Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 43 (всего у книги 45 страниц)
– И уж точно она не готова узнать все грязные подробности безумной жизни своего дяди. Причём той, которую он до сих пор ведёт, – добавил Локи с хитрой улыбкой.
Гермес ответил такой же и наклонился, чтобы легко поцеловать его в губы.
– Герм, – окликнул его строгий голос.
Перед ними стояли Хайдес и Хейвен. Он – в элегантном чёрном костюме, она – в белом свадебном платье с пышной юбкой и кружевным корсетом.
На её руке красовалось помолвочное кольцо, которое Хайдес заказал у ювелира специально для неё. Ободок был двойным: две переплетённые линии имитировали травинки, между которыми мерцали маленькие белые камни. Будто ещё не раскрывшиеся бутоны.
Линии сходились у центрального камня, символа прихода весны: цветка из пяти лепестков голубого топаза.
– А вот и мама с папой, Бэби-Дива! – пропел Гермес, чуть покачивая девочку на руках.
Хейвен улыбнулась, потому что дядя Гермес был великолепен. Ему оставалось лишь научиться не разговаривать с её дочерью так, словно той уже двадцать лет и она полностью сформировавшаяся взрослая женщина.
Хайдес, напротив, фыркнул.
– Опять это прозвище? Можешь издеваться надо мной сколько угодно, но мою дочь оставь в покое.
Гермес посмотрел на него с самым серьёзным выражением, на которое был способен.
– Нет. Никогда.
«Бэби-Дива» было лишь одним из бесконечных прозвищ, которыми Гермес награждал их дочь. Любимым, без сомнения, была «Принцесса», но существовали ещё «Печенька», «Малышка», «Сокровище», «Сердечко», «Сладость», «Цветочек»…
Хейвен протянула ему руку ладонью вверх.
– У меня для тебя сюрприз. Потанцуем?
Но Гермес видел только племянницу и крестницу; он уткнулся лицом в её макушку и вдохнул тот неповторимый, восхитительный запах, которым пахнут младенцы.
– Я лучше останусь здесь, буду её тискать и рассказывать наши истории. Это ведь моя работа, да? Я всё вижу и обо всём докладываю.
Рука Локи лежала на спинке стула Гермеса, и время от времени он поглаживал его светлые кудри, ни на секунду не отводя взгляда от ребёнка.
– Жаль, потому что…
Внезапно знакомая мелодия разнеслась по травяной площадке, украшенной тёплыми гирляндами, накрытыми столами и композициями из голубых гималайских маков.
Gasolina Daddy Yankee.
Именно она.
Гермес вскинул голову, разинув рот и широко распахнув глаза.
– Что? Не верю!
Хайдес фыркнул, едва сдерживая улыбку, и указал на танцпол.
– Иди танцуй с моей женой. Быстро. Второй раз я её включать не собираюсь.
Гермес поднялся, уступая место Хайдесу, и вместе с невестой направился прямо в центр площадки, всё ещё прижимая ребёнка к груди. Они начали танцевать; Хейвен могла двигаться свободнее и отрываться по полной, но и Гермес умудрялся выкладываться, исполняя движения сомнительного качества и ещё более сомнительного вкуса.
Все были здесь.
Аполлон и Лав танцевали в каком-то своём ритме.
Чуть поодаль – Арес и Хелл. Он плясал как идиот, дёргался так активно, что постоянно задевал локтями окружающих. Хелл почти не могла двигаться, потому что захлёбывалась смехом.
Эрос и Нис были пьяны. Пиджаки уже куда-то улетели, оба остались в рубашках и успели сломать два стула и три стеклянных бокала.
Посейдон и Лиам скакали вокруг невозмутимого Зевса.
Тейя и Гера улизнули к Локи и Хайдесу и теперь наблюдали за танцующими с довольными улыбками.
Афина устроилась в укромном уголке с какой-то девушкой; они делили кусок торта на двоих, орудуя двумя маленькими вилочками, и хихикали как влюблённые сообщницы.
