Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 45 страниц)
Хейвен, кажется, ничуть не смущена их вмешательством; она продолжает как ни в чем не бывало.
– То, как я об этом узнала, тебя не касается и вообще не важно. Даю тебе несколько секунд на ответ, прежде чем начну метать в тебя нож за ножом.
Патрика трясет, он опустил голову, глядя на оружие в нескольких сантиметрах от своего члена.
Это почти смешно. И я знаю, что Тимос оценил бы это, если бы я только могла рассказать ему, чему позволила случиться этой ночью. Он бы не одобрил. А ЦРУ могло бы даже отстранить меня от задания.
– Нет, мы расстались плохо. Я… я воспринял это совсем не очень. Я шантажирую её фотками, которые сделал, пока она спала голая у меня в кровати. Я угрожал слить их, если она не продолжит со мной трахаться.
Боже, да они один хуже другого.
Я ничего не знаю о Локи, кроме того, что выяснила во время короткой встречи в музыкальном классе, но мне трудно поверить, что он может быть таким же гнилым, как они.
– Сколько фоток? И где они?
– Штук пятьдесят, в папке на компе.
Хейвен хмыкает. – Скверное поведение, Патрик. И ты, Дэйв, – она указывает на него. Тот сидит в стороне под присмотром Аполлона и заполняет бланки. – Ты не лучше, чтобы ты знал. Вы оба – бастарды, которым мне очень хотелось бы искромсать хер этими ножами. Два папенькиных сынка, которые позволяют себе совершать гнусности и заминать их, выписывая университету чеки.
Интересно, сколько еще нечисти бродит по Йелю. Но проблема в самих основах. Она глубоко укоренилась в верхах, которые позволяют этому происходить и в большинстве случаев соглашаются прикрыть дерьмо в обмен на деньги.
Личное правосудие не может быть единственным выходом. Мы не можем вечно выискивать грязь, которую кто-то другой прячет под ковром.
– В конце этого вечера мы проводим тебя в комнату, и ты удалишь всё на наших глазах. Разумеется, оставишь Нину в покое и больше никогда к ней не приблизишься. Составишь компанию другу и исчезнешь из Йеля навсегда, – заключает Хейвен.
Несколько мгновений его глаза мечутся между её лицом и лезвием, которое лениво покачивается в её руках.
– Соглашайся и валим отсюда. Она наглухо отбитая, она реально в тебя их швырнет, – подгоняет его Дэйв.
Аполлон хлопает его по голове, как собаку. – Молодец, вижу, ты быстро учишься.
Гермес хихикает: – Дай ему печеньку, он был послушным песиком.
Патрик испускает вздох, его руки всё еще дрожат после броска Афины. Он кивает, а затем вслух подтверждает согласие.
– А почему бы нам не закидать их ножами, даже если они на всё ответили? – предлагает Нис. – И главное, почему вы никогда не покупаете нормальное вино для таких вечеров? – Он толкает бутылки со спиртным.
Гера кладет руку ему на плечо и что-то шепчет – возможно, пытается его успокоить.
Тем временем Патрика освобождают и усаживают в уголок заполнять заявление об отчислении вместе с Дэйвом под надзором Аполлона и Хайдеса.
Хейвен поворачивается к Локи, внезапно напоминая мне, что технически он тоже был приглашен на игры. – Ты тоже хочешь поучаствовать или пропустим?
Локи не отвечает, хотя и смотрит на неё. Он выглядит настолько напуганным, что мне становится его жаль.
– Ну так что, Локи? – настаивает она.
Вмешивается Гермес: – Нет, ПР, он не играет.
Локи поспешно кивает, соглашаясь с ним.
Хейвен и не думает проявлять к нему дружелюбие. – Надеюсь, с сегодняшнего вечера ты хорошенько подумаешь о том, какими людьми себя окружаешь. И поймешь наконец, кто здесь настоящие убийцы. И это уж точно не мой лучший друг.
Она поворачивается к нему спиной и с помощью Афины начинает разбирать небольшие подмостки, которые они соорудили. Они убирают ножи и гасят два факела, создававшие гнетущую атмосферу.
Гермес подходит к нам, зрителям, почти вприпрыжку, настолько неподобающе счастливый, что мне хочется рассмеяться. Когда он оказывается достаточно близко, я замечаю, что его лицо вспотело – возможно, от близости к огню.
