Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 45 страниц)

– Нет, – поспешно вышибает он.

– Очень плохо. А должен бы.

Он хмурит бровь, пытаясь рассмотреть малейшие детали на моём лице, которые могли бы выдать смену настроения. Он не может услышать, насколько мой тон стал враждебным, острым как бритва, но может счесть это по моей сжатой челюсти и сжатой в кулак ладони.

Устав от разделяющего нас расстояния, я подаюсь вперёд и цепляю мягкий воротник его свитера. Я тяну его на себя, заставляя подняться на ноги, и продолжаю притягивать, пока он не оказывается впритычку ко мне. Моё тело оказывается зажато между металлическими перилами и его корпусом.

Я подхватываю его за подбородок – мягко, но с железной решимостью – и свожу наши взгляды в одну точку. – Ты должен ревновать меня – как минимум. Ты должен сгорать от ревности от одной мысли о том, что мне может понравиться кто-то другой. Ты, сука, мне это обязан! После того, как ты перечеркнул мне жизнь и перевернул всю мою мораль, самое малое, что ты можешь сделать – это до полусмерти ревновать меня и признать это вслух.

Он внимательно считывает каждое слово, которое я позаботился выговорить предельно чётко.

«Ты правда думаешь, что я не ревную, Эйч? Я ревную тебя даже к тому человеку, в которого ты влюбишься в будущем и которого сейчас даже не существует». – Он едва заметно вздыхает и высвобождается из моей хватки. – «Доволен?»

Нет! – хочется мне закричать ему. Нет, потому что он не назвал этим человеком себя. Нет, потому что он сам вычеркнул себя из этого уравнения. Кто дал ему право на это? Я? Не думаю!

– Не смотри на меня так, Эйч, – шепчет он. – Мы прекрасно знаем, что этим человеком буду не я.

– Почему? – У меня даже не получается придать вопросу хоть какую-то интонацию.

– Потому что я стану первой мишенью, на которую обрушится Уран. Первым, кого он прикончит. И даже если я выживу, твоя семья меня ненавидит.

Я фыркаю: – Моя семья тебя не ненавидит. Да, они не то чтобы с ностальгией вспоминают тот инцидент с Аресом, но ты всё ещё можешь заслужить их доверие.

Он проводит руками по лицу и запускает пальцы в тёмные пряди волос, смешно взъерошивая их. У него залегли глубокие синяки под глазами – кажется, он не спал вечность. И всё равно он остаётся чертовски красивым.

Правда же заключается в том, что… он прав. Уран не ограничится тем, чтобы укокошить только меня и Ареса. Локи тоже станет его жертвой – ведь дед наверняка уже просёк, что тот делился с нами информацией.

Тим и Лав торчат здесь, чтобы защитить нас, но… Они слишком глубоко увязли в нашей семейной грязи.

– Ты не умрёшь, – роняю я в конце концов.

– Именно этой лжи я и ждал.

– Я не…

– Хочешь сыграть со мной в игру? Только мы вдвоём, – перебивает он меня голосом. – Начнём прямо сейчас, а закончим… после «Пандоры». Или когда я умру через несколько часов на Олимпе.

Мне хотелось бы и дальше лгать ему, засыпая заверениями, что он не погибнет, но предложение сыграть в игру – верный ход, чтобы выбить меня из колеи и перенаправить мои мысли в совершенно иное русло.

Он достаёт из кармана синтезатор речи, и я догадываюсь: то, что он хочет мне сказать, слишком сложно и длинно, чтобы выдавливать это голосом.

«Притворись, Гермес. Притворись, что мы познакомились при нормальных обстоятельствах, без всего этого дерьма во круг. На следующие несколько часов, до самой моей смерти, притворись, что ты можешь быть со мной и что это самое простое дело на свете. Подари мне последнюю игру. Притворись, что не ненавидишь меня за предательство; притворись, что я ни в чём не ошибался; притворись, что способен полюбить кого-то, кроме Люцифера; притворись, что хочешь поцеловать меня – и сделай это. Столько раз, сколько захочешь».

Для некоторых из этих вещей мне вообще не пришлось бы притворяться. И всё же я не говорю ему этого. Я просто стою и смотрю на него, пытаюсь унять бешено колотящееся сердце и укротить дрожь в руках, которые рвутся сгрести его лицо.