Среди гостей были и товарищи Локи по команде, со временем ставшие друзьями Хайдеса. Тот любил ходить на матчи и смотреть, как Локи играет. Были коллеги из Йеля, вместе с которыми они учились в докторантуре, и несколько старых друзей, когда-то работавших на Олимпе, – например Цербер, Харон и Имерос.
Не хватало только Реи, и её отсутствие было всем чем угодно, только не тихим. Братья должны были навестить её при первой же возможности, как делали уже много лет, чтобы рассказать о свадьбе и обо всём, что происходило в их жизни. Они не упускали ничего и включали её во всё. Даже если она не могла проживать эти события рядом с ними, они следили за тем, чтобы она всё равно оставалась их частью.
И пока той ночью все праздновали, смеялись, танцевали и подкалывали друг друга так, как умели только они, Гермес на мгновение отошёл подальше от толпы.
Он снова стал второстепенным персонажем, который наблюдает за остальными не потому, что чувствует себя лишним, а потому, что ему нравилось смотреть на каждого дорогого ему человека и убеждаться, что тот счастлив, что всё хорошо.
Гермес по-прежнему видел жизнь огромной театральной сценой. Разница была лишь в том, что теперь ему больше не нужно было быть главным героем. Ему не требовались аплодисменты. Не пугало забыть реплику, получить пустой сценарий и импровизировать, опоздать с выходом или запнуться на словах.
Он понял, что спектакли, как и жизнь, могут быть несовершенными. В конце концов, когда занавес закрывается и гаснет свет, значение имеет лишь то, кто играл рядом с тобой.
Он посмотрел на каждого – от первого до последнего – и ни на секунду не переставал улыбаться: на актёров, с которыми будет делить сцену всегда.
А потом его взгляд поднялся к ночному небу, и он увидел её.
Яркая световая полоса быстро прочертила темноту.
Падающая звезда?
Гермес всё-таки оставался мечтателем и не собирался рисковать, упуская такой шанс, поэтому загадал желание. Может быть, оно доберётся до нужных людей там, наверху.
Он пообещал, что, если звезда исполнит то, о чём он сейчас попросит, больше он никогда ничего не станет просить.
Никогда.
Одно-единственное исполненное желание на всю жизнь.
Пусть наша семья навсегда останется вместе.
Невозможно рассказать каждый последующий год их жизни, но одно сказать можно точно: они остались вместе. Единым целым – среди забытых реплик, неудачных уходов со сцены, свиста и аплодисментов, пустых и полных стаканов, дождя и радуг.
Навсегда.
Бонус 1
ДВАДЦАТЬ ОДИН ГОД
Локи помнил звуки.
Хотя он потерял слух, он помнил, как звучал смех матери, мелодию своей любимой песни и хриплый голос певца; помнил скрип подошв по гладкому полу и удары баскетбольного мяча. Помнил шум волн, разбивающихся о берег, заставку любимого мультфильма из детства и до смешного забавное чихание отца.
Некоторые звуки было уже сложнее вызвать в памяти, но те, что значили для него больше всего, отпечатались там намертво. Настолько, что ему стало привычно слышать их во сне.
Локи любил спать, особенно потому, что только тогда получал возможность нарушить тишину, видя сны о звуках, которых больше не мог слышать.
Всё началось одним сентябрьским утром. Локи было шестнадцать, он ещё учился в старшей школе. Он проснулся с высокой температурой – почти сорок, – страшной слабостью и такой сильной головной болью, что, когда его везли в больницу на скорой, он кричал и умолял дать ему ещё обезболивающего.
Бактериальный менингит, Streptococcus pneumoniae, как сказали врачи, – инфекция распространилась всего за десять часов после первых признаков лихорадки и поразила оболочки мозга. После короткого осмотра дежурными врачами приёмного отделения его сразу перевели в реанимацию. Диагноз поставили после люмбальной пункции и КТ.
Несмотря на то что лечение начали быстро – антибиотиками и кортизоном, – и его состояние явно улучшалось, спустя два дня слух исчез.
Он проснулся на больничной койке. Рядом стояла медсестра и что-то ему говорила. Желала доброго утра, спрашивала, как он себя чувствует, повторяла вопросы, но… он видел только губы, которые двигались, не издавая ни звука.
