такая игра – и мне придётся ходить к психотерапевту до конца жизни.

По мере того как свет гаснет, зал погружается во тьму – такую же, какой встретил нас при входе. А потом в гробовой тишине и кажущемся спокойствии впереди, по другую сторону сцены, загорается золотая надпись.

Пандора.

Мы идём по проходу во главе с Тимосом, до самого конца убеждённым, что он обязан всегда идти первым, чтобы нас защитить. На полпути под вывеской подсвечивается ещё одна дверь.

Замок щёлкает ещё до того, как мы успеваем её коснуться.

Тим берётся за ручку, затем оборачивается.

– Вот и всё. Готовы?

– Хуже того, через что мы только что прошли, уже быть не может, – бормочу я. – Мы ведь почти у цели, да?

Тимос закатывает глаза.

– Тебя никогда не учили, что невезение всё слышит и воспринимает такие слова как вызов?

Мы идём по узкому коридору гуськом. В конце обнаруживаем комнату со стеклянными стенами, сквозь которые прекрасно видно всё внутри. Слева стоит закрытый чёрный ноутбук. Пол выложен большими безупречно белыми квадратными плитами. Кажется, сюда ещё ни разу не ступала человеческая нога.

Кроме наших. И это может быть как поводом для гордости и доказательством нашего ума, так и предупреждением.

Дверь в комнату серая, без ручки и вообще без какого-либо видимого способа её открыть. Пока я об этом думаю, Хейвен указывает на прикреплённую к стеклу сбоку панель.

Цифровая клавиатура. Экран мигает, требуя ввести пароль.

–

Шесть чёрточек.

Я едва не падаю в обморок от счастья. Это точно числа, которые дал нам Арес. Да. Они даже были связаны с предыдущей игрой. Шесть позиций, потому что в числе десять две цифры.

Всё сходится. Круг замкнулся, и мы наконец добрались до…

Внезапно раздаётся женский голос:

Голос: Добро пожаловать в финальную игру Пандоры. Введите пароль, чтобы начать игру.

Сердце пропускает удар.

Финальную игру? Ещё одну?

Глава 66. В МОИ ПОСЛЕДНИЕ СЕМЬ МИНУТ…

Рея – молчаливая мать, способная действовать в решающий момент. Она бросает вызов мужу и спасает детей: её сила не разрушительна, а созидательна – она хранит время, которое меняется.

– Послушай, что я узнал. Говорят, когда мы умираем, наш мозг ещё семь минут остаётся в сознании и заставляет нас заново пережить самые счастливые воспоминания.

– М-м-м, кто знает… Звучит очень мило.

– Если бы я умер, ты была бы в моих последних семи минутах счастья.

Арес

– Ну ты и сука! – кричит Тейя, обхватывая Рею за плечи и заключая её в объятия. – Я правда думала, что ты нас предала.

Рея, которая вообще не любительница телячьих нежностей, напрягается и выдавливает усталую улыбку, не отвечая на объятие; руки так и остаются безвольно висеть вдоль тела.

У наших ног лежит тело Урана с изуродованным выстрелами лицом. Только Лав хватает смелости подойти к нему: она наклоняется и проверяет, нет ли пульса.

– Я знаю, после таких выстрелов он никак не мог выжить, но с этим ублюдком никогда нельзя быть уверенной до конца.

– Что теперь делать? – спрашивает Афина.

Тем временем Эрос подходит к Рее. Не говоря ни слова и застав всех нас врасплох, она обнимает его. Быстро, но этого уже достаточно, чтобы всё понять.

Эрос был одним из детей, вошедших в лабиринт; он прошёл только половину пути и сдался. Кронос всё равно решил вознаградить его за проявленную смекалку и нанял как младшее божество для работы в игровых залах. Учитывая, как сильно Рея была привязана к тем детям, понятно, что она считает его почти своим сыном.

Я всё ещё прижимаю к себе Хелл и совершенно не хочу отпускать. Думаю, после всего, что произошло с нами за этот год – подвигов, бесчисленных случаев, когда я едва не умер, бегства по всему миру и нашей недавней разлуки, – следующие семь месяцев как минимум буду держать её приклеенной к себе.

Я указываю на тело Урана и выдвигаю просьбу, которая, если подумать, кажется мне не такой уж невыполнимой.

– У кого-нибудь есть зажигалка и бензин? По-моему, он тоже заслужил кремацию, как Кронос.

Я машинально смотрю на Рею, ожидая выговора, но она лишь пожимает плечами.

– Я получила не меньше удовольствия, чем ты, когда смотрела, как он горит, – признаётся она. – Мне пришлось сделать вид, будто я разозлилась, чтобы продолжить спектакль перед Ураном. Мне нужно было, чтобы он поверил, будто я на его стороне.

Одним взглядом Тейя требует продолжения.

Рея снимает тунику, оставаясь в простом жилете и брюках в тон, на ногах – элегантные армейские ботинки. Потом садится на пол, прислонившись спиной к греческой колонне.