«Ты всегда говорил, что умеешь мастерски жульничать. Отлично». – Он расправляет плечи, словно выставляя напоказ показное хладнокровие, которое, однако, полностью предают его глаза, поддёрнутые слезами. – «Обмани меня. Собрави мне. Заморочь мне голову».

– Локи…

В секунду он оказывается прямо подо мной. Он обхватывает моё лицо ладонями и подаётся назад, заставляя меня слегка перегнуться через металлические перила над бездной.

Я чувствую не страх, а дикий прилив адреналина.

– Соври мне. Обмани меня. Заморочь мне голову, – продолжает он, слегка спотыкаясь о слова. – Дай мне всё это. И сделай это убедительно – так же убедительно, как это делал я, когда поступал с тобой так же. Обмани меня лучше, чем обманул я. Выложись на полную.

Я высвобождаю одну руку и прикладываю ладонь к центру его груди, вздымающейся от рваных вдохов. Я чувствую дикие, сумасшедшие удары его сердца. Моя рука скользит выше по шее, останавливаясь у лица, где я аккуратно убираю прядь волос с его лба, зачёсывая её назад.

– Ты правда этого хочешь, Эл?

– Тебя? Я лучше получу тебя через ложь, чем не получу вовсе.

Я киваю, взвешивая его слова и эту совершенно безумную, выходящую за рамки ситуацию. Я беру паузу, разглядывая его искусанные губы, и в голове прокручиваю тысячи способов, которыми прямо сейчас возьму их штурмом.

Локи ждёт – словно чётко знает, что сейчас произойдёт. Он упирается ладонями в перила по обе стороны от меня, перекрывая мне все пути к отступлению. Рискует сделать шаг вперёд. Порыв ветра приносит его сладкий аромат – он щекочет ноздри, едва не заставляя меня окончательно потерять контроль.

Я вздыхаю, качая головой. И ровно в тот момент, когда я собираюсь цапнуть его за шею, женские крики разрушают момент. Локи их не слышит, но понимает, что что-то стряслось, когда моя голова резко вскидывается вверх.

Этажом выше две девчонки орут, привлекая наше внимание. Они начинают спускаться по лестнице, замирая на середине пролёта слева от нас. На них наряды фей, на головах – короны, а в руках – волшебные палочки.

Одна – блондинка с каре и голубыми глазами. У второй – каштановые волнистые волосы до самых бёдер.

И именно эта последняя берёт слово, устремив всё своё внимание на Локи. Она буквально пожирает его глазами; я мгновенно ощущаю укол раздражения пополам с досадой. Ну да, кому не приглянется такой, как он?

– Эй, парни! – приветствует она. – Ищете, чем заняться этой ночью?

Локи едва не хлопает ртом.

Брюнетка улыбается ему: – Я знаю отличное местечко, куда мы можем рвануть.

Я прочищаю горло, стараясь звучать настолько вежливо, насколько это вообще возможно: – Он со мной. Тебе придётся поискать кого-то другого, милочка.

Блондинка хихикает, толкая подругу локтем в бок: – Ну а ты тогда?

Я указываю на Локи, всё ещё пытаясь выдержать вежливый тон: – А я с ним. И никуда не собираюсь.

Брюнетка, похоже, из боевых, в отличие от блондинки, которая лишь пожала плечами и уже готова отправиться на поиски новых трофеев на эту ночь.

– А почему бы тебе не дать твоему другу решить самому? – провоцирует она меня.

Локи начинает набирать сообщение, которое озвучит робо-голос.

«Я не заинтересован, извините. И вообще, он мне не друг. Он – парень, которого я пытаюсь завоевать».

Каждый мускул в моём теле деревенеет, а его слова отдаются в моей голове оглушительным эхом.

На двух девиц это крошечное признание не производит ровным счётом никакого впечатления – их даже не удивляет, почему за него высказался электронный прибор. Они бросают нам сомнительные прощания и убираются обратно в свою квартиру, бубня жалобы, до которых мне нет абсолютно никакого дела.

Локи провожает их взглядом, пока они не скрываются за дверью. В ту секунду, когда он снова переводит взгляд на меня, на его лице играет ухмылка.