Словно подтверждая это, он снимает пиджак, обнажая голый торс. Его рука появляется рядом с моей головой, тянясь к бутылке водки.
Он ничего мне не говорит, лишь одаряет мимолетной ухмылкой и тут же уходит. Я провожаю его взглядом, пока он не замирает именно там, где я и ожидала. Рядом с Локи, который из всех присутствующих кажется самым потрясенным.
Лиам прочищает горло, чувствуя себя не в своей тарелке. Зевс рядом с ним прижал руку ко лбу и опустил взгляд, будто его в край измотала собственная семейка.
– Весьма милая альтернативная версия Fruit Ninja, должен признать.
Глава 28. БОГИНЯ ЛЮБВИ
Пандора означает «наделенная всеми дарами», поскольку каждый бог внес свой вклад в её создание, наделив её красотой, грацией, хитростью и вожделением.
Гермес
Это воскресенье началось паршиво. Во-первых, потому что трель уведомления на телефоне разбудила меня в самую рань – ровно в 12:05.
Единственное, что я ненавижу в сне – это момент, когда приходится просыпаться. Терпеть не могу терять ни единой секунды сна.
В последнее время качество моего отдыха скатилось ниже плинтуса. Должен признать, когда я чалился в тюремной камере, я высыпался куда лучше.
Иногда я подрываюсь еще до рассвета, весь в поту, с сердцем, готовым пробить грудную клетку, и чувствую дикую потребность сделать хоть что-то полезное. Просыпаюсь с гребаной тревогой от того, что ровным счетом ничего не предпринимаю, дабы найти Пандору.
Я таскал книги из библиотеки, шарил по самым мрачным закоулкам интернета и выписывал всё, что казалось интересным. Главная проблема в том, что у меня нет того больного мозга, какой был у деда, так что даже самый точный в мире текст не гарантирует мне ту вспышку гениальности, на которую я уповаю.
Я уж не говорю о боли в руках и ногах. В жизни не знал, что такое молочная кислота, если не считать уроков физры в школе. Да и тех было с гулькин нос, учитывая, что я каждый раз изобретал отмазку, чтобы их прогулять.
На стрелковом полигоне я просто ужасен. Тимос пытается заставить меня бегать, чтобы тренировать легкие, и тягать железо, чтобы укрепить мышцы, но…
Боже, опять накрывает. Эта тревога, связанная со зловещим чувством, будто я бесполезен.
И словно этого мало, мобильное приложение тоже решило внести свою лепту в хреновое начало дня. Так что сегодня, в довершение к панике, меня подорвал писк уведомления от «Пандоры».
Никаких открытых сосудов, никаких раскрытых тайн. Просто сообщение: «Хорошо прячете Ареса? Если мы его найдем, Гермес тоже труп. Время тикает».
– Время тикает, – передразниваю я шепотом, сидя на кровати. – А вода мокрая. Охуеть какая глубокая фраза.
Несмотря на попытку разрядить обстановку, это напоминание о моей возможной кончине напрочь отбивает желание спать дальше. Я сползаю с кровати и, дойдя до маленькой гостиной, замираю как вкопанный – в чем мать родила и с утренним стояком наперевес.
На деревянном столике разложены три разных ноута, все включены, а перед ними сидят Лав, Аполлон, Тимос, Хейвен, Хайдес и…
– Эй, Шпик! – с энтузиазмом приветствую я агента ЦРУ, который попытался подменить Лав в роли моей няньки и облажался уже через час.
Шпик слишком шокирован отсутствием на мне шмоток, чтобы сразу начать огрызаться.
– Гермес, мы тут серьезные вещи обсуждаем. Можешь хотя бы трусы надеть? – спрашивает Хайдес.
Я обвожу рукой собственное тело. – Ты шутишь? Это то, что Господь сотворил в воскресенье, в последний день недели. Христианская религия утверждает, будто он отдыхал, но открою тебе по секрету: это пиздеж. Напоследок Создатель приберег свой лучший шедевр.
Пока Хайдес, Тимос и Аполлон закатывают глаза, от меня не укрывается веселая улыбка, которую Лав пытается спрятать, опустив голову.
Я подхожу ближе только потому, что на краю стола стоят стаканы с кофе и бумажный пакет, в котором проглядывают пончики.