Он сжал и смял простыню, надеясь услышать её шелест. Хлопнул в ладоши, чувствуя себя идиотом, потом схватил бутылку воды с тумбочки и швырнул её в стену.
Он закричал. Его крики разнеслись по всему этажу больницы, привлекая других врачей и медсестёр, даже перепуганных пациентов, которых потом пришлось увести охране.
Ничего.
Мир внезапно стал беззвучным. Тишина, какой он никогда прежде в жизни не испытывал.
После обследований диагноз был однозначным: полная нейросенсорная глухота. Слуховые аппараты не дали никакого улучшения, но у Локи всё ещё оставался шанс. Врачи предложили кохлеарную имплантацию. Если улитка не успела окостенеть, её функции можно было восстановить. Такую операцию в большинстве случаев нужно проводить как можно быстрее. Каждый организм индивидуален, и скорость оссификации у всех разная.
Но операция стоила слишком дорого для его родителей, которые только что взяли огромный кредит на университет. Йель был дорогим, а баскетбольная стипендия покрывала лишь половину стоимости первого года. Под слёзы матери Локи выписали из больницы – больше они ничего не могли сделать.
Врачи посоветовали не тянуть дольше двадцати одного года. Это был условный возрастной предел; конечно, попытаться можно было и в тридцать, и в сорок, и в шестьдесят, если дальнейшей оссификации так и не произойдёт, но вероятность этого была довольно низкой. До двадцати одного года мозг оставался достаточно пластичным, чтобы адаптироваться к импланту, и шансы на хорошее восстановление слуха были выше.
С того момента начался невидимый обратный отсчёт. Никто о нём не говорил, никто не считал время вслух, но вся семья отсчитывала дни. Каждый прошедший день означал возможное усиление оссификации улитки, а значит, снижение шансов на успех. Каждый день рождения означал ещё один потерянный год и надежду, которая становилась всё тусклее.
Локи выучил ASL, как и его родители и Куинли. Он пытался привыкнуть к тишине, хотя порой она была настолько оглушительно шумной, что он кричал от бессилия. Делал глубокий вдох и вопил как сумасшедший в надежде, что, если сможет издать достаточно громкий звук, его уши всё-таки его услышат.
Каждый раз, когда им удавалось сделать шаг вперёд и накопить ещё немного на операцию, жизнь заставляла отступить на три. Шаг вперёд, три назад, шаг вперёд, три назад.
Общаться с людьми было непросто, но он старался. Локи никогда не был одиночкой; наоборот, у него всегда имелись друзья, которые искренне его любили. И всё же теперь он постоянно боялся, что люди добры к нему лишь из жалости. Боялся, что с ним разговаривают только затем, чтобы самим чувствовать себя хорошими и добрыми, а не потому, что им нравится его характер или он вызывает доверие.
Он начал сам себе всё портить, и постепенно его мир стал замедляться.
Во второй половине 2021 года случились два дня, которые Локи запомнил лучше всех остальных.
День, когда он сказал тренеру Моргану, что уходит из Bulldogs, и день, когда впервые увидел Гермеса Лайвли.
Первое решение далось мучительно. Говорят, поспешные решения неизбежно ведут к ошибкам, но никто почему-то не вспоминает, что слишком долгие размышления перед поступком могут привести к точно такому же катастрофическому результату. А Локи размышлял неделями. Думал об этом так долго, что в какой-то момент его мысли окончательно перестали быть рациональными.
Тренер Морган пытался ему это объяснить. Предлагал взять несколько дней, отложить и баскетбол, и само решение, а потом снова прийти к нему. Локи и слышать не хотел. Пятнадцатого декабря, незадолго до зимних каникул, он сдал ключ от шкафчика и форму.
А четвёртого сентября его взгляд впервые встретился со взглядом Гермеса Лайвли.
Локи никогда не испытывал влечения к парням. Или, по крайней мере, годами убеждал себя в этом. Он любил Куинли, и этого было достаточно: они встречались ещё со старшей школы, были счастливы, вместе пережили потерю слуха и реабилитацию. Он просто не мог позволить себе почувствовать что-либо к другому человеку на этой планете.