«Ну и кто теперь ревнует?»

– Пошёл ты, – отрезаю я за мгновение до того, как впиваюсь своими губами в его.

От столкновения наши зубы выбивают глухой стук, заставляя меня со стоном выдохнуть. Одного лишь вкуса его языка во рту достаточно, чтобы я напрочь забыл обо всём на свете.

Тысячи голосов в моей голове вопят о том, что это неправильно. И лишь один-единственный тихо шепчет, что всё именно так, как должно быть. Но кто сказал, что большинство всегда право? Кто сказал, что орущие имеют больше прав быть услышанными?

Я не могу найти ошибку. Не могу, потому что целовать Локи – самое простое дело на свете и то единственное, перед чем я не в силах устоять.

Я и мои чертовы искушения.

А что, если он вовсе не искушение? Что, если он – это просто то единственное правильное, чему стоит поддаться?

Его руки везде. Они вплетаются в мои волосы, сжимают шею, скользят по груди и забираются под край рубашки, лаская кожу. Он мог бы раздеть меня прямо здесь, и я бы не сделал ни шага назад.

Мне всегда нравилось думать, что контроль в моих руках, но сейчас, кажется, им целиком и полностью владеет он.

Прежде чем всё зайдёт слишком далеко, я прерываю поцелуй. Локи, однако, и не думает отстраняться. Наши губы находятся в каких-то миллиметрах друг от друга, и мы тяжело, в унисон дышим.

– Ну что, я развёл тебя так, как ты хотел? Тебе показалось это настоящим? – шепчу я наконец.

Его «да» вырывается судорожным, сдавленным стоном: – Ещё…

– Локи, ещё один поцелуй, и всё закончится тем, что я задеру тебе шмотки и поставлю раком. Ты вообще соображаешь, что ты со мной делаешь?

Его кадык судорожно дергается, а ресницы нервно вздрагивают. Я не даю ему возможности продолжить этот разговор: выскальзываю из его хватки и направляюсь к стеклянной двери.

Всё ещё стоя к нему спиной – потому что местами я настоящий трус – я бросаю: – Тебе показалось это настоящим, потому что всё так и было.

Я возвращаюсь в квартиру абсолютно взвинченным и с явным стояком, который даже не пытаюсь спрятать.

В ту же секунду, как я вваливаюсь в гостиную, перед носом возникает фигура Тимоса. Я врезаюсь прямо в него, и он же подхватывает меня за плечи, возвращая в вертикальное положение.

Суровое выражение его лица сразу даёт понять: вопрос, застрявший у меня на кончике языка, задавать не имеет смысла. Тень тревоги делает его взгляд мрачнее ночи.

– Ты видел приложение «Пандоры»? – спрашивает он.

– У меня нет с собой телефона. И вообще я сейчас объяснял парню, который нас предал, что хочу раком его поставить.

Тим на секунду зависает, но затем просто машет рукой: – Собирайся. Нам пора.

Пока он сгребает нужное снаряжение, Хелл суёт мне под нос свой мобильник. Приложение разослало всем адрес с требованием явиться туда в течение часа. Уоллингфорд? Что это ещё за глушь такая? Похоже, из нас никто о таком месте даже не слышал.

Тейя уже торчит в дверях, нетерпеливо пристукивая носком обуви по полу.

– Арес, ты остаёшься здесь. Снаружи дежурят агенты. Все остальные – выдвигаемся прямо сейчас! – рявкает Тим, рассовывая кинжалы по разным потайным карманам штанов.

Арес сначала прощается с матерью, которая явно не в восторге от перспективы оставлять его за бортом. Затем настаёт черёд Хелл, с которой он обменивается долгим поцелуем. Он ерошит её каре и наказывает быть осторожной. После чего переводит взгляд на меня, и ему даже не нужно озвучивать предупреждение вслух.

Да-да, я присмотрю за ней, не парился.

Локи шагает бок о бок с Тимом, а я беру под ручку Хелл.

– Погнали, Маленький Ад.