Хайдес тянется за своим стаканом, и я хмурюсь. – С каких это пор просто черный кофе, а не твой привычный фраппучино со взбитыми сливками?
Хайдес оглядывается, внезапно занервничав. – Ты о чем? Я не пью фраппучино со сливками.
Мы с Хейвен обмениваемся понимающими взглядами, но я решаю оставить брата в покое. Не из доброты душевной, а из опасения, что он пропишет мне в челюсть.
– Гермес, будь любезен, иди оденься, – рявкает спецагент по слабоумию, он же Шпик.
Я улыбаюсь ему, с ходу хватаясь за возможность поиздеваться. Упираю руки в бока, переводя его взгляд на свой пах. – Проблемы с моим членом? Зато у тебя на лице такой же хуй нарисован, и ты его вроде не прячешь.
Лав, Аполлон, Хайдес и Хейвен оборачиваются ко мне одновременно. Хор из возмущенных «Гермес!» оглашает комнатку, заставляя меня ухмыльнуться.
Тимос же продолжает потягивать кофе с тенью удовлетворенной улыбки.
– Поаккуратнее со словами, щегол, – шипит Шпик сквозь зубы.
Мне бы стоило его проигнорировать. Реально стоило бы забить и пропустить мимо ушей, но я не могу. Не после того дня на полигоне, когда Лав в машине рассказала мне, что Джек Трентон настойчиво подбивает к ней клинья с самого её прихода в ЦРУ. Не после того, как я услышал её измученный тон.
И уж точно не после того, как я заметил, каким сальным, мерзким взглядом он на неё пялится.
Если я и ненавижу кого-то сильнее, чем скользких типов, так это мудаков, которые не понимают слова «нет».
– И это всё? Как-то слабовато для угрозы, – парирую я. – Почти так же убого, как твои навыки агента, у которого я умудрился скоммуниздить пушку. Мамочка забашляла твоему боссу, чтобы тебя пристроили на непыльную работу?
– Лайвли, – одергивает меня Лав. – Оставь его.
В её словах нет злости, лишь капля смирения, от которой кровь в моих венах закипает еще сильнее.
Шпик подрывается с места, но тут же замирает. – Завали хавальник, Лайвли, и дважды я повторять не стану. Мы здесь делом заняты, пытаемся спасти твою задницу и всю твою семейку. Пока ты тут стоишь с хересом наружу, изображаешь юмориста и провоцируешь меня. То, что ты бесполезен, я просек еще в первый день, так что свали в туман и не мешай взрослым работать. Иди найди себе занятие, доебись до кого-нибудь другого, раз твой единственный вклад – это…
Тимосу достаточно просто поднять руку, чтобы тот заткнулся. Следом звучат короткие слова: – Трентон, сядь и закрой рот.
– Лиакос, этот сопляк…
– Я дал тебе приказ, агент Трентон. Не заставляй меня повторять, – прерывает он его.
Шпик садится обратно, его руки сжаты в дрожащие кулаки. – Он не проявляет ко мне уважения!
– Возможно, потому, что ты позволил скоммуниздить свой пистолет, не пробыв с ним и часа, – бормочет Тимос, уткнувшись в экран ноута. – Или потому, что ты в упор не замечаешь огромную надпись «идиот», которая отпечатана у тебя на лбу.
Шпик бьет кулаком по столу, отчего большая часть вещей на нем подпрыгивает. – Ты вообще на чьей стороне?
– Думаю, ты мог бы проявить хоть каплю авторитета и без рукоприкладства по мебели, – вмешивается Хайдес ледяным голосом. – Или это помогает тебе чувствовать себя более мужественным?
Шпик испускает раздраженный вздох, а затем тычет в меня пальцем. – Значит, проблема во мне, а не в нем? Он не помогает, мешает, сует свои гениталии нам в лица и ни в грош не ставит мою работу!
Тимос замирает. Слишком зловеще. Я мысленно считаю до трех, прежде чем он резко бросается к Шпику, хватает его за воротник черной футболки и притягивает вплотную к себе.
– Послушай меня, Трентон. Гермес – это последний кусок Пандоры, который у нас остался. Он может сидеть здесь и стричь ногти на ногах, и всё равно будет полезнее и нужнее, чем ты. И во-вторых, он не может ничем помочь, потому что сам без понятия, в каком смысле является частью этого пазла. Он узнал об этом пару месяцев назад и провел их за решеткой. Так что засунь свое эго в задницу и возвращайся к работе, блядь.