И всё же…
Он был там. Развалился на скамейке посреди Олд-Кампуса, широко расставив ноги, в элегантном костюме пастельно-жёлтого цвета. В руке держал красное яблоко. Его братья стояли вокруг, только Афродита сидела рядом с ним.
Локи заметил его из-за яркого цветового пятна, настолько не похожего на всё вокруг, что просто невозможно было не посмотреть в ту сторону. А стоило раз увидеть его лицо – отвести взгляд стало уже невозможно.
В тот день солнце словно тянулось к нему так же, как Локи и остальные студенты. Лучи падали на светлые кудри, делая их почти неземными. Идеальный вздёрнутый нос, светлая кожа и бледные, но пухлые губы, которые, размыкаясь, открывали ряд безупречно ровных зубов.
Он смотрел на Гермеса так долго, что, будь у него хоть какой-нибудь талант к рисованию, потом смог бы по памяти воспроизвести каждую черту его лица.
А когда Гермес открывал рот и, запрокинув голову, смеялся, Локи и вовсе не мог от него оторваться. Он отдал бы что угодно, лишь бы услышать звук этого смеха. То, что новые звуки навсегда оставались для него неизвестными, с каждым днём становилось всё тяжелее.
Он так и не набрался смелости заговорить с ним или хотя бы приблизиться. Смотрел украдкой, когда удавалось, иногда искал его в кафетерии или среди университетских коридоров. Изо всех сил пытался подавить влечение и любопытство, которые неумолимо тянули его к Гермесу.
Именно в те месяцы он познакомился с Афродитой.
Локи не был прирождённым отличником, зато старался идеально втиснуть в расписание всё сразу: спорт, университетские обязанности и личную жизнь. После тренировок он отправлялся в Мемориальную библиотеку Стерлинга – главную библиотеку Йеля. Расположенная у Кросс-Кампуса, она представляла собой неоготическое здание, до которого было легко добраться практически из любой точки университета.
Локи всегда садился в читальном зале – огромном помещении, укутанном тишиной. Ему нравились витражные окна и невероятно высокие потолки; там царила почти магическая атмосфера, словно ты оказался в древнем храме, застывшем вне времени.
Он неизменно выбирал стол в самом дальнем углу, спиной к витражу. В то время, когда приходил он, студентов обычно было немного: почти все собирались в кафетерии или бродили по кампусу.
И он всегда сидел там, за этим столом, без соседей. Иногда к нему присоединялась Куинли или кто-нибудь с курса, но чаще он оставался один.
Так было до появления Лайвли в Йеле.
Одним очень дождливым вечером в конце сентября рядом с ним села невысокая девушка с пышными формами и длинными светлыми волосами. Они посмотрели друг на друга так, как обычно смотрят двое незнакомцев, которым внезапно приходится делить общее пространство.
Но Локи узнал её сразу. Хотя каждый раз при встрече с Лайвли всё его внимание неизменно принадлежало Гермесу, у его близняшки были такие же глаза.
Афродита подарила ему приветливую улыбку, затем открыла лежавшую перед ней книгу и принялась читать.
Локи не имел привычки совать нос в чужие дела, но всё же не удержался, слегка наклонился и подсмотрел. Это была книга по астрофизике. Когда он перевёл взгляд на другую стопку книг на столе и увидел, что все названия связаны с психологией, то нахмурился.
Афродита заметила.
– Долгая история, – прошептала она.
Локи никак не показал, что понял её. Тогда она повторила.
Именно в этот момент он посмотрел на её губы. Потом постучал пальцем возле уха. Боясь, что она всё равно не поняла, вырвал страницу из тетради и написал: «Я глухой, извини».
Афродита даже не моргнула. Обычно люди реагировали либо удивлением, либо лёгкой жалостью. Она же поспешила написать ответ.
«Я сказала, что это долгая история. Ну, психологические книги вместе с книгами по астрофизике».
«Извини, не хотел лезть не в своё дело».
«Ничего страшного. Я тоже подсмотрела, что у тебя за книга. Информатика? Какая скука».