Глава 49. ХЭЛЛОУИНСКИЙ СБОР

Театр родился из празднеств в честь Диониса – бога опьянения и инобытия, часто изображаемого с маской на лице. Именно поэтому маска стала главным символом театрального искусства: двойная маска комедии и трагедии, ликующая и пиршественная с одной стороны, меланхоличная и тёмная – с другой.

Гермес

Мы загружаемся в один из внедорожников ЦРУ, и за всё время дороги никто не роняет ни слова. Мы лишь делаем быстрый звонок Аполлону, чтобы убедиться, что они тоже уже собрались и выдвинулись. Мы стартуем из двух противоположных точек: нам ближе, но они тоже успеют ко времени.

Праздничные хэллоуинские пробки совсем не облегчают задачу, но, судя по всему, Тимос искренне верит, что если он продолжит крыть всё вокруг отборной матерщиной, машины магическим образом раздадутся в стороны.

Спустя полчаса мы пересекаем черту Уоллингфорда. Поскольку это небольшой городок, движения здесь куда меньше. Навигатор заводит нас на глухую, плохо освещённую улочку с вереницей закрытых лавок и опущенных металлических жалюзи.

Я мгновенно соображаю, куда именно хотел нас заманить Уран.

Слева от нас, по правую сторону тротуара, возвышается старый театр с разбитой вывеской – вид у него такой, будто он заброшен уже не одно десятилетие. Мрачное предчувствие липким холодом оседает внутри – особенно из-за выбора локации, которая… слишком уж перекликается со мной.

Главный вход заколочен, здание закрыто для публики, но Тим с ходу соображает, что нам нужно зайти с заднего двора. Мы продвигаемся гуськом, зажав Хелл и Тейю в центр колонны.

Небольшая перекошенная дверь с пыльным стеклянным окошком приглашает нас внутрь. Тимос вышибает её ударом ноги – абсолютно не обязательным, к слову.

– Осторожно, – шепчет он, прежде чем шагнуть в темноту.

Мы тут же проваливаемся в старые закулисные коридоры, утопающие во тьме. Осколки стекла и гнилые деревянные половицы под ногами затрудняют каждый шаг. От стен несёт плесенью, по углам висит вековая паутина, а в воздухе кружат тучи пыли, заставляя меня закашляться. Единственный источник света – два прожектора, направленные на сцену; они-то и позволяют нам разбирать дорогу.

Вместо того чтобы подниматься прямо на подмостки, мы обходим их сбоку и спускаемся по разбитым ступеням прямо в зрительный зал. Я насчитываю как минимум тридцать рядов красных кресел, утопающих в полумраке. У некоторых отсутствуют сиденья, другие покрыты пятнами и сломаны.

Когда мы поворачиваемся к сцене, моё сердце останавливается.

Как и дыхание.

– Что за чёрт… – шепчу я.

– Что это за херня?! – следом вышибает Тим, куда менее изящно и держа руку наготове у второго ствола.

На самой верхотуре сцены возвышаются три греческие колонны – белые, полированные, с пышно украшенными золотом капителями. У основания двух из них привязаны два человека: на их головы накинуты мешки, а сами они облачены в одинаковые широкие чёрные худи, призванные скрыть фигуру и личность.

В мёртвой тишине неожиданно раздаётся голос. Он доносится откуда-то сверху, из района балконов. Звук усилен микрофоном и искажён каким-то прибором.

– Добро пожаловать. Занимайте места и подождём остальных, прежде чем начать представление.

Когда прибывает остальная часть семьи, колонну возглавляет Лав. Она уверенно держит пистолет перед собой, сканируя каждый угол зала в поисках потенциальной угрозы. Сразу за ней шагает Аполлон; он смотрит на неё с видом человека, которому до смерти хочется отодвинуть её в сторону и закрыть собой.

Прибыли все без исключения, включая Ниса и даже Зевса, которого перетащили через разбитые ступени прямо вместе с инвалидным креслом.

– Опустите оружие, агент Лиакос, – гремит голос сверху. – Сложите его рядом со стволами вашего брата. Живо.

Лав ищет взглядом Тима, и тот кивает с глухим ворчанием. Он был далеко не в восторге от необходимости расстаться со своими пистолетами. Со всеми. Господи, они у него всё не кончались и не кончались. Это было похоже на один из тех фокусов, где фокусник вытягивает из пальца бесконечный цветной шарф.