Шпик гипнотизирует его взглядом, тяжело и прерывисто дыша. Резким движением он высвобождается из хватки коллеги и делает вид, что разглаживает ткань футболки.
– Ладно, Лиакос.
Победный смешок застревает у меня в горле, когда агент Шпик качает головой и, возвращаясь к работе, цедит сквозь зубы: – На его месте я бы отнесся к этому серьезно, учитывая, что теперь его жизнь повязана с жизнью Ареса Лайвли.
Фраза бьет наотмашь своей правдивостью. Она повисает в комнате, оглушая каждого присутствующего и порождая настолько звенящую тишину, что я отчетливо слышу, как Хайдес с трудом сглатывает слюну.
– Никто из них не умрет, – отрезает Хейвен. – А теперь за работу.
Она поворачивается ко мне, чтобы подарить ободряющую улыбку, но та не доходит до глаз, застывая на губах.
Всего пары секунд хватило, чтобы окончательно испоганить мое и без того шаткое настроение.
Я ловлю себя на том, что слишком долго стою столбом перед ними, когда Тимос оказывается рядом и слегка встряхивает меня за плечи.
– Ты как?
– Нормально.
– Не похоже. Ты промолчал больше двух минут – явный признак того, что дело дрянь.
Прежде чем я успеваю вставить слово, он начинает буксировать меня в сторону моей спальни.
– Ты чего творишь? – спрашиваю я. – Я, конечно, польщен, но предпочел бы перепихнуться с твоей сестрой.
Хватка на моем плече усиливается, и у меня вырывается писклявый звук.
– Завязывай. Натягивай шмотки, и пошли пройдемся.
Он застывает в дверях, скрестив руки на груди, и кивком указывает на шкаф.
– Пройдемся? А как же работа с остальными?
– Тебе нужно подышать воздухом. Я составлю компанию, – бросает он сухо, будто пытается скрыть любые эмоции.
Я нагло улыбаюсь ему и открываю створку шкафа, хватая первые попавшиеся вещи. – Ты ведь меня просто обожаешь, да?
– Я обожаю только свою семью. Остальное человечество делится на тех, на чье существование мне насрать, и тех, кого я предпочел бы видеть в гробу.
Я закатываю глаза и натягиваю худи с логотипом Йеля и джинсы. Прикид вообще не в моем стиле, но сегодняшнее утро уже началось паршиво, и пара ботильонов в блестках его точно не спасет.
Мы как раз возвращаемся в гостиную, когда я сталкиваюсь с Лав – она с недовольным пыхтением выходит из ванной.
– Эй, Любовь моя, в чем дело? Расстроилась, что мне пришлось одеться?
Она одаряет меня свирепым взглядом, скрестив руки на животе. – У меня месячные, и я очень на взводе.
Мы с Тимосом переглядываемся и синхронно вжимаемся в стену, пропуская её вперед.
Тимос закидывает свою супермускулистую руку мне на плечи и буквально вытаскивает из комнаты. Он не отпускает меня, даже когда мы доходим до конца коридора. Толкает стеклянную дверь, ведущую во внутренний двор, и кивком велит идти вперед.
– И куда ты меня везешь, красавчик? У нас свидание, дорогой?
Он пристраивается рядом, шумно выдыхая: – Когда ты на взводе, ты болтаешь еще больше прежнего и выдаешь двойную норму пиздежа в секунду.
– Знаю, это защитный механизм.
День выдался погожий, солнце заливает лужайку кампуса, и студенты вовсю этим пользуются, растянувшись на траве. Вот только огромные тучи на горизонте намекают, что празднику жизни скоро придет конец.
При нашем появлении все вокруг оборачиваются и начинают пялиться. Ну еще бы, такой тип, как Тимос, в декорациях Йеля неизбежно привлекает внимание.
– Так куда мы идем? – повторяю я. – Я человек любопытный, не томи. Я же умереть могу от неведения.
– Мы идем в одно место, куда я так и не смог прийти в одиночку, – тихо говорит он.
Что-то в его интонации заставляет тревожный колокольчик звякнуть у меня в голове. И когда впереди вырисовывается очертание стеклянной оранжереи, у меня появляется дикое желание развернуться и дать дёру.