– У нас с Ураном была договорённость. Я должна была найти Ареса среди людей на танцполе, убедить его довериться мне и отдать свой пистолет. Заставить поверить, что помогу ему, а потом предать в тот момент, когда он сдастся и передаст ход мне. – Она вздыхает. – Я не знала, что в пистолете Ареса вообще не было патрона. Уран меня не предупредил. Думаю, потому что в глубине души всё равно не доверял мне до конца. Но я это предположила и действовала исходя из этого. Решила, что лучше будет поменять пистолеты местами, воспользовавшись тем, что вокруг сталкивались люди. Это был необходимый риск.

– Это было реально круто, – комментирует Лиам.

Рея улыбается ему – ещё один неожиданный жест.

– Спасибо, Лиам. Ты тоже был молодцом. Все вы. – Она по очереди смотрит на нас. – Вы все прекрасно справились, особенно Арес. Не было никакой гарантии, что ты мне поверишь. А я была твоим единственным вариантом.

О нет, пришло время сентиментальностей? Мне тоже надо сказать ей что-нибудь милое? Не уверен, что способен. Я даже когда говорю что-то приятное Хелл, потом всё равно порчу момент каким-нибудь неуместным комментарием.

– Если ты уже подозревала, что один из пистолетов разряжен, почему не убила его сразу? – спрашивает Эрос.

Рея снова улыбается, на этот раз шире.

– Потому что мне хотелось позволить ему разыграть свой спектакль, где он уверен, что всех нас переиграл, а потом посмотреть на его лицо, когда я всё разрушу.

Я задумчиво киваю.

– Правильно сделала. Хотя я чуть не обосрался, когда встал на колени, а он приставил пистолет мне ко лбу. Можно было, конечно, хоть немного подумать и о том, как я себя почувствую, ну так, чисто к слову. Но вообще молодец, спасибо.

Её глаза встречаются с моими, и впервые с тех пор, как мы познакомились, в них читается настоящая теплота.

Если я умудрился понравиться Рее Лайвли, значит, в этом мире возможно вообще всё.

Лав тем временем ходит туда-сюда и пытается связаться с Гермесом через наушник. Проверяет связь каждую минуту, не сдаваясь, и параллельно терзает ноготь на свободной руке, покусывая его.

Первой снова заговаривает Афина. Она хмурится так, словно пытается сложить воедино все детали запутанной головоломки. Слава богам, в этой семье всегда найдётся кто-то, кто напрягается больше меня.

– Мама, прости, но… почему Уран тебе доверял? Хорошо, после подвига Ареса ты осталась с ним, а не ушла с нами. Ты жила с ним все эти месяцы, но мне трудно поверить, что для такого параноика, как он, этого было достаточно.

Похоже, именно этого вопроса Рея надеялась не услышать: она делает вид, будто не расслышала, и отводит взгляд.

Дочь холодно зовёт её снова:

– Мама, ответь.

Тейя толкает Эроса локтем.

– Малыш, наставь на неё винтовку и заставь говорить.

– Мама! – одновременно восклицают Гера и Посейдон.

– А что? – огрызается она. – Может, хоть так расколется.

Эрос отшатывается, увеличивая безопасную дистанцию между собой и Тейей.

– Я не стану направлять на неё оружие, чтобы заставить говорить. Ты с ума сошла?

Тейя тут же теряет нить разговора и наклоняется вперёд, щурясь и разглядывая его лицо. Эрос, явно чувствуя себя неуютно, делает ещё шаг назад, но она хватает его за руку и подтягивает обратно.

– Извини, а ты вообще достаточно взрослый, чтобы пользоваться оружием? Тебе хотя бы восемнадцать есть?

– Ему двадцать семь, – сухо отрезает Рея. – Оставь его в покое. Я и без угроз всё вам объясню.

Я тут же подхожу ближе, таща Хелл за собой.

– Уран потребовал, чтобы я доказала ему свою преданность, – тихо говорит она.

– Как?

– Чтобы он начал мне доверять и посвящать меня в свои планы, он заставил меня подписать бумаги. – Её голос едва заметно дрожит – редчайший случай, когда эта женщина вообще демонстрирует слабость.

– Нет! – восклицает Афина.

Я смотрю на остальных и вижу, как они один за другим, с задержкой в несколько секунд, приходят к тому же выводу, что и моя кузина.

Я не понимаю. Какие бумаги? Почему Афина в ужасе? Почему все стоят с открытыми ртами, будто услышали нечто совершенно невероятное?

– Игра в театре, на Хэллоуин, – помогает мне Хелл. – Та, в которой тебя не было.

Ей даже не приходится продолжать, потому что Рея объясняет сама.

– Я подписала документы, взяв на себя вину за все преступления, которые Уран и Кронос совершили за эти годы. В файле, который они найдут внизу, у Пандоры, на каждой странице будут стоять мои подписи. Когда его передадут ЦРУ, меня приговорят к пожизненному заключению.