– Что здесь происходит? – Единственным, кому хватает наивности спросить об этом, оказывается Лиам.

Афина, скрестив руки на груди, выбивает короткий смешок: – Хейвен снова покажет нам сиськи?

Аполлон заставляет их заткнуться, указывая на сцену. В тот миг, когда все поворачивают головы и выхватывают взглядом три греческие колонны с двумя связанными фигурами, в зале воцаряется жуткая тишина, которую бесцеремонно нарушает наблюдающий за нами незнакомец:

– Рассаживайтесь по креслам, пожалуйста. Представление должно начаться, и… если вы думаете выкинуть какой-нибудь трюк или сжульничать, имейте в виду: вы в окружении снайперов.

На этот раз его голос звучит ближе – откуда-то слева от меня.

Пока до меня доносится глухой шум шагов по полу, я дублирую только что сказанное для Локи: тот считывает мои губы и кивает.

Таинственная фигура поднимается на сцену театра. На её лице – глянцевая белая маска с двумя микроскопическими прорезями для глаз и нарисованным открытым ртом. На ней чёрный балахон с накинутым на голову капюшоном.

Фигура разводит руки в стороны: – Добро пожаловать! Эта игра называется Апотимпанизм.

Я подаюсь к Локи, не в силах повторить это вычурное название.

– Общество в Древней Греции опиралось на два ключевых столпа: стыд и вину. Им правил страх перед судом богов и осуждением сограждан, передававших из поколения в поколение «героические» ценности. Эти ценности, будучи усвоенными, укрепляли чувство принадлежности к общине, блокируя негативное или «антигероическое» поведение, – вещает голос.

Повернувшись к Локи с намерением кратко пересказать услышанное, я замечаю, что Лав уже опередила меня: она проворно переводит каждое слово на жестовый язык.

Незнакомец начинает мерно шагать взад-вперёд по заброшенной сцене:

– Апотимпанизм являлся одной из форм смертной казни в Афинах. Его применяли к самым опасным преступникам: изменникам, святотатцам и убийцам – особенно к тем, кто бросал вызов богам или общественному порядку. Жертву прибивали к доскам, и смерть наступала медленно и мучительно – от истощения, жажды и лишений.

Я с трудом сглатываю слюну: – Прелестно.

– Нашим игроком, разумеется, становится Гермес, – продолжать вещать ведущий, а затем указывает на меня театральным жестом. Его рука обтянута белой перчаткой, а пальцы едва заметно шевелятся, зазывая меня подняться.

После короткого колебания я вздыхаю и поднимаюсь на ноги. При этом движении я чувствую, как пальцы Локи на миг касаются моей руки – едва ощутимым, коротким импульсом.

По боковой лестнице я поднимаюсь на сцену и замираю, когда маска делает мне знак остановиться.

– Кто ты такой? – спрашиваю я.

Тот лишь пожимает плечами: – Всего лишь мастер игры, никто важный. Тебе стоит спросить, кто… она. – Он вытягивает руку вперед, указывая в точку высоко над балконами зрительного зала.

Прожектор вспыхивает, выхватывая из тьмы новую фигуру. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть женское лицо с суровым выражением и белым каре. Впрочем, любые внешние детали теряют значение в ту секунду, когда она поднимает руки и демонстрирует то, что держит: лук с заправленной стрелой.

– Немезида, – поясняет мастер. – Греческая богиня карающего правосудия, мести и божественного возмездия. Её имя происходит от греческого глагола némo, что означает «распределять» или «воздавать», и символизирует её роль в восстановлении баланса и наказании за излишества – особенно за гордыню и заносчивость.

Немезида спускает тетиву, и стрела, уже зафиксированная в позиции, пулей летит в нашу сторону. Мастер игры держит руки широко разведёнными. Стрела вонзается ровно в его левый рукав, заставляя наблюдающую за этим семью сдавленно ахнуть.

– Снайперская точность, – говорит он. Затем приподнимает балахон, демонстрируя руку – на ней нет ни единой царапины.

– Что за клоунада, – комментирует Тимос; его взгляд непрерывно метается между сценой и тем местом, где его заставили сбросить арсенал.