Перед самой дверью даже Тимос заминается. Он смотрит на неё так, словно это самое непреодолимое препятствие, которое он встречал в жизни. Сглатывает слюну пару раз, прежде чем толкнуть её.
Дрожащими, повлажневшими ладонями я прокладываю путь внутрь университетской теплицы. После смерти Афри мы все согласились доверить это место Хейвен. И, озираясь по сторонам, я с благодарностью отмечаю, что она сдержала слово.
Я не знаю ни одного названия цветов, что Хейвен здесь высадила и вырастила, кроме роз самых немыслимых оттенков. Клумбы с землей занимают все боковые пространства небольшого павильона, оставляя свободным центральный проход. А в самом сердце оранжереи высится небольшая статуя богини Афродиты. Её руки и голова устремлены к небу, длинные волосы и легкие одежды мягко очерчивают силуэт. У её подножия ковром расстилаются анемоны и розы – священные цветы греческой богини, среди которых дерзко пробивается целое море маргариток. Золотистая табличка гласит: «Памяти Афродиты Дейзи Лайвли, покинувшей нас 7 gennaio 2023».
Рука Тимоса едва касается статуи, будто он гладит мою сестру по лицу. Этот жест, такой интимный и нежный, заставляет слезы подступить к моим глазам.
Мы стоим в тишине, и я замечаю, что его взгляд тоже затуманился от эмоций, которые он отчаянно сдерживает. И мне хочется закричать на него, чтобы он заплакал, чтобы выплеснул всё, ведь это правильно – оплакивать потерю такого человека, как Афродита.
Проходят долгие минуты, прежде чем он снова заговаривает.
– Я так и не смог заставить себя зайти сюда. Одно дело – видеть её отголоски в том, что меня окружает. В каком-то особенном оттенке неба, точь-в-точь как её глаза, в звездной ночи, в одной из её любимых книг на витрине магазина, в незнакомке на улице, которая со спины точь-в-точь как она… Но совсем другое – читать её имя на мемориальной доске. Совсем другое – видеть черным по белому, что она мертва и осталась только в нашей памяти. Понимаешь?
Я киваю.
Мне хочется умолять его заткнуться, пока он не заставил меня разреветься как сучку, но я не могу.
Тим подходит ко мне и крепко сжимает мое плечо, указывая на цветы: – Всё это – постоянное напоминание о том, что я обязан сделать всё возможное, чтобы ты жил. Я не позволю, чтобы с тобой хоть что-то случилось. Ты слышишь меня, Гермес?
Я смахиваю подступившую слезу. – Значит, стопроцентная гарантия, что я не умру. Раз уж ты взялся меня защищать.
Он кривится: – Ну, давай обійдемся без процентов…
Ему удается выжать из меня короткий смешок. Я толкаю его в плечо, но он даже не шелыхается.
– Ты никогда не говоришь о ней, – внезапно добавляю я. – Почему?
Он мгновенно уходит в глухую оборону и делает два шага назад. – Ты ошибаешься. Я говорю.
– Ни фига подобного. Ты никогда не признаешься, что чувствуешь, никогда не даешь волю эмоциям, не изливешь душу. Почему?
Наши взгляды встречаются, и его мука прошивает мне сердце. Разговор свернул туда, куда ему явно не хотелось.
– Потому что я чувствую себя последней тварью, когда оплакиваю её перед братьями, которые знали её всю жизнь. Перед её биологическим близнецом, с которым она всегда была неразрывна.
– Пиздеж, – отрезаю я.
– Потому что я чувствую себя тварью, оплакивая её перед братьями, которые были с ней на той крыше, пока я ошивался черт знает где.
Печаль внутри меня мгновенно уступает место ярости, она обжигает тело, требуя выхода.
– Прекрати! – кричу я. – Господи, Тим, это была не твоя работа – защищать её!
– Моя, – уверенно чеканит он.
– Нет! Твоя работа была тогда, когда отец нанял тебя, когда в пабе случались убийства. Ты был её парнем, и только. Мы не можем защитить от смерти каждого, кого любим. Мы можем только любить, пока жизнь не решит нас разлучить. Так что хватит винить себя, черт тебя дери!
Я жду, что он продолжит спорить, не сдастся, пошлет меня сквозь зубы, как он один умеет…
Но вместо этого Тимос впивается в меня взглядом и с какой-то детской растерянностью в голосе спрашивает: – Это не моя вина?