Локи едва сдержал смех. Она была очень прямолинейной, очень дружелюбной. Он решил больше ничего не добавлять и снова сосредоточиться на учёбе. В мае он окончил информатику и только начал PhD. Локи был маленьким компьютерным гением, особенно когда дело касалось разработки и… взлома, но об этой детали он предпочитал не распространяться.
Краем глаза, однако, он заметил, как она достала свой iPhone и начала что-то печатать. Через несколько минут Афродита постучала его по плечу с восторженной улыбкой.
Он кивнул ей. В библиотеке Локи не пользовался синтезатором речи, потому что тот всегда звучал слишком громко.
Меньше всего он ожидал, что эта незнакомка представится ему на ASL, складывая руками: «Приятно познакомиться, я Афродита», – и одновременно подглядывая в экран телефона, чтобы следовать инструкции, которую только что нагуглила.
Локи уставился на неё с открытым ртом. Потом, словно в трансе, взял карандаш и написал на листке, которым они уже пользовались.
«Локи. Взаимно».
Она улыбнулась ему и вернулась к учёбе.
На следующий день, когда Локи вошёл в библиотеку, она уже сидела за их столом.
И на следующий тоже.
Если честно, она приходила не всегда, но как минимум четыре дня в неделю они встречались в читальном зале SML. У неё под носом лежала книга по астрофизике, а книга по психологии оставалась закрытой; у него перед глазами были сборники упражнений по программированию.
«Почему астрофизика и психология?»
Она ответила, не задумавшись ни на секунду.
«Астрофизика – моя самая большая страсть. Я бы очень хотела поступить именно на эту программу. Но мой отец считает, что женщине вроде меня научные дисциплины не подходят и психология будет куда уместнее. Впрочем, это всё равно лучше, чем вообще не учиться, чего он поначалу и хотел от меня добиться».
«В этом нет никакого смысла».
«Мой отец – женоненавистнический мудак, которого стоило бы подвесить к стене за яйца».
Локи зажал рот рукой, подавляя ошеломлённый смех. Афродите это не удалось: она расхохоталась без всякого стеснения, заслужив недовольные взгляды немногочисленных студентов вокруг.
«Ты не можешь взбунтоваться и сменить программу?»
«Категорически нет».
«А твои братья что думают?»
«Говорят терпеть. Мы все с ним так живём – всю жизнь. Только мой близнец считает, что мне надо «послать всё к чёрту и делать что захочу»».
«Твой близнец?»
«Гермес. Видел того белокурого кудряша, который разгуливает по Йелю в одежде самых кричащих цветов?»
Локи покраснел так сильно, что Афродита не могла этого не заметить.
«Вот он. Как-нибудь познакомлю вас».
Именно на этом месте разговора Локи перестал отвечать. С Афродитой было легко разговаривать, потому что она была честной, потому что её язык тела располагал к доверию и давал ощущение безопасности. У неё не было никаких скрытых мотивов, а если уж совсем откровенно, сама мысль о том, что она может познакомить его с Гермесом, приводила Локи в ужас.
К этой теме они больше никогда не возвращались, и Локи с Афродитой продолжили учиться рядом в библиотеке. Они обменивались листками, исписанными сообщениями, иногда играли в крестики-нолики, иногда обсуждали какие-нибудь особенно громкие события в кампусе, о которых судачили все вокруг. В другие дни говорили о своих семьях; конечно, Афродита умалчивала обо всём безумии и ограничивалась забавными историями о Гермесе или странных ссорах Афины и Хайдеса, во время которых по комнате летали совершенно рандомные предметы мебели.
Всё, что касалось Гермеса, доводило Локи до смеха со слезами. И порой он спрашивал себя: возможно ли, чтобы человек начал тебе нравиться лишь благодаря рассказам того, кто хорошо его знает?
«Ты когда-нибудь снова будешь слышать?»
Афродита написала ему это однажды, за несколько минут до закрытия библиотеки.
«Шансы неплохие, но мне скоро двадцать один, а это мой медицинский дедлайн».
«В каком смысле?»
«После двадцати одного вероятность, что кохлеарный имплант даст хорошие результаты – или вообще хоть какие-то, – становится ниже. Я коплю деньги».