– Однако трём людям, привязанным к колоннам, подобное милосердие не грозит. Немезида не промахнётся и вонзит стрелы прямо в их сердца, если Гермес проиграет эту игру.

– Так объясни мне, сука, как играть, и завязывай с этим дешевым балаганом! – шиплю я.

Незнакомец закидывает голову назад и разражается хохотом. Голос выходит искажённым, почти визгливым, заставляя меня зажать одно ухо.

– Шоу только начинается, Гермес! Не бойся, будет весело. Настолько весело, что мы решили дать тебе напарника по игре, с которым ты сможешь консультироваться. Кого-то, кто крайне близок к театральному искусству, знаешь ли…

Я вижу, как лицо Хейдеса каменеет.

– Дионис был также покровителем театра и драматических представлений. Великие Дионисии, проводившиеся в его честь, являлись главными театральными празднованиями древних Афин, где ставились трагедии и комедии.

Нис, сидящий во втором ряду, замирает с флягой вина в руке на полпути к рту: – Чего?

– Дионисос, поднимись на сцену. Ты будешь единственным и неповторимым советником своего двоюродного брата Гермеса на протяжении всей игры. Твоё слово не станет окончательным, но ты сможешь помогать ему принимать решения.

– Зашибись, как раз тот самый бухой долбоёб, который ни хрена не соображает, – бурчу я себе под нос.

Тим сгребает Ниса за отвороты пиджака и поддёргивает его с кресла – разумеется, под яростные вопли моего кузена: – Это костюм Prada, легавый! Не мни мне шмотки!

Он высвобождается из его хватки и направляется к нам сплошной шатающейся походкой. Оказавшись со мной бок о бок на сцене, он принимает скучающий вид:

– Ну и в какую игру играем, замаскированная залупа?

За спиной мастера игры то, что осталось от театрального занавеса, слегка колышется, и я выхватываю взглядом четыре разные пары обуви. На сцену ступают четыре новые фигуры – стук их подошв по деревянному полу остаётся единственным звуком, оглашающим зал, пока не воцаряется тишина.

– Это наши актёры. Двое мужчин и две женщины. Они будут меняться от сцены к сцене. Впрочем, их реальный пол не всегда будет совпадать с полом персонажа, которого они изображают, – поясняет мастер игры.

На всех четырёх актёрах надеты одинаковые маски: матово-белые у мужчин и чёрные у женщин; длинные волосы двух женских фигур позволяют легко отличить их от мужских. Одеты они в такие же чёрные балахоны, как и мастер игры.

– Феспид и Протей, – объявляет он, и двое мужчин синхронно кланяются. – Феспид из Икарии, согласно традиции, считается самым первым актёром в истории. Говорят, именно во время празднеств Дионисий он первым выделился из хора, изобретя саму суть актёрства и форму декламации.

Феспид делает шаг вперёд, давая публике возможность рассмотреть себя. Непослушные каштановые кудри спадают сверху на его маску.

– Протей, – продолжать ведущий, и двое актёров меняются местами. – Протей был морским божеством, известным своей способностью менять облик – подобно тому, как актёр меняет личины в зависимости от роли. Его дар к трансформации делает его фигурой, символически связанной с искусством перевоплощения.

После прощального поклона двое отступают в сторону, уступая место женщинам.

– Среди девяти муз – божеств греческой мифологии, дочерей Зевса и Мнемосины, считавшихся вдохновительницами искусств и наук, – перед нами Талия и Мельпомена.

Та, что, как я полагаю, изображает Талию, заходится в грациозном пируэте, и её светлые волосы взметаются вокруг вслед за движением.

– Талия была музой комедии и буколической поэзии, тогда как Мельпомена покровительствовала трагедии. – У последней прямые, острые чёрные волосы до подбородка, а передвигается она подчёркнуто неестественными, топорными движениями.

Все четверо отбивают театральный поклон, прежде чем отойти в сторону после представления.

Я не удерживаюсь от сокрушённого, недоверчивого фырканья: – Что, Уилл Смит и Брэд Питт не вписались в ваш бюджет?

Нис пихает меня локтем в бок: – Обожаю Уилла.