– Нет, – мгновенно отвечаю я, в шоке от того, что он вообще об этом спрашивает.
– Вы… вы меня не вините?
– Да кто вообще тебя винил?
– Никто из вас не держит на меня зла втайне?
– Единственный, кто винит тебя в её смерти… это ты сам, Тим, – мягко шепчу я.
До чего же безумная штука любовь. Когда мы любим кого-то так сильно, что умудряемся взвалить вину за его потерю на собственные плечи. Словно наше желание уберечь человека действительно способно помешать судьбе сделать свой ход.
– Хочешь побыть здесь еще немного, побыть с ней?
Тимос бросает быстрый взгляд на статую. – Нет. Я не могу отпустить тебя одного гулять по Йелю, так что буду таскаться за тобой повсюду, куда бы ты ни пошел. Буду держаться на расстоянии, чтобы не нарушать твое личное пространство, но я всегда буду рядом. Ну так что, какая у нас следующая точка на карте?
– Повсюду, говоришь?
Внезапно яркая вспышка молнии озаряет павильон, а раскат грома заставляет небо содрогнуться. Первые тяжелые капли принимаются стучать по прозрачной крыше оранжереи.
– Даже если ты решишь стоять под деревом в грозу, – подтверждает он. – Я буду стоять рядом.
– Чтобы отбивать молнии кулаками?
Я вырываю у него подобие улыбки. – Заткнись, придурок.
Я притягиваю его к себе, собственнически закинув руку ему на плечи. – Я твой любимчик.
– Факт.
– Мог бы и не подтверждать, я и так в курсе.
Обожаю, когда люди показывают, как сильно меня любят.
– Не то чтобы в этой семейке был богатый выбор, – добавляет он спустя паузу. – Между тем, кто до сих пор сидит в Tumblr, типом, который разговаривает с рыбами, чокнутой, которая выставляет сиськи Хейвен в газету, и весьма агрессивной версией Иисуса…
Застыв в открытых дверях, мы наблюдаем, как ливень обрушивается на весь сад. Студенты разбегаются в поисках укрытия, натягивая на головы худи и куртки. Рокот грома заглушает панический гул голосов. За считанные минуты вся лужайка пустеет.
– У меня нет зонта, – предупреждает Тим.
– Тем лучше. Промокшим я выгляжу еще сексуальнее.
Он косится на меня с глубоким недоумением, а я лишь хмыкаю в ответ. Ну а что, чистая правда.
– Придется бежать, – добавляет он.
– А вот это мне не нравится. Я не бегаю.
Тимос фыркает и резким движением натягивает синий капюшон худи мне на затылок. Несколько блондинистых прядей выбиваются наружу и падают на лоб.
Он считает до трех, и мы выходим наружу. Я упорно придерживаюсь концепции «я не бегаю», но всё же стараюсь переставлять ноги достаточно быстро, чтобы не доводить Тимоса до белого каления.
В нескольких метрах от входа я замечаю чье-то присутствие на лужайке. Единственный человек, который остался здесь, под проливным дождем, помимо нас.
Высокая мускулистая фигура в до боли знакомой майке, над головой раскрыт черный зонт. Он стоит перед скамейкой – бог весть по какой причине.
Герми, не надо.
Этот парень тебя презирает, и нет никакого смысла мокнуть под ливнем только ради того, чтобы узнать, что такого интересного в этой скамейке.
Гермес, блядь, не…
– Беги под крышу! – кричу я Тимосу. – Я сейчас догоню!
Глава 29. ДВЕ МАРГАРИТКИ
Когда нимфа Дриопа (или, по другим преданиям, Пенелопа) увидела новорожденного, которого произвела на свет, – с густой бородой и козлиными копытами, – она сбежала в ужасе. Но Гермес взял его на руки, нарёк Паном и унёс на Олимп.
Гермес
Тимос округляет глаза. Похоже, он не в восторге от моего решения.
Вода заливает его лицо, каштановые пряди промокли насквозь, капли стекают по смуглой коже, а черная облегающая футболка прилипла к прессу.
– Гермес, вернись! – кричит он. – Гермес!
Я его не слушаю. Прибавляю шагу и иду в противоположную сторону, к Локи, которого теперь вижу в профиль.
На полпути к нему, прямо посреди мокрой травы, он поднимает свободную руку и показывает мне на языке жестов: «Я veo te» – Я вижу тебя.