«Ну тогда я не могу дождаться момента, когда сяду здесь рядом с тобой, когда тебе будет двадцать один, и ты наконец услышишь мой голос».
Локи улыбнулся ей, благодарный за её веру. Он был благодарен каждому, кто продолжал его подбадривать, потому что сам он и его родители уже давно потеряли надежду.
Но сильнее всего его поразило то, что Афродита снова что-то написала на листке и протянула ему.
«Я знаю, что ты уже ни на что не надеешься и что проще поддаться цинизму. Поэтому я надеюсь, что в твоей жизни есть мечтатели, которые верят вместо тебя. А если таких нет – знай, что есть я».
Когда Локи ушёл из команды, изменилось и его расписание. Афродита продолжала приходить в библиотеку по вечерам, и они больше почти не пересекались – разве что изредка в кафетерии или где-нибудь на территории кампуса.
Иногда он повторял про себя ту фразу, которую она написала ему о мечтателях и циниках. Он даже вырезал её и хранил сложенной в бумажнике.
В следующий раз он достал её уже в больничной палате, где ждал, когда его повезут в операционную для установки импланта. Гермес и родители были рядом, остальные Лайвли зашли попрощаться, а потом персонал их выгнал. Слишком уж много народу было в этой семье.
Гермес не заплакал, увидев слова, написанные его умершей сестрой, но одна растроганная слеза всё же скатилась по его лицу, пока он улыбался.
Локи частично вернул слух. Оссификация произошла, но оказалась незначительной. Звук должен был находиться близко: на определённом расстоянии он уже переставал его различать, но главное – Локи снова слышал.
Голоса родителей звучали точно так же, как он их помнил. Как и его любимая песня.
Но впервые услышать голос Гермеса оказалось почти невыносимо. Локи никогда прежде не испытывал ничего настолько сильного и прекрасного.
Они были вместе уже год, и всё это время Гермес хранил для него два слова. Прятал их, потому что прочитать их по губам было бы недостаточно.
Он хотел, чтобы Локи их услышал. Гермес был мечтателем Афродиты, когда та сама потеряла надежду, а потом стал мечтателем Локи, когда тот испугался, что для импланта уже слишком поздно.
– Я тебя люблю, – стали первыми словами, которые Локи услышал голосом Гермеса.
Двадцать один год больше не был границей, датой, которой нужно бояться, потому что она знаменовала конец всего. Двадцать один стал началом – и впоследствии оказался самым счастливым годом его жизни.
Бонус 2
МАМА
– Как ты? – спросила Тейя через стекло, отделявшее её от Реи.
Рею Лайвли арестовали в Греции, в Афинах, в ноябре 2023 года – прямо на огромном острове, который одновременно был её домом и её тюрьмой. Через несколько дней разведка вывезла её за пределы страны.
С декабря по январь её держали на секретной базе ЦРУ в Германии, где подвергли долгой череде жёстких допросов, собирая информацию. Она сотрудничала и не сопротивлялась. Одно было ясно: она сама этого хотела, ей было важно предоставить федеральным агентам всё, что им требовалось. Затем её подготовили к экстрадиции обратно на территорию США и перевели в Федеральный центр содержания под стражей в СиТаке, штат Вашингтон. Никому не разрешали её видеть, даже детям; она находилась в защищённой изоляции в ожидании суда, который состоялся в августе.
Обвинения были следующими: международная торговля людьми, преступный сговор с целью убийств и организации незаконных ставок, жестокое обращение с несовершеннолетними и их убийство, торговля человеческими органами, незаконное хранение огнестрельного оружия, сокрытие доказательств и трупов.
Несмотря на попытки защиты заключить соглашение со следствием, несмотря на то что её сотрудничество оказалось ключевым для выявления других семей, участвовавших в вечерах на Олимпе, Рее дали тридцать лет с возможностью досрочного освобождения через двадцать пять – под надзор и условно-досрочное освобождение.