– Всего будет разыграно три различных секрета «Пандоры», – игнорирует нас мастер игры. – Как только закончится очередная сцена, тебе, Гермес, нужно будет определить, кто именно является её прототипами. Если ты угадаешь людей, стоящих за этим секретом, ты спасёшь одного из тех, кому грозит смертная казнь. – Он указывает на три греческие колонны. – Если же ошибешься, Немезида вонзит стрелу прямо им в грудь. Один правильный ответ спасает одного человека, выбранного случайно. Его имя ты узнаешь только в самом конце.

У меня не остаётся времени ни на ругань, ни на истерику, ни на очередную театральную выходку. Новое, кошмарное осознание мёртвой хваткой цепляется за мой разум.

– Но ведь одна из колонн пустует, – шепчу я.

За этим следует тихий смешок; он липнет к моей коже и превращает мои догадки в непреложный факт.

– Мы заполним её с помощью нашей публики.

Глава 50. АПОТИМПАНИЗМ

В Древней Греции верили, что театральная маска позволяет актёру воплотить божество или героя. Через голос и жест бог словно обретал плоть: сцена превращалась в священный ритуал, а актёр – в проводника божественной воли.

Гермес

Мои глаза мгновенно мечутся между двумя рядами партера, занятыми нами, и судорожно скользят с одного лица на другое. Кузены, братья, друзья… и один человек, который не вписывается ни в одну из этих трёх категорий, но которого я пока не знаю, куда причислить.

– Ты совсем из ума вы… – орет Зевс, но Гера в секунду затыкает его, сжимая его плечо и что-то быстро шепча на ухо. Мой кузен затихает, но его челюсть сжата настолько яростно, что, кажется, сейчас треснет.

За исключением него, никто больше не пытается проронить ни слова или затеять протест. Мы уже ко всему привыкли. Если очередная игра требует, чтобы кто-то из нас принял участие с риском сложить голову, значит, нам остаётся лишь покориться и шагнуть в неё. Спорить бессмысленно – это лишь пустая, никчёмная трата времени.

– Не волнуйтесь, я избавлю Гермеса от ответственности делать этот выбор своими руками. Мы вытянем случайный номер. И человек, сидящий на соответствующем кресле, поднимется сыграть с нами, – вещает ведущий.

Каким-то образом эта процедура отбора помогает мне хотя бы немного расслабить одеревеневшие мышцы. Одной тяжестью меньше. Хочется в это верить.

Мастер игры неторопливо прохаживается по сцене, поглаживая взглядом кресла, сцепив руки за спиной: – Почему бы нам не взять номер… десять? – Он заходится смехом и поворачивается ко мне. – Десять, именно так. Кто у нас восседает на кресле номер десять?

Десять.

В моей голове тревожным воплем вспыхивает предупредительный сигнал. Но он слишком далеко, и я никак не могу взять в толк, почему он скребётся изнутри и требует внимания. Впрочем, мне стоит сосредоточиться на игре.

– Везёт же как собаке, сука, нет! – выкрикивает Аполлон ровно в тот момент, когда Лав поднимается с места. – Нет, только не она. Я пойду вместо неё.

– Я понимаю, что все любят зубоскалить на тему того, что ты выставляешь себя Иисусом, а эти колонны на сцене – самое близкое к римскому распятию, но… Мне кажется, это перебор, – глумится мастер игры.

– Ах ты, сука… – шипит Аполлон, подаваясь вперёд всем телом, будто готовый в секунду рвануть и разорвать его на куски.

Хейдес мёртвой хваткой вцепляется в его предплечье, пытаясь всеми силами удержать на месте.

– Я пойду вместо неё, – подхватывает Тимос, уже делая шаг в сторону сцены.

Его останавливает глухой выстрел, ушедший прямо в потолок. Тим замирает как вкопанный, инстинктивно пытаясь нащупать оружие для защиты, которого у него больше нет.

– Ты у нас не номер десять, Тимос. Сядь на место и не дёргайся, иначе сдохнешь прямо здесь, – отрезает мастер игры. Он протягивает руку в белой перчатке: – Агент Лав, поднимайтесь к нам, смелее.