Я опускаю голову, чтобы скрыть от него мимолетную улыбку.
А когда снова поднимаю её, прикладываю открытую ладонь к лобной зоне, повернув её наружу. Делаю волнообразное движение от лица, молясь, чтобы получилось правильно. По идее, это означает «привет».
Полные губы Локи приоткрываются в немом изумлении.
– Угадал? – спрашиваю я.
Теперь мы стоим вплотную друг к другу: он под защитой зонта, а я под проливным дождем. Худи промокло насквозь, с волос на лицо так и каплет.
Краем глаза я замечаю Тимоса в паре метров от нас, под ливнем. До ближайшего навеса слишком далеко, а безупречные повадки благородного рыцаря-защитника не позволяют ему бросить меня одного.
Локи протягивает мне зонт, но я качаю сферой и отступаю.
– О нет, не стоит, расслабься. Дождь мне к лицу.
Он закатывает глаза, настойчиво пихает мне рукоять, а затем активно жестикулирует единственной свободной рукой.
Я складываю пазл и забираю зонт. – А-а, ты хочешь, чтобы я его держал, а у тебя освободились руки для разговора. Понятно. То есть это был не жест заботы.
Я перехватываю зонт, но держу его так, чтобы под ним оставался только он. Сам остаюсь снаружи, чтобы не нарушать его личные границы.
Локи шустро стучит по кнопкам клавиатуры, и электронный голос выдает: – Уходи, Гермес.
Я хмурюсь. – Ладно, мне не нравится, что ты несешь. Забирай зонт обратно, Локи, чтобы больше не мог писать.
Я и подумать не мог, что снова заставлю его улыбнуться. И всё же это происходит. Беззвучный смешок, голова повернута в сторону – только бы не дарить мне радость своей реакцией.
«Ты учишь мой язык?»
Я киваю.
«И чему ты научился, кроме приветствия?»
Я прижимаю открытую ладонь к груди, направив её к себе. Мой. Затем соединяю указательный и средний пальцы на обеих руках, дважды соприкасаюсь ими, скрещивая в форме буквы «X». Имя. Я выучил, что глагол «есть» в таких конструкциях обычно опускается, поэтому сразу перехожу к дактилю – на пальцах наощупь собираю буквы «Г-е-р-м-е-с». Именно так переводят имена собственные.
Моё имя – Гермес.
Локи долго меня изучает.
«Что-то еще?»
Средним и большим пальцами вместе я касаюсь груди и слегка подаю руку вперед, словно вытягивая что-то из сердца. Затем выставляю ладонь на уровне грудной клетки, а средним пальцем другой руки провожу по ней сверху вниз.
Губы Локи дергаются. Еще одна улыбка, которой он упорно не хочет со мной делиться.
– Мне нравится ходить голым, – переводит синтезатор речи.
Я пожимаю плечами.
Мне хочется выдать какую-нибудь неуместную колкость в моем стиле, но выражение его лица резко меняется. Янтарные глаза превращаются в две щелки, он с силой кусает губу.
Затем печатает:
«Мне жаль. Дэйв и Патрик уже вылетели из кампуса, насколько я знаю. Я понятия не имел, что они из себя представляют. Мне жаль, что я им помог».
– Тебе жаль, что они меня отделали, только потому, что они оказались кончеными ублюдками? Ты теперь че, подошлешь ко мне парочку монашек, чтобы они меня отлупили?
Он вздыхает. «Мне просто жаль, окей? Прими извинения».
– Ну не знаю, я больше люблю, когда извиняются на коленях.
Его челюсть сжимается, он отворачивается, на корню обрубая любую возможность коммуникации. Его взгляд снова приковывается к скамейке.
Я прослеживаю траекторию его глаз, и до меня доходит. На скамейке закреплена табличка с гравировкой: «Памяти Куинли Кеннеди».
Конечно, могли бы посвятить ей что-то более изящное, чем скамейка, на которую ежедневно приземляются сотни чужих задниц. Но, пожалуй, лучше промолчать.
Я замечаю слишком поздно, что Локи снова набирает текст.
«У родителей не было денег, чтобы заказать для неё что-то более красивое. Что-то вроде той гигантской статуи в оранжерее, если понимаешь, о чем я. Я тоже скинулся, сколько смог. Пришлось залезть в заначку, которую я откладывал на кохлеарную имплантацию».