Аполлон и Хайдес первыми спросили у адвокатов матери, почему приговор оказался таким суровым. На самом деле юристы утверждали, что ей ещё очень повезло, учитывая крайнюю тяжесть преступлений, ограниченное и запоздалое сотрудничество с властями и ущерб национальным интересам.
Эти тридцать лет она должна была отбывать в Техасе, в Федеральном медицинском центре Карсуэлл, в защищённом отделении по соображениям безопасности. Ей разрешили два визита в месяц от детей или близких родственников – в помещениях под наблюдением и без физического контакта.
Это было всё, чего удалось добиться. В то утро после вынесения приговора плакали все, кроме неё. Рея всегда чувствовала себя виноватой во всём, чему была свидетелем, хотя сама никогда напрямую не совершала тех ужасов.
Какая-то часть её шептала, что, если бы она действительно захотела, если бы действительно была хорошим человеком, то нашла бы способ донести на Кроноса и Урана гораздо раньше. Но страх потерять детей – или быть раскрытой и оставить их одних – оказался сильнее и встал выше её морали.
Теперь она будет расплачиваться за это без жалоб. В конце концов, ей удалось предотвратить новые потери. Ей хватит этих двух визитов в месяц; она будет дорожить ими как самым драгоценным подарком в мире и никогда не станет требовать большего.
– Я в порядке, – ответила Рея. – На следующей неделе ко мне придут Аполлон и Гермес. Я очень рада.
Тейя кивнула. Она старалась как можно чаще улыбаться, чтобы Рея не чувствовала тяжести ситуации. Та никогда не показывала ни печали, ни отчаяния, которое испытал бы любой человек, оказавшийся в подобном положении. Она не утратила природного таланта казаться отстранённой.
С официального приговора Рее прошло шесть лет. Ей оставалось ещё двадцать четыре, возможно, даже немного меньше за примерное поведение.
– Как там дети? Расскажи мне что-нибудь.
Вообще-то официальным ответственным за это был Гермес. Главный семейный шпион, вечно сующий нос в чужие дела, теперь ещё и выкладывал матери все сплетни и события за те редкие разрешённые визиты.
– Арес станет папой. – Голос Тейи дрожал от эмоций, глаза блестели от слёз.
Рея улыбнулась.
– Арес? Вторым отцом в семье станет Арес?
– Я бы тоже никогда не поверила, – призналась она, – но счастливее быть не могу. Я так ждала, когда они смогут построить спокойное будущее.
– Арес – отец… – задумчиво повторила Рея.
– Мы уже воюем, чтобы не дать ему назвать ребёнка Бритни.
– О. Будет девочка?
– На самом деле близнецы. Пол мы ещё не знаем. Но подозреваем, что Арес назвал бы Бритни даже мальчика.
Рея так широко распахнула рот, что Тейя рассмеялась от души.
– Близнецы?!
– Именно, – вздохнула она. – Будет непросто. Но наш Аресик справится. По нему никогда не скажешь, но роль отца он сыграет идеально. Я уверена.
Обе улыбнулись, и на мгновение Рее показалось, будто она сидит за столиком в баре, с напитком в руке, напротив старой подруги в тёплый весенний день.
– Гермесу я сделаю вид, что ничего о беременности не знаю. Он страшно расстроится, если узнает, что ты его опередила.
Тейя хихикнула.
– А маленькая Ника как? – продолжила Рея, имея в виду свою первую внучку.
– Ника чудесная, мы её обожаем. Представляешь, пару вечеров назад Нис опять прицепился к бутылке вина, а она шлёпнула его по руке, чтобы он её поставил, и закатила глаза. – Она рассмеялась. – Как взрослая, это невероятно.
Рея сдержала слёзы. Она даже словами не могла объяснить, как сильно хотела бы познакомиться с этой девочкой, взять её на руки, поиграть с ней. Она была её бабушкой – и пропускала, как та растёт.
Тейя словно уловила её мрачные мысли и поспешила утешить:
– Она спрашивает о тебе, знаешь? Хейвен и Хайдес постоянно рассказывают ей о бабушке.
– Правда?
– Конечно. Ника не может дождаться встречи с тобой.
Сердце Реи немного полегчало – ровно настолько, чтобы она не рассыпалась окончательно.