Кудрявая шевелюра Лав продвигается вдоль ряда кресел. Аполлон всё ещё стоит на ногах и провожает её взглядом с такой раздирающей болью, что я вынужден отвернуться – настолько это интимно и невыносимо. Она проходит мимо его брата, который слегка касается её плеча, прежде чем вернуться на место, и поднимается на сцену.

Из-за занавеса выныривает ещё одна фигура в маске и ведет её к третьей колонне, где прикручивает её ремнями и тросами, предварительно накинув на неё балахон. Когда софиты гаснут, я соображаю, что они меняют порядок колонн, чтобы запутать новоприбывшую с теми, кто уже зафиксирован на сцене.

Когда тухнет и остальной свет, погружая весь театр в непроглядную тьму, моё тело содрогается. Я слышу глухой стук подошв по деревянному настилу сцены, приближающиеся шаги, шорох раздвигаемого занавеса.

В ту секунду, когда они замирают, единственный прожектор выхватывает из тьмы золотистый луч.

В центре сцены стоят двое. Феспид и Протей. Они застыли друг напротив друга.

– Что, блядь, значит «она знает»?! – рявкает Феспид, заставляя меня вздрогнуть. Его голос раскатистым эхом ударяется о стены.

Протей отступает на два шага назад: – Отец, я сам без понятия! Но она сказала мне вещь, которая не оставляет сомнений. Она знает, что Гермес завязан в этом.

Феспид начинает судорожно метаться взад-вперёд, опустив голову к полу и нервно терзая подбородок: – Чёрт… Чёрт возьми! Мы не можем этого допустить!

– И что мы должны…

– Она должна умереть. Немедленно. Ты должен кончать её!

Протей, кажется, деревенеет на месте. Он выдавливает из себя какие-то невнятные слова, прежде чем сделать глубокий вдох: – Она моя дочь. Как я могу её убить?

Феспид отмахивается быстрым, пренебрежительным жестом: – Афродита и Хейдес – самые расходные фигуры. Её уход никто не заметит.

У меня перехватывает дыхание.

Моё сердце останавливается.

А затем разлетается на миллионы кровавых осколков. Я буквально чувствую, как оно истекает кровью внутри груди, пробитое сотнями крошечных острых щепок, которые впиваются глубоко в плоть. Они выбивают из меня весь воздух. Они заставляют меня согнуться пополам от этой адской, невыносимой боли.

Нис, кажется, всё понимает: он сгребает меня за руку и насильно выпрямляет, хоть сам находится в полубессознательном состоянии.

Это – постановка того самого секрета, о котором нам рассказал Локи всего пару дней назад. Это обязан быть он, других вариантов просто нет.

Хорошая новость заключается в том, что я смогу спасти одного из привязанных к колонне, а плохая – в том, что абсолютно все наши худшие догадки оказались правдой. Судьба Афри была предрешена ещё до того несчастного случая на крыше.

– Я не могу уби…

– Ты обязан! Никто, кроме нас, не должен знать о «Пандоре»! Никто из семьи! – рявкает Феспид, совершая резкий рывок к Протею. Он сгребает его за горло и швыряет на пол, заставляя его спину врезаться в доски с глухим ударом.

– Но она же моя дочь! Мы можем заставить её молчать! Мы можем…

– Она не будет молчать, ты прекрасно это знаешь! Она должна сдохнуть. Я хочу, чтобы ты её убрал, иначе за дело возьмусь я, и поверь – я не буду церемониться!

– Я не могу! – визжит тот, кто, как я уже точно знаю, изображает Кроноса. – Я не могу убить собственную дочь, отец! Не могу…

– Она всего лишь девчонка, пустое место! Мы заведём себе другую! Но эта должна исчезнуть, ты меня понял?! Она должна…

Одним рваным рывком я вырываюсь из хватки Ниса и вылетаю вперёд. Мой мозг абсолютно затуманен, за моими действиями нет ни капли логики. Я знаю лишь одно: этому дерьму должен прийти конец.

В секунду я сшибаю Феспида с Протея и впечатываю его в настил. – Хватит! – ору я, и мой срывающийся на навзрыдный плач голос только сейчас даёт мне понять, что я реву как отчаявшийся младенец. – Я понял, кто они! Я могу сказать! Завязывайте с этой хернёй, я больше не могу! Прекратите!