– Кохлеарную имплантацию?
«Операция, которая могла бы помочь мне вернуть приличную часть слуха. Стоит бешеных денег. Я четыре года копил».
Блядь. Какая тоска. Этот день определенно нужно стереть из памяти.
– Зачем ты соглашаешься на компанию кого попало, Локи? – спрашиваю я его.
Он смотрит на меня волком, яростно хлопая ресницами.
Я киваю себе за спину, в сторону университетского корпуса. – Ты вечно тусуешься с какими-то левыми людьми. Однокурсники, футболисты… да кто угодно. И ни один из этих дегенератов не утруждает себя тем, чтобы хотя бы повернуться к тебе лицом при разговоре. Они используют тебя как предмет мебели, пока ты устраиваешь мне войну, приказываешь уйти, а сам смотришь на меня так, будто мечтаешь поцеловать.
Локи сжимает телефон с такой силой, что пальцы скребут по краям корпуса – ему явно нужно занять руки, чтобы не вцепиться мне в горло.
– Ты можешь мне объяснить, почему? Можешь, Локи? – настаиваю я.
Он долго сверлит меня взглядом, прежде чем выдать ответ. «Это долго объяснять».
Я скрещиваю руки на груди. Худи уже хоть выжимай. – Я подожду, пока ты допишешь. – Кивком головы указываю на его синтезатор речи и повышаю голос: – Я буду стоять здесь, под ливнем, пока ты не напишешь всё, что хочешь мне сказать. Можешь даже запятые выверить. Я жду.
Раскат грома заставляет меня вздрогнуть.
И в этой относительной тишине до меня доносится еще один голос. Тимос. – Ты бы хоть намекнул ему, что под дождем тут вообще-то еще и я стою! Скажи ему, пусть не слишком вальяжно там расписывает!
Я его игнорирую, с трудом сдерживая улыбку.
Локи уже начал формулировать мысль, его длинные пальцы двигаются быстро и без колебаний. Время от времени он стирает фразы, вздыхает и будто теряет запал.
«Я соглашаюсь на компанию кого попало, потому что это лучше, чем оставаться наедине с самим собой».
Я сразу понимаю, что он удалил более развернутую версию и выдал самый простой ответ, на какой был способен.
«К сожалению, когда принимаешь компанию первого встречного, рискуешь нарваться на таких, как Дэйв и Патрик. Я не знал, ничего не знал о том, что они творили. Иначе я бы сам им рожи начистил».
Я скептически оглядываю его. – Ты? Начистил кому-то рожу? Что-то не вяжется.
Локи ухмыляется. «И лучше тебе этого не видеть».
– Раз уж ты такой Рэмбо, почему ты тогда сам со мной не разобрался? Почему позволил другим меня избить?
Этого вопроса он явно надеялся избежать: его фигура каменеет, он колеблется, лениво водя подушечками пальцев по экрану.
Я склоняю голову набок, пристально изучая его, а он дерзко принимает мой вызов. – Ну так что?
«Это из-за Афродиты. Я её знал».
– Что, прости?
«Я часто видел её в библиотеке, и мы иногда общались».
Я стою с открытым ртом, пока он продолжает писать, раскрывая мне ту страницу жизни моей сестры, о которой я вообще ничего не знал.
«Это было в первые месяцы её первого курса, когда она была еще первогодкой. Я мог ходить в библиотеку учиться только после тренировок по баскетболу – я ведь играл в команде. Время было очень позднее, необычное, но она почти всегда сидела там: училась или читала книгу. Я постоянно садился за её стол, потому что он единственный пустовал. Сам знаешь… студенты здесь вашу семейку никогда не любили».
Слишком много информации, которую нужно переварить за раз. Я замираю в ожидании продолжения, всё сильнее жаждой ухватиться за новые крупицы жизни моей сестры.
«Она каждый раз улыбалась мне так, словно мы были друзьями сто лет, а не просто незнакомцами. До сих пор помню наше первое общение: она читала книгу по астрофизике, но вся была обложена томами по психологии. Я посмотрел на неё в недоумении, а она шепнула, что это долгая история. С тех пор мы время от времени перекидывались парой слов шепотом. Она была доброй. Настолько доброй, что после недели таких коротких встреч с гордостью показала мне, что выучила целую фразу на ASL, чтобы сказать её мне».