– А внук с синими волосами как поживает?
Тейя едва не подпрыгнула от восторга.
– На следующей неделе приведёт домой девушку!
– О, правда? Кто она?
Она пожала плечами.
– Знаем только, что её зовут Эйвери. Поси познакомился с ней, когда провёл два месяца в Калифорнии, в нашем старом доме, ещё до переезда в Нью-Хейвен. Он скучал по морю, понимаешь.
– Тогда потом принеси мне их совместную фотографию. Хочу на неё посмотреть.
Тейя кивнула и подождала следующих вопросов.
– А милая Гера? Нашла кого-нибудь? – продолжила Рея и скорчила гримасу. – Только не родственника, разумеется.
Тейя вытаращила глаза и указала на неё пальцем.
– Тюрьма делает тебя саркастичной? Невероятно!
Она крикнула так громко, что одна из охранниц повернулась к ним, приподняв бровь. Рея смущённо жестом велела Тейе говорить тише.
– Гера пока не встретила подходящего человека. Кому-то это даётся сложнее, не всем везёт, как Хейвен и Хайдесу. Но… она работает с детьми, она прекрасный педагог и психиатр. В профессиональном плане у неё много успехов, и она счастлива. Нам не всегда нужен муж или парень, чтобы чувствовать себя состоявшимися.
Рея кивнула.
– Я понимаю, конечно. Я только надеюсь, что она счастлива, чем бы ни занималась. А Лиам и Зевс как? В прошлый раз Гермес рассказывал мне об их медовом месяце на Санторини.
Тейя уронила голову на руки, хотя улыбку полностью подавить так и не смогла.
– Господи, эта поездка! Лиам вернулся с таким количеством сувениров, что мы не знали, куда их девать.
Классический Лиам.
Словно нужны были ещё доказательства, Тейя расстегнула кожаную куртку и показала футболку под ней. Белая, с надписью I Love Santorini. Обе рассмеялись, прежде чем Тейя продолжила:
– Через два месяца они, кстати, отправятся во второй медовый месяц. Лиам хочет отвезти Зевса в свой «родной город»: Рим.
– Почему-то я именно этого и ожидала.
– Да, и для Лиама это будет первый раз. В общем, они счастливы, и мы счастливы за них.
Они долго смотрели друг на друга, и Тейя сразу поняла, о ком Рея спросит следующим. Поэтому опередила её.
– Аполлон в порядке, – тихо сказала она. – Он счастлив с Лав. Всё такой же угрюмый, застенчивый и замкнутый, но в лице появилась какая-то новая жизнь. И… он стрижётся. Волосы ему подравнивает сама Лав, по одному сантиметру в месяц.
Рея поняла сразу, и на этот раз не стала удерживать единственную слезу, скользнувшую по щеке. Она не знала, к чему Кронос принуждал его. Узнала только много лет спустя, когда был открыт ящик Пандоры с его тайной. Если бы она знала тогда, то рискнула бы собственной жизнью, лишь бы не позволить мужу продавать тело их сына.
Рея придвинулась ближе к стеклу, и Тейя поняла: сейчас она собирается доверить ей то, о чём никогда раньше не говорила.
– Ты должна сказать ему, как зовут его биологическую мать.
– Что?
– Аполлона у неё забрали и отправили в приют, потому что она страдала от депрессии, была тяжело больна и совсем одна, не могла заботиться о ребёнке. Но она любила его, как и он любил её. Я заперта здесь и, скорее всего, умру раньше, чем снова увижу солнечный свет… и я не хочу лишать его возможности иметь рядом хотя бы одну мать. Близко. На свободе.
Тейя, эмоциональная по натуре, уже плакала. – Рея, но… ты его мать. Как ты можешь…
– Я его мать, как я мать Афины, Хайдеса и Гермеса, но я не могу быть рядом с собственными детьми. Я их мать, но я пропустила их выпускные, рождение детей, свадьбы, крестины… и, к сожалению, продолжу пропускать всё. Аполлон – единственный из них, у кого был родитель, который любил его и которого любил он сам. Будет справедливо, если он сможет вернуть этого человека в свою жизнь